Глеб

Как чувствовал, что не зря приказал своим людям поставить прослушку в квартире Натали. Для ее безопасности, а не для контроля.

Когда мне сбросили разговор между ее матерью и слизняком-мужем, у меня едва искры из глаз не посыпались. Эти двое на полном серьезе обсуждали, как сделать мою женщину беременной. Мою Наталку! Да они охренели!

Это чтобы она никуда от мужа не делась. Причем теща оказалась той еще стервой. Вместо того чтобы поддержать дочь, она поддерживала ее неудачника-мужа. Сначала его очень мягко, буквально по-матерински, распекала, а потом стала давать советы, как вернуть блудную дочь в лоно семьи.

Никогда не понимал таких дам. В общем, с тещами мне не везет. Нет у моих детей бабушек, кроме бабы Ани.

— Макс, за старшего, а я за тетей Натой, — бросаю сыну и, на ходу натягивая куртку, направляюсь к выходу.

— Па, у вас с ней серьезно? — Макс смотрит не мигая, пристально и выжидательно.

— Очень серьезно, Максюха, — отвечаю честно. Я всегда честен со своими детьми. — Ты против?

— Не, она классная. И к мелким не лезет, только смотрит и улыбается. Ты тоже на нее смотришь, — заканчивает он ехидно.

— И как я смотрю? — подхватываю с тумбочки ключи и надеваю кроссовки.

— Словно хочешь ее съесть! — Макс показывает большой палец. — Одобряю!

Хмыкаю и выхожу.

И так всегда, если женщина мне нравится, то я не тяну. Присваиваю сразу. Безоговорочно и окончательно. Так было и с прошлой. А ведь меня предупреждали, советовали не спешить, ба вообще была против Анны. Но я, как упоротый бык, несусь на красную тряпку. Плевать на все. Моя женщина и точка!

И не жалею о прошлом. Как бы там ни было, а у меня теперь есть наследники. Свою жизнь без них не представляю. Дети принесли смысл в мое существование. Ради их будущего пашу, как ломовая лошадь.

А женщина будет. Уже есть. Осталось только ей об этом сообщить.

Я единственный ребенок в семье, и, когда родителей не стало, мне пришлось очень тяжело. Не с кем было разделить горе и боль. Поэтому еще тогда, в свои пятнадцать, я решил, что у меня будет много детей.

Так что Нате Палне придется родить еще минимум двоих. Пять — это хорошее число, я считаю. Главное, не затягивать с этим делом. Вот прямо сегодня и займемся.

Дверь мне открывает худощавая мегера в очках. И взгляд сразу же недоброжелательный и подозрительный.

Окидывает меня презрительным взглядом. Поджимает тонкие губы. Вид мой ее явно не впечатлил. Спортивные штаны, белая футболка, расстегнутая на треть кожаная куртка, кроссовки. Ее взгляд цепляется за татуировку на шее. Дамочка кривит рот.

— Вы явно ошиблись адресом. В этой квартире живут приличные люди. Бандитский притон в другом месте!

Пытается захлопнуть двери, но не успевает.

— Я к Нате, — нагло отодвигаю ее в сторону и прохожу внутрь.

— Я вызову полицию! — шипит она мне в спину.

— Вызывайте.

Сжимаю челюсти. Таких дамочек нужно сразу ставить на место. Главное, помнить, что дочь и мать — это не одна личность. Это разные люди.

Слышу дрожащий голос Натали и спешу на помощь. Вижу ее одновременно удивленный и радостный взгляд. Прижимаюсь к ее губам, обхватив затылок ладонью, не давая отстраниться и опомниться. Целую так, будто имею на это полное право.

Охренительно сладкая.

Хочу ее. Но нельзя. Отстраняюсь. И замечаю злой и затравленный взгляд ее бывшего.

Ревность сменяется самцовым чувством гордости и превосходства. Смотри, слизняк, эта женщина теперь моя.

Тут же возникает толпа фривольных картинок.

Так, Артемьев, соберись!

