ГЛАВА 77

Janua 1790

ХЕЛЕНА СИДЕЛА В ПОСТЕЛИ, пересчитывая пальчики на руках и ногах у дочери, разглядывая крошечные ноготки и приплюснутый профиль. Лила втерла верникс как следует и с опытной быстротой запеленала ребёнка, прежде чем снова отдать её Хелене.

Спутанные каштановые волосы уже начали подсыхать и вставали мягкими хохолками вокруг нежной головы.

— Похоже, волосы мои, — сказала Хелена, подняв взгляд с улыбкой.

Каин стоял так далеко от неё, как только мог, не направляясь к двери.

Она уставилась на него в недоумении. Последние недели он почти не отходил от неё, а сейчас выглядел так, будто его загнали в угол.

— Каин... подойди, посмотри на неё.

Он сглотнул.

— Хелена...

— Это твоя дочь.

На челюсти у него дёрнулась мышца.

— Да. Я знаю. Я помню, как это случилось.

Улыбка мгновенно сошла с лица Хелены.

Она опустила глаза. Тишина в комнате сделалась такой тяжёлой, что ей казалось, будто она сейчас её раздавит. Некоторые раны не заживают никогда, а у них с Каином, думала она иногда, таких ран было почти смертельное количество.

— Мне, наверное, лучше уйти.

— Иди сюда, — сказала Хелена, не дав ему ни секунды принять её молчание за согласие. Голос у неё был ровный, жёсткий.

Он выдохнул, и в глазах у него стояло отчаяние, будто сердце ему сейчас вырезали из груди, но с места не двинулся.

— Каин... иди сюда, — повторила она с нажимом.

Он снова сглотнул и всё-таки подошёл.

— У нас не было выбора. У тебя не было. Но теперь всё кончилось. Мы же сказали, что начнём заново, когда сбежим. Вот мы и начинаем. Она никогда не узнает того мира.

Каин смотрел куда угодно, только не на ребёнка.

— Она тебе ничего не сделает. И ты ей тоже ничего не сделаешь.

— Хелена. — Голос у него надломился. — Мне не положена такая жизнь. Паладия тонет в крови, которую я пролил. Ты думаешь, детей в ней не было? Убивать — единственное, что у меня когда-либо получалось хорошо. Ты правда хочешь, чтобы кто-то вроде меня был рядом с твоей дочерью?

Хелена застыла, глядя на него, а потом медленно опустила взгляд.

— У тебя не было выбора, — сказала она. — И это далеко не всё, что ты делал. Ты спас меня. Ты спас Лилу и Пола. Мы... мы делали то, что нужно было, чтобы выжить. Но теперь мы можем быть лучше. Ради неё.

Наконец он оторвал взгляд от дальней стены.

Их дочь серебряными глазами смотрела снизу вверх. Волосы у неё уже подсохли и распушились ореолом каштановых кудряшек. Лицо после родов было ещё смятое, а обе руки каким-то образом выбились из пелёнок и торчали возле щёк. Она яростно сосала костяшки на правой руке.

Она была самым прекрасным существом из всех, что Хелена когда-либо видела.

— Посмотри на неё. Она наша. Вся наша. Ты её не обидишь.

Каин застыл, глядя на дочь. Он перестал дышать, пальцы у него дрогнули, задрожали, когда он наконец протянул руку. Лишь едва коснулся её ладошки, будто боялся, что прикосновение отравит её или сломает. Маленькая рука мгновенно сомкнулась вокруг его пальца.

Хелена смотрела на него и узнала выражение, которое медленно наполняло его глаза, пока он глядел на крошечное существо, так упрямо за него уцепившееся: собственническое обожание.

ПО СЛОВАМ ЛИЛЫ, ЭНИД РОУЗ ФЕРРОН была самым лёгким младенцем, какого только можно пожелать. Чем старше она становилась, тем сильнее была похожа на Хелену, за исключением глаз: и по цвету, и по разрезу они были точь-в-точь каиновы и ещё его матери, в честь которой её назвали.

Спала она прекрасно и плакала редко. Могла часами дремать на груди у чересчур снисходительного отца, пока он держал её на руках и смотрел, как Хелена работает на кухне или в маленькой лаборатории, устроенной в одной из пристроек.

