ГЛАВА 61

Julius 1787

КОГДА ХЕЛЕНЕ НЕ НУЖНО БЫЛО совершать последние обряды, Кроутер всё равно находил, чем её занять.

После того как она доказала свою полезность с Мандл, он не видел причин не продолжать использовать её для наращивания собственного влияния и контроля в Совете. Применять вивимантию для пыток она отказывалась, поэтому стала экспериментировать с анимантией, пытаясь довести до совершенства способы извлечения информации. Права на провал у неё не было.

Та Хелена, какой она была два года назад, не узнала бы человека, в которого она превращалась.

Каждую черту, которую прежде считала для себя немыслимой, она теперь переступала без колебаний.

Иногда она заходила слишком далеко, и тогда ей казалось, будто она ползёт под кожей пленника, а их сознания на краткий миг занимают одно и то же внутреннее пространство. После этого их лихорадило, будто от какого-то отравления, но способ работал, и потому она закрывала глаза на побочные эффекты, считая их терпимыми, пока Кроутер не сообщил, что двое её «подопытных» умерли.

Она никогда прежде не становилась причиной смерти. Не так. После этого она стала очень осторожной, хотя Кроутер считал это пустой тратой времени и излишней мягкостью. Она обнаружила, что короткие, повторяющиеся сеансы безопаснее долгих, а лихорадка после них мягче, словно организм мог выработать нечто вроде переносимости. И как только это происходило, вытаскивать из людей нужное становилось ещё легче.

— Кажется, я смогу вылечить Титуса Байарда, — сказала она однажды поздно ночью Шисео.

Вечное Пламя уже выбрало нового генерала в Совет. После того как во взрыве погибло так много людей, линия преемственности запуталась до нелепости. У Хатченса был хороший послужной список, но перед Люком он слишком робел.

Шисео поднял голову от обсидианового ножа, который как раз мастерил.

Хелена глубоко вдохнула.

— Когда генерал Байард был ранен, я не понимала, что именно нужно делать. Не понимала, что такая травма не похожа на обычные раны. В начале года у меня уже появилась одна мысль, но когда я попыталась её проверить, Титус отреагировал плохо. Но... — Она опустила взгляд. — На фоне той работы, которой я занималась в последнее время, я поняла, что ключ в постепенности и выработке переносимости. Если делать всё поэтапно, думаю, может получиться.

Шисео склонил голову набок.

— Каким образом?

Она облизнула губы.

— Есть пути, по которым движется разум, мысли, воспоминания. Когда я лечила Титуса, я этого не знала и заперла его внутри. Может быть, уже слишком поздно, но если я сумею войти туда снова, то, возможно, смогу проложить ему выход обратно. — Она неловко сглотнула. — Я иногда делаю с собой нечто подобное. Использую резонанс, чтобы менять ход собственных мыслей, то, куда уходит мой разум.

Шисео подумал с минуту.

— Звучит сложно.

Она посмотрела вниз.

— Но я всё равно думаю попробовать.

Кроутер проявил к этой идее лишь холодный интерес.

— Если желаешь. Если убьёшь Байарда, нам хотя бы одним ртом станет меньше.

Она с трудом сглотнула.

— Я пытаюсь быть полезной.

Его губа дёрнулась в презрении.

— Когда мне что-то понадобится, Марино, я сам тебе скажу.

Они только что получили известие, что Каина без предупреждения отправили в Хевгосс с дипломатической миссией. Он даже не успел сказать ей об этом сам, лишь передал закодированное сообщение по одному из радиоканалов — и исчез. Даже не попрощался.

ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО ШЛО ХОТЬ СКОЛЬКО-ТО хорошо, — это беременность Лилы. Лила скучала, но была здорова, здоровее, чем Хелена видела её за последние годы. Никаких признаков угрозы выкидыша не было.

— С тобой всё в порядке? — спросила Лила. Хелена держала ладонь у неё на животе, закрыв глаза и пытаясь отделить более громкое сердцебиение Лилы от сердцебиения ребёнка, чтобы понять, всё ли там хорошо.