Но собраться не выходит, по голове словно обухом ударяет мысль, что сегодняшнюю ночь Натали будет спать со мной под одной крышей…

Решение забрать Нату из этого дома приходит спонтанно, стоит мне увидеть ее мать. Доконают они мою девочку. А она чуткая, ранимая. Не главбух, а цветочек оранжерейный. Как только на должности столько лет удержалась? У нас в бухгалтерии те еще акулы работают.

А потом слышу слова, от которых хочется придурковато улыбаться. Ей во мне все нравится. И так тепло становится на душе…

Выпроваживаю Натали собираться, а сам поворачиваюсь к застывшей в немом негодовании будущей теще.

— Антонина Петровна, полагаю? Мы с вами разговаривали по телефону.

— Вы тот самый Глеб, который увел из семьи мою дочь! — обвиняет она меня. — Это недопустимое поведение. Натаниэлла никуда с вами не поедет!

— Натали признана судом недееспособной? — уточняю серьезно.

— Что такое вы говорите? — возмущается мегера.

— Она несовершеннолетняя, немая и не может озвучить свои мысли и желания?

Мать Наты уже понимает, к чему я клоню, и пытается прорваться в спальню к моей девочке. Но я начеку. Загораживаю дорогу и поворачиваюсь к мужчине.

— Адвокат свяжется с тобой в понедельник. Можем разойтись мирно. Квартира и все, что в ней, остается Натали, ты забираешь машину и сваливаешь к любовнице.

— Это неприемлемо! — цедит он.

— Значит, не получишь ничего, — улыбаюсь хищно.

— Да как вы смеете распоряжаться в чужом доме! Вас не касается личная жизнь моей дочери! — опять встревает теща и хватается за грудь.

Да, не везет мне…

— Как раз меня она и касается, — говорю ласково. Лицо Антонины Петровны идет красными пятнами. — У вас проблемы со здоровьем? Вам плохо? Вызвать скорую?

— Не надо, — шипит она.

— Знаете, дорогая теща, — говорю задумчиво. — Иногда пожилые люди не осознают проблем с личным здоровьем. Им кажется, что они молоды и полны сил. И тогда приходится быть жестким. Отправить на принудительное обследование и лечение в хороший, дорогой частный медицинский центр. А у меня как раз есть связи в таком учреждении, — заканчиваю я радостно. — Мы вас вылечим!

Из комнаты выходит Натали. За собой тянет большой чемодан на колесах. Перехватываю ручку одной рукой, а второй обнимаю Нату за талию.

— Нам пора.

Не давая Натали слова сказать или опомниться, веду ее на выход.

— Натаниэлла! — слышу гневное в спину.

Поворачиваюсь.

— Возвращайтесь домой, теща драгоценная. А ты, Макар, освобождай квартиру. До суда и раздела имущества здесь никто не должен проживать.

Натали хочет что-то сказать, но я не даю ей это сделать. Вывожу на площадку.

— Шлюха! — летит в спину.

Ната дергается, как от пощечины. Я вызываю лифт и, сунув ей в руки смарт-ключ от машины, возвращаюсь в квартиру.

Бью без замаха. Коротко и зло. Недоносок падает.

— Еще одно оскорбление в сторону моей женщины, и ты труп, — говорю холодно.

Киваю застывшей с открытым ртом теще и ухожу, тихо прикрыв дверь.

Ната мнется у машины, двумя руками вцепившись в чемодан. Молча гружу его в багажник, потом подсаживаю ее в салон. Машина у меня высокая, так что есть лишний повод потискать мою ромашку.

— Глеб, мне так стыдно за маму…

— Надеюсь, ты не в нее? — шучу я.

— Нет. Я на папу похожа, — серьезно говорит она. — Спасибо. Сама бы я не решилась переехать. — Вздыхает. — Я сегодня у подруги переночую, а завтра найду квартиру.

— Поживешь у меня. И это не обсуждается.

— Но это неприлично, — лепечет она.

Ну точно ромашка. Другая бы на ее месте руками и ногами вцепилась в это предложение. Прелесть, а не девушка.

— Неприлично быть такой скромницей, — улыбаюсь довольно, представляя сегодняшний вечер.