В Энид была серьёзная любознательность совёнка: она всё время вертела головой, разглядывая всех вокруг. Хелена носила её в перевязи у себя на груди, и, когда тени становились слишком длинными, плотнее обнимала крошечное тельце обеими руками, защищая её.

Как только Энид уже можно было уверенно сажать, она проводила полдня у Каина на плечах, катаясь на нём, пока он снова и снова обходил границы владения, проверял постройки и навещал Амарис, которая дрожала от восторга, но стояла совершенно неподвижно, когда Энид тянула её за уши и хлопала по ним ладошками.

С Энид Каин разговаривал больше, чем с кем бы то ни было, даже больше, чем с самой Хеленой. Он мог читать ей бесконечные монологи обо всём на свете: о деревьях, о море, о приливах и лунах, об алхимических техниках и теориях массивов, о том, какая будет погода, — и Энид слушала его предельно серьёзно, а если он отвлекался или надолго замолкал, начинала тревожиться.

Когда пришло следующее летнее Затишье, с ним пришли и новости с Севера: осада в разгаре, город морят голодом, потому что требования сдаться остаются без ответа.

Когда Затишье закончилось и невысказанный вопрос о том, могут ли они или должны ли сделать что-то ещё, наконец исчез, все почувствовали облегчение.

Энид, возможно, была бы идеальным ребёнком, если бы не ужасное влияние Аполло Холдфаста.

В ту же секунду, как она научилась ходить, идиллическая тишина острова была разрушена навсегда. Оба ребёнка носились по дому, визжа и вопя, совершенно не замечая, как родители вздрагивают и подскакивают от каждого внезапного звука.

От Пола Энид научилась лазить по холмам и деревьям, рвать одежду, съезжая вниз по скалам, лепить грязевые пироги, супы и «лечебные» зелья в банках, украденных с кухни. Научилась бороться и махать деревянными мечами, которые Лила сделала, чтобы учить Пола основам боя.

Пол собирался однажды стать воином, и Энид, конечно, тоже хотела. Оба ребёнка смотрели на Лилу с величайшим восхищением, потому что она была воином с металлической ногой, а это казалось им куда интереснее их собственных ног.

У Пола очень рано и очень ярко проявилась пиромантия. Тогда Энид, явно не желая отставать, залечила ему губу после того, как он разбил её, врезавшись в дверь. Хелена ужаснулась столь раннему проявлению дара, но Лила успокоила её, сказав, что у неё самой способности тоже начали пробиваться так же рано и урывками.

Энид уже умела читать, когда пришли новости: Паладия наконец сдалась. Союзные армии вошли в город и принялись обезвреживать и уничтожать некротраллов, настолько исхудавших и измождённых, что те почти не сопротивлялись. В газетах появлялись рассказы об условиях внутри города, о гражданских, истощённых до такой степени, что солдаты поначалу принимали их за некротраллов, пока те не бросались к ним, умоляя о еде.

Судя по всему, кампания считалась исключительно успешной: потери союзных армий были невелики. Освободительный фронт без устали превозносили за то, что он положил конец тирании Бессмертных.

Но Хелене от этого чтения становилось дурно, накатывало острое чувство предательства. Насколько всё могло бы быть иначе, если бы международное сообщество решило проявить хоть какое-то, пусть ничтожное, участие раньше. Если бы Хевгосс и Новис меньше переживали из-за того, кому потом достанется контроль над Паладией. Все они выжидали, пока ситуация не стала непереносимой уже для них самих, и ударили только тогда, когда победа была почти гарантирована, — и всё равно каким-то образом стали героями.

В газетах все чудовищные истории о том, что творилось в городе, описывались с почти сладострастной подробностью лишь для того, чтобы подчеркнуть, от чего спасли паладийцев, а не как укор тому, что их на это обрекли и так долго заставляли терпеть.

Морроу не числился ни среди убитых, ни среди пленных. Каким-то образом он оставался жив в пещерах под Институтом, и после нескольких неудачных попыток пробиться вниз Освободительный фронт просто оставил его там, надеясь, что он сдохнет сам.

Когда вопрос с «освобождением» был закрыт, внимание союзников переключилось на крайне важное дело: как можно быстрее снова сделать Паладию экономически полезной. Везде шли споры о том, какой Паладия должна стать теперь, должна ли она вообще существовать или, может быть, лучше превратить её в общую территорию под совместным управлением Хевгосса и Новиса.

Скоро должны были начаться суды. Международное сообщество отрицало, что вообще знало о принудительном труде на Аутпосте или о том, что весь промышленно необходимый люмитий последние несколько лет добывали некротраллы. Но про программу репопуляции отрицать знание было уже невозможно, и потому заговорили иначе: мол, насколько им было известно, участие в ней было добровольным.

Где-то во время осады или уже после захвата города исчезла Страуд.

Когда женщин начали выпускать из Башни, наружу стали выходить и рассказы о программе — о насилии и пытках, которые допускала Страуд, о детях, рождённых и подвергавшихся экспериментам ради изучения раннего детского резонанса и того, как он развивается, — но всё это сочли слишком чудовищным для печати. Основной упор делали на принудительный труд на Аутпосте и в шахтах и на истощение выжившего гражданского населения.

На дело программы репопуляции оказывали давление: его следовало замять как можно тише. Женщинам советовали двигаться дальше, а не травмировать себя снова в суде; истеричные незамужние матери едва ли могли считаться надёжными свидетелями. Для северной идентичности само существование таких зверств было пятном, а потому всё это представляли как злобную вывернутую идею, якобы рожденную режимом Бессмертных, будто выборочное разведение не было с давних времён вплетено в саму гильдейскую культуру.

Нет, говорили они, для матерей будут монастыри, а для детей — приют, где они вырастут полезными членами общества. И тогда обо всём можно будет забыть.

Каин был единственным, кто, казалось, ничуть не удивился тому, как всё разворачивалось. Хелену это так потрясло, что её несколько дней тошнило, а Лила начала пропадать надолго, оставляя Пола с Хеленой и Энид.

Однажды ночью, когда дети уже спали, Лила вошла на кухню, где Хелена работала над проектом по химиатрии, надеясь, что он поможет держать её сердце под контролем.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказала Лила. Она была очень бледна; с тех пор как прошло Затишье, она стала тихой и замкнутой. Села и долго смотрела в огонь. — Мне нужно вернуться.

Хелена знала, что этот день придёт, но всё равно у неё свело желудок. Лила не была создана для тихой жизни. Она никогда не смогла бы стать счастливой на острове. Осталась она только ради Пола и ради Хелены. Но с того самого момента, как они на корабле прочли бюллетень, Хелена знала: если бы Лила не была матерью маленького ребёнка, она, вероятно, спрыгнула бы с палубы и сразу присоединилась к Освободительным силам.

— Я думаю об этом уже давно. Я не могу позволить им так поступить. Они стирают всё. Всех. Похоронят всё, что с нами случилось. Им плевать; им нужно только вернуть производство. Это всё равно что смотреть, как стервятники слетаются на падаль после того, как годами глядели, как мы умираем.

Хелена тяжело вздохнула.

— И что даст возвращение, Лила?

— Я убью Морроу, — сказала Лила. — Пойду туда и убью его. А потом сделаю так, чтобы о Сопротивлении никто и никогда не посмел забыть. — У неё ходило горло, шрам натягивал лицо. — Так что мне нужно, чтобы ты позаботилась о Поле за меня. И мне надо научиться драться с помощью вивимантии, и добыть весь оставшийся обсидиан. И, Хелена, мне нужно, чтобы ты научила меня делать бомбу.

— Через год Морроу, может, и сам сдохнет.

— Знаю. Но я ждать не буду. Я поеду во время зимнего Затишья.

— Это безумно опасное путешествие, — резко сказала Хелена.

— Я должна! — голос Лилы взвился. — Они убили мою семью, убили Люка, убили... всех. Я не могу рассказывать Полу, каким храбрым и прекрасным был его отец, и при этом знать, что тот, кто его убил, всё ещё жив. Всем плевать на то, как Люк дрался и страдал, пытаясь нас спасти, — она яростно взмахнула рукой, — потому что он не победил. Если я не вернусь, о нём просто забудут.

— Ты можешь погибнуть. Не оставляй Пола сиротой.

Лила смотрела в огонь с таким напряжённым, таким жаждущим выражением, будто готова была сунуть в него руки, если бы это позволило ей ещё раз коснуться Люка.

— Я давала клятву, что умру раньше, чем позволю Люку пострадать. Но он умер, а я всё ещё здесь. Я пыталась это вынести ради Пола. Но больше не могу.

ХЕЛЕНА НЕОХОТНО СОБРАЛА ВСЕ СВОИ записи по бомбам. Наибольший потенциал имела техника, использованная при взрыве лаборатории у Западного порта, особенно если удастся найти источники кислорода, питающие подземелья.

За эти годы она не раз возвращалась к тому устройству в мыслях. Тогда она торопилась и импровизировала из того, что было под рукой. При времени и ресурсах его можно было сделать гораздо страшнее.

Параллельно Каин тренировал Лилу в боевой вивимантии. К удивлению ровно никого, Лила всё это время занималась тайком. Объективно она дралась лучше, только Каин не соблюдал вообще никаких правил. Он беспрерывно перескакивал с вивимантии на боевую алхимию, с алхимии на откровенно грязные приёмы, так что в ту секунду, когда Лила брала верх, бой превращался во что-то совсем иное. С ней он был жесток, точен и нетерпелив так, как с Хеленой давно уже смягчился. Лиле он такой поблажки не давал. Он выбивал из неё слабости.

Хелена и не понимала прежде, сколько времени и внимания Каин посвятил мыслям о том, как убить Морроу. Какую стратегию для этого пришлось бы выстроить. Будто он все эти годы на острове только и ждал, когда Лила попросит. А может, так и было. А может, он сам попытался бы вернуться и сделать это, будь у него на то физические силы. Но их не было. После последней пытки Морроу он так и не восстановился полностью. Под стрессом тремор у него становился даже сильнее, чем у Хелены.

— Тебе нужно поставить на этом своё имя, — сказала Лила, когда Хелена наконец вручила ей схему бомбы. — Даже если все считают тебя мёртвой, ты должна получить признание за свою работу. Люк всегда говорил, что именно ты затмишь нас всех.

Хелена покачала головой.

— Я не хочу, чтобы кто-то обо мне задумался или начал слишком пристально копать. Риск того не стоит. Просто скажи, что утащила схему, когда бежала, и понятия не имеешь, кто её разработал.

Пол постепенно начал понимать, что мать уезжает. Ему тогда уже было пять, и дни рождения у них с Энид шли почти рядом. В качестве раннего подарка Лила и Пол съездили на один из больших островов и вернулись с длинноногим белым щенком овчарки по имени Кобальт — в честь лошади его отца.

— Он будет составлять тебе компанию и защищать тебя, пока я не вернусь, — сказала Лила. Она позволила краске окончательно сойти, и волосы у неё снова стали светлыми. Она заплела их и уложила вокруг головы, потому что именно такой хотела остаться в памяти Пола. — Писем я посылать не смогу, но иногда будут доходить вести, хорошо? А ещё всякий раз, когда увидишь Лумитию, знай: я думаю о тебе. А когда увидишь солнце, это значит, что твой папа смотрит на тебя за меня.

Глаза Лилы блестели от слёз.

— И ты будешь присматривать за Энид? Она твоя лучшая подруга. Вы должны держаться вместе, потому что лучшие друзья так и делают.

ВЕРХОВНЫЙ НЕКРОМАНТ МОРРОУ, КОГДА-ТО известный как первый северный алхимик Цетус, умер весенним днём.

Согласно газетам, подземное убежище было взято элитной группой новисских и хевгосских военных в сопровождении паладина Лилы Байард, последней выжившей из Ордена Вечного Пламени. В первой атаке была использована некая таинственная пиромантская бомба.

Взрыв обрушил знаменитую Алхимическую башню, и завалы затем долго и тяжело разбирали, пробиваясь внутрь, пока на штурмующих волнами накатывали некротраллы.

Многие погибли. Лила Байард едва не умерла сама. Командующий операцией приказал всем отойти, но Лила отказалась. И пошла дальше одна.

Газеты по всему материку напечатали фотографию Лилы Байард, выбирающейся из руин Алхимической башни: шлем потерян, лицо перепачкано, доспех в крови. Жестокий шрам пересекал щёку особенно ярко, подчёркивая холодное торжество на лице, пока она тащила за собой останки изуродованного, гниющего тела Морроу.

Никто уже не мог отрицать героизма Лилы Байард. Она сделала то, чего не сумела дюжина стран.

Появление живой, настоящей представительницы Вечного Пламени, совершившей невозможное, осложнило для союзных держав попытки обращаться с Паладией как с окончательно погибшей страной, нуждающейся во внешнем управлении. Лиле предлагали множество церемониальных ролей, но она отказалась от всех.

