Натали

Артемьев ждет нас в кухне. Он стоит спиной ко мне, глядя в окно. Замираю, испытывая странное волнение и исподтишка любуясь широкими плечами, обтянутыми голубой водолазкой, а еще — светлыми, зауженными книзу спортивными штанами… и тем, что они облегают.

Залипаю.

Какое все же шикарное тело. Сглатываю и стесняюсь своего откровенного восторга. Хватит слюни пускать. Не твой уровень, Серова!

— Доброе утро, Глеб Викторович…

— Прекращай выкать, — раздается недовольный голос, но мужчина не поворачивается. — Просто Глеб. Запомнила?

— Как скаже… те, скажешь, Глеб, — исправляюсь быстро.

Оказывается, это совершенно не трудно, называть его Глебом. И имя ему удивительно идет. Надежное, резкое, как выстрел, и очень мужское.

— Вот и хорошо, — вздыхает он и начинает медленно поворачиваться всем телом. — Только не смейся, — говорит глухо, и я, наконец, вижу его лицо.

Несколько секунд смотрю на зеленую кошачью морду и хихикаю, потом еще раз и все же не выдерживаю, заливисто смеюсь.

— Прости, не удержалась!

Ну как тут можно удержаться, когда кто-то умелой рукой нарисовал зеленкой на брутальном лице бизнесмена кошачьи усы и нос?

Артемьев тяжело вздыхает, а потом идет к кофеварке.

— Глеб, тебе нельзя кофе! — тут же раздается заботливый голос, и девушка, которая не пускала меня в дом, заступает мужчине дорогу.

Он кривится.

— Я для гостьи. — Игнорируя ее слова, Артемьев достает уже знакомую мне синюю чашку. — Ната, это Вероника. Она медсестра и следит за здоровьем детей, пока у нас карантин.

Мы с неприязнью киваем друг другу. Замечаю, какие взгляды эта медсестра бросает на Глеба, и мне это не нравится.

С ума сошла, Серова? Ты что, ревнуешь?

Да, ревную. Имею я право влюбиться? Я почти свободная молодая женщина, могу себе позволить в мечтах все, что угодно, даже такого недосягаемого для меня мужчину. Я же не по-настоящему.

— Пойду к малышам, пока вы работаете. И, пожалуйста, не нарушай диету, — говорит она строго и, бросив на меня предупреждающий взгляд, уходит.

— Что за диета? — тут же спрашиваю, усаживаясь на барный стул у стойки.

— Гастрит обострился, — кривится Глеб. — У меня бывает, ничего страшного, но Вероника подняла панику. Ты же знаешь эти частные медицинские центры? Им лишь бы в счет побольше нулей добавить.

Мужчина непринужденно улыбается, ставя передо мной чашку с ароматным крепким кофе, а я опять хихикаю. На его брутальном лице кошачья маска смотрится ну очень смешно.

Артемьев укоризненно качает головой и достает с верхней полки жестяную коробку, на которой изображен сельский пейзаж.

— Запрещенка, — заговорщицки шепчет он, открывая пачку дорогущего бельгийского шоколада. — Мелким нельзя, приходится прятать.

Я, щурясь от удовольствия, ем шоколад, запивая его кофе, и наблюдаю за хмурящимся Артемьевым. Он изучает привезенные мной документы, а я исподтишка любуюсь им.

Мне нравится все, что я вижу под кошачьей маской. Хмурая морщинка на лбу, сведенные вместе брови, шрамик у левого виска, внимательный взгляд, острые скулы, волевой подбородок. Взгляд скользит ниже на широкие плечи и торс, обтянутый голубой водолазкой. Через тонкую ткань видны очертания груди, и это отчего-то вызывает тянущее чувство внизу живота.

Артемьев бросает на меня быстрый взгляд, и я смущаюсь, как малолетка, пойманная за разглядыванием порнографических картинок. Утыкаюсь носом в пустую чашку. Раздается короткий самодовольный смешок. Если он скажет хоть слово, уеду!

— Будешь сегодня моим помощником, Ната Пална, — наконец говорит он и поднимается. — За мной!

Тут мне бы отказаться, соврать, что у меня планы, важная встреча, голова болит, но вместо этого я иду за Артемьевым наверх.

Мы поднимаемся на второй этаж. Небольшой светлый холл, в который выходят четыре двери. На каждой из дверей забавная картинка с надписью. Читаю вслух.

— Михась, Марушенция, Максюха, Глебыч. Какая, однако, у вас богатая фантазия.

— Это Макс, — поясняет Глеб, бросая быстрый взгляд на двери. — Он довольно сносно рисует.

— Сносно? — возмущаюсь я. — Да у него талант!

— Чтобы стать хорошим художником, таланта недостаточно, — парирует Глеб. — Еще нужны усидчивость и трудолюбие. А с этим у Макса пока проблемы. Ему больше нравится в рейды ходить и гасить монстров.

— Тогда ему дорога в гейм-дизайн.

— Мы об этом думаем.

На двери Машиной комнаты нарисована хитрющая лисичка, у Миши — упрямый бычок, у самого Макса — китайский дракон, а у отца семейства — оскаливает клыки готовый к прыжку тигр.

Дверь Машиной комнаты приоткрыта, из-за нее слышны голоса. Глеб приостанавливается, прислушиваясь. Я тоже с любопытством «грею уши».

— Ты ведь хочешь быть красивой, когда вырастешь? — ласково воркует Вероника. — Надо мазать прыщики, чтобы шрамов не осталось.

— Хочу, чтобы папа мазал! — ноет девочка.

— Папа сейчас занят важными делами, он работает. Папа у вас один, он не успевает быть со всеми. А я здесь, чтобы ему помогать.

— Не хочу!

— Маша… — Голос Вероники становится приторно сладким. — Давай поиграем? Я буду твоя мама, и я вместо папы…

Артемьев резко распахивает двери. Я не вижу его лица, но уверена, что он взбешен.

— Что за проблемы? — говорит он спокойно-спокойно. — Машенция?

Он подхватывает ноющую Машу на руки и садится с ней на кровать, при этом глядя на Веронику с нехорошим прищуром. Та быстро подает ему бутылек и ватную палочку и бесшумно выходит из комнаты, бросив на меня ненавидящий взгляд, словно это я только что пыталась манипулировать ребенком.

Пока Артемьев воркует с дочерью, я рассматриваю комнату маленькой лисички. Все в веселых желто-оранжевых тонах. Кровать с бортиком накрыта ярким покрывалом, имитирующим лоскутное одеяло. Невысокий столик для рисования, стеллажи с книгами и игрушками, мягкий оранжевый ковер, на стене постеры с мультяшными принцессами. Вдоль одной из стен раздвижной шкаф и открытая дверь в санузел.

Маша позволяет обработать прыщики и, чмокнув Глеба в нос, убегает в соседнюю комнату играть с братьями, а мы поднимаемся еще на один пролет лестницы.

Глеб молчит и хмурится, я тоже ничего не говорю. Ощущаю себя чужим человеком, подсмотревшим интимную жизнь соседей. Неловко вышло.

Но какова эта Вероника! Пытается через детей подобраться к их отцу. Наглая малолетка!