У плода сердце билось гораздо быстрее, но ощущать сразу двух людей одновременно было непросто.

Хелена открыла глаза. Они были сухими и жгли от усталости.

— Всё нормально, — сказала она, хотя внутри чувствовала себя так, будто истекает кровью. Она и без того видела Каина слишком редко, а теперь он исчез, и она не знала, когда он вернётся. Её дни проходили в ожидании чужой смерти; она больше даже не пыталась никого спасти.

Лила посмотрела скептически.

— Нормально ты не выглядишь. Такое ощущение, что ты вообще не спишь. Пейс сказала, тебя очень тяжело ранили. Ты точно восстановилась? Ты ведь лучше всех знаешь, насколько важно полноценное восстановление.

Хелена покачала головой.

— Дело не в этом. Смены у меня теперь длиннее, но не тяжёлые. Мне пора, у меня ещё... работа.

Лила заговорила, когда Хелена уже начала подниматься.

— Ты вслух этого не говоришь, но ведь считаешь меня эгоисткой, да?

Хелена вздохнула и уставилась на свои руки.

— Ты через многое прошла, и я не виню тебя за то, что тебе хочется хоть чего-то для себя. Я просто не понимаю, почему именно сейчас. Тебе хотя бы в Новис надо уехать, там будет безопасно. — Она пожала плечами. — Может быть, одного наследника принципата хватит, чтобы уговорить их прислать нам хоть какие-то медикаменты.

До сих пор Лила отказывалась «выходить из карантина» и продолжала делать вид, будто всё ещё заразна болотным кашлем.

— Я хочу подождать ещё немного, — сказала Лила. — Просто чтобы быть уверенной.

РЕЯ И ТИТУС ЖДАЛИ в одной из отдельных палат. Хелена написала Рее, что хочет обсудить с ней возможный шанс на лечение.

— Что именно это будет означать? — спросила Рея, крепко удерживая Титуса за руку, чтобы он не начал бродить по комнате.

— Это будет серия процедур, — сказала Хелена, вытирая ладони о чёрную ткань своего облачения, пытаясь их высушить. — Похоже на то, что я пробовала в начале года, но теперь я умею контролировать реакцию. Если делать всё медленно, короткими процедурами, с периодами восстановления между ними, думаю, Титус сможет адаптироваться к процессу. И тогда я попробую вылечить его, не вызвав той реакции, которая случилась в прошлый раз.

Рея сжала ладонь Титуса и подалась к Хелене, глаза у неё загорелись.

— То есть ты уже делала что-то подобное? — Голос дрожал от нетерпеливой надежды.

Хелена прочистила горло, стараясь умерить ожидания.

— Не совсем это. Но родственную процедуру — да. Правда, она не лишена риска. Вам знакомо слово «митридатизм»?

Рея покачала головой.

Хелена глубоко вдохнула.

— Это способ выработать невосприимчивость к яду малыми дозами. То, что мне нужно будет сделать, чтобы зайти достаточно глубоко и исцелить Титуса, в чём-то похоже: у него возникнет своего рода иммунная реакция на мой резонанс, в форме мозговой лихорадки. Нам придётся следить за ней, держать её под контролем. Если лихорадка будет слишком сильной, между процедурами придётся делать более долгие паузы. Цель в том, чтобы постепенно выработать у него переносимость моего резонанса в самых хрупких участках мозга.

Всё это по большей части было правдой, за исключением нескольких умолчаний.

Рея кивнула.

— Да... да... что бы ни понадобилось...

Дверь открылась прежде, чем она успела договорить, и в палату вошёл Люк, а за ним Себастьян.

— Рея, что ты делаешь? — спросил Люк, задыхаясь после быстрой ходьбы.

Рея вздрогнула от этого вторжения.

— Хелена нашла способ вылечить Титуса.

Люк посмотрел на Хелену, и взгляд у него был жёсткий, яркий, почти лихорадочный.

— Ты же не всерьёз.

Хелена уже открыла рот, чтобы ответить, но вопросом это не было и обращались не к ней. Люк снова повернулся к Рее.

— Ты собираешься