Она вернулась не затем, чтобы править. Она хотела, чтобы потерянных помнили, а трагедия войны была не замята, а названа вслух — чтобы такое никогда не повторилось.

В ОТСУТСТВИЕ ЛИЛЫ ПОЛ И ЭНИД привязались друг к другу так сильно, что Хелена и Каин начали следить за ними уже с тревогой.

— Она этого не выдержит, — сказала Хелена, глядя, как Энид и Пол бегают от одной приливной лужи к другой. — Она так на нас похожа. Не знаю, что хуже: начать готовить её к этому заранее или нет.

Каин кивнул, наблюдая, как дети поддразнивают большого краба, а тот вдруг бросается за ними боком. И Энид, и Пол тут же споткнулись и, визжа от хохота, принялись тянуть друг друга подальше от клешней, пока Кобальт неистово лаял.

Приходили вести, что Лила руководит восстановлением и добивается повторного открытия Алхимического института. Будет новая Башня, новая школа, но больше не вся северная алхимия будет проходить через узкое горлышко приёма в Институт. Целые поколения знаний и самой алхимии были уничтожены; материк отчаянно нуждался в большем числе алхимиков, в стольких, скольких только можно обучить. Сертификация по алхимии больше не должна была оставаться исключительной прерогативой студентов Института: её передавали внешним органам, и получить её теперь мог любой, кто проходил нужные резонансные испытания и экзамены.

Институт должен был вернуться к своему изначальному назначению: быть местом новых высот и прорывов в алхимии.

После яростных дебатов вивимантию включили в число направлений обучения в Институте. На этом настояла Лила. Война показала, насколько жизненно важны были целители для Вечного Пламени. Потенциал этого резонанса демонизировали и растрачивали по глупому суеверию; нельзя оставлять его только тем, кто готов им злоупотреблять. Дискриминационное отношение Паладии к вивимантам сыграло свою роль в том, как легко Бессмертные сумели завербовать их. Паладия должна была измениться.

Прошло полтора года, и Лила наконец вернулась — но не затем, чтобы остаться. Она приехала забрать Пола домой.

Хелена пыталась её переубедить, но Лила была непреклонна. Сын Люка должен был увидеть, что построила его семья, и должен был жить в Паладии.

Единственным утешением для Хелены было то, что Пол уже никогда не станет принципатом: принципата больше не будет.

Весь мир видел, как Люсиен Холдфаст ползает у ног Морроу и умоляет о бессмертии перед казнью. Даже с учётом разговоров о том, что, возможно, его принуждали, обещая пощаду остальным из Вечного Пламени, миф о Холдфастах и идее божественной линии был разрушен окончательно.

Пол поедет в Паладию как Холдфаст, и они с матерью будут восстанавливать то, что его семье всегда было дороже всего. Алхимический институт.

— Возвращайся со мной, Хелена, — сказала Лила, пока Каин увёл детей гулять по утёсам. — Ты могла бы возглавить отделение вивимантии; подумай, какую разницу ты бы создала. Ты основала бы целое новое формализованное направление алхимии. Это идеально для тебя.

— И как это должно работать? — спросила Хелена. Она видела: реальность наконец догоняет Лилу, приходит понимание всей той политики и давления, которые стали ценой её решений.

— Я должна оставить Энид здесь? Или взять её с собой, пока буду пытаться очистить имя Каина?

Лила отвела взгляд, уставившись на море.

— Его имя не очистить. Никогда. Я знаю, ты считаешь его трагическим героем без выбора, но он сделал чудовищные вещи. Про Морроу люди, конечно, говорят, даже шутят, но знаешь, про кого не шутит никто? Про Верховного рива. Одного упоминания о нём людям уже дурно. Его подписи и печати везде. Он был замешан во всём. В том режиме не было ничего, о чём Каин бы не знал.

У Хелены сжалось горло.

— В этом, вообще-то, и смысл шпиона и человека, расшатывающего режим изнутри. Ему и надо было знать. Как, по-твоему, иначе он должен был это делать?

Плечи Лилы поникли. Хелена понимала, почему Лиле так не хочется оставаться единственной выжившей, одинокой героиней. В Паладии её по-прежнему окружали стервятники: следили, ждали любой ошибки, любого повода разорвать её в клочья — точно так же, как и тогда, когда она была паладином.

Теперь под их когтями окажется и Пол, но даже понимая это, Лила не могла бросить ни семью, ни страну, ни наследие. В её природе не было отказываться от боя.

— Я его не оставлю, — сказала Хелена после паузы. — Не существует той версии меня, которая пережила войну без Каина. Я была предана Люку, и я знаю, как сильно ты хочешь, чтобы Паладия его помнила, но эта страна убила его ничуть не меньше, чем Морроу. Я не могу туда вернуться.

Лила кивнула и уже начала отворачиваться, но вдруг остановилась.

— Я знаю, что обещала больше ничего не говорить, но должна сказать это до того, как уеду и оставлю тебя здесь. — У неё дрогнуло горло, шрам на лице заострился, как всегда, когда она была расстроена. — Ты — всё, что у меня осталось, кроме Пола. Я знаю, ты любишь Каина, и он любит тебя, я этого не отрицаю. Но мне кажется, ты не до конца понимаешь, насколько нечеловечески холоден он ко всем, кто не ты и не Э. Весь остальной мир мог бы сгореть, и ему было бы всё равно. Думаю, он бы даже не заметил. Ты правда этого хочешь?

— Я прекрасно знаю, какой он, — резко сказала Хелена. — Именно поэтому мы с тобой живы.

На лице Лилы вспыхнуло раздражение, и она уже раскрыла рот.

— Когда ты убивала Морроу, о чём ты думала? — спросила Хелена.

Рот Лилы тут же захлопнулся. Она отвернулась, и лицо у неё исказилось болью.

— О Люке. Я думала о всём, что он сделал с Люком.

Хелена опустила взгляд на левую руку. Маскировка на кольце давно сошла, но теперь его почти целиком закрывала шина на кисти.

— Любовь не такая красивая и чистая, как людям нравится думать. Иногда в ней есть тьма. Мы с Каином идём рука об руку. Я сама сделала его таким, какой он есть. Когда я спасала его, я знала, что означает тот массив. Если он чудовище, значит, я его создатель.

КОГДА ЭНИД ПОНЯЛА, ЧТО ЛИЛА забирает Пола, она сначала просто ничего не могла осмыслить, а потом впала в истерику.

— Нет! Нет, нельзя! Он мой. Он мой лучший друг. Ты не можешь его забрать!

Ни Каин, ни Хелена не могли её утешить. Она вцепилась в Пола и не отпускала. Пол явно разрывался, но и руку Лилы не отпускал ни на секунду.

— Она может поехать с нами, — серьёзно сказал он, глядя на Хелену. — Я о ней позабочусь.

У Хелены перехватило горло.

— Нет. Нет, Энид должна остаться здесь, пока не станет старше, — сказала она, пытаясь отцепить её.

— Я хочу поехать. — Энид рыдала, пока Хелена отдирала её пальцы от штанов Пола. — Я тоже хочу жить в Паладии. Почему мы все не можем поехать?

— Прости, но не можем, — сказала Хелена, крепко прижимая её к себе, пока Энид пыталась рухнуть на пол и уползти обратно к Полу. — Нам там небезопасно. Поэтому мы и живём на острове, помнишь? Потому что у мамы сердце бьётся слишком быстро, когда приходится много ездить. Мама не может ездить туда, где у неё сердце бьётся слишком быстро.

— Но Пол мой лучший друг. Я без него останусь совсем одна.

Каин на секунду ушёл в соседнюю комнату; руки у него дёргались спазмами.

Пол отпустил Лилину руку и подошёл к Энид.

— Э, — осторожно сказал он, — тебе надо остаться с мамой и папой. Ты пока не можешь поехать в Паладию.

— Почему это? Ты же можешь.

— Ну да, — медленно сказал Пол, его огромные голубые глаза стали очень серьёзными, а потом лицо вдруг болезненно сморщилось. — Но тебе ведь надо заботиться о Кобальте. В городе собаке не место, понимаешь. Он же не подходит, когда его зовут, так что его может грузовик сбить.

Энид вскинула голову.

— Правда?

— Правда, — сказал Пол. — И на лодках тоже опасно. Так что тебе нужно заботиться о нём за меня. Его надо каждый день выгуливать.

Энид кивнула с горячим пониманием всей серьёзности порученной ей миссии, и Пол вручил ей поводок.

А когда Лила и Пол уехали, Энид села на утёсе, обняла Кобальта и расплакалась.