Натали

Все происходит так стремительно, что в себя прихожу только в салоне джипа. Боже, как я смогла? Как решилась на такой отважный шаг?

Сижу и улыбаюсь, как идиотка. Все же мама права, я сошла с ума.

— Чему улыбаешься?

Глеб берет мою руку и на мгновение прижимает к своим губам. По телу бегут мурашки, щеки краснеют. Это так непривычно и очень интимно.

Макар никогда не целовал мне руки, говорил, что это пережиток прошлого.

— Я впервые в жизни пошла наперекор маме, — тараторю, чтобы скрыть смущение. — Оказывается, это так здорово! — Тут мне становится стыдно за свое детское поведение, и я зачем-то начинаю оправдываться. — Я ее очень люблю, но иногда ее бывает слишком много. Она властная женщина, всю жизнь проработала в школе, привыкла всех поучать, а у меня не всегда хватает сил сказать ей «нет».

— Властная — это моя ба, а твоя мать — токсичный вампир. Натуральный токсик. Таким людям, как она, нужно всегда давать твердый отпор. Но мы с этим справимся.

— Мы? — мне кажется, что я ослышалась.

Он ведь шутит, да?

— Ты еще не поняла? — поворачивается ко мне Артемьев. Смотрит так серьезно, что я забываю, как дышать. — Я тебя выбрал и больше не отпущу. Разведешься и сразу поженимся. Родишь мне еще двоих малышей. Девочек хочу, на тебя чтоб были похожи. Учти, у меня крайне серьезные намерения.

Он отворачивается и смотрит на дорогу. А я сижу, словно меня чем-то тяжелым огрели, и не могу уложить в голове то, что услышала. Может, мне показалось?

— Что ты сказал?

Получается хрипло и жалко. Откашливаюсь и повторяю более требовательно:

— Что значит поженимся? А я? А мое мнение?

— Скажи еще, что ты против.

Артемьев на меня так и не смотрит, но я вижу, как кривятся его губы в сдерживаемой улыбке.

— Издеваешься?

Мне хочется его ударить, чтобы прекратил ухмыляться.

— Если это шутка, то она злая.

— Какая шутка, ромашка? Я очень серьезен. Заедем в кондитерский, я Максу торт обещал.

Он ловко уходит от темы, и меня это радует. Не готова я сейчас к таким потрясениям. Это ведь можно расценивать как предложение? Меня только что в этакой грубоватой манере позвали замуж?

Скорее, поставили перед фактом…

Видно, на моем лице что-то отразилось, потому что Глеб паркуется возле небольшой кондитерской и всем телом поворачивается в мою сторону.

— Не пугайся. Просто я не люблю все эти условности. Зачем они взрослым людям? Но если хочешь, будет и кольцо, и предложение, и платье белое. Все, как положено.

— Хочу! — говорю быстро и тут же поправляюсь: — Предложение и кольцо хочу! Платье и свадьбу не надо. Ой!

Я это вслух сказала? Стыдобища! А еще хочу признание, потому что сама я, похоже, по уши влипла в этого мужчину.

Но вместо признания получаю страстный и горячий поцелуй. Такой, что пальчики на ногах поджимаются и внизу живота образуется вакуум. Я готова растечься лужицей по салону…

Да я вообще готова отдаться Артемьеву прямо здесь и сейчас. Какое счастье, что я в куртке, а замок на ней в сидячем положении не расстегнуть. Он заедает на изломе.

— Идем за тортом? — шепчет мне в губы этот невыносимый мужчина. А в глазах самодовольный огонек. Понимает, как на меня действует, наглец! — Сладкое — детям, а нам — шампанское…

— Только не шампанское!

Плохие у меня с ним теперь ассоциации.

— Тогда вискарик?

— Вино, только вино!

— Уговорила.

Как, оказывается, может быть все просто. Макар бы ни за что не согласился. Да он бы и не спрашивал. У него в голове четкий стереотип — для праздника только шампанское!

Артемьев выходит первым, я тоже открываю дверь со своей стороны и сталкиваюсь с недовольным взглядом. Что опять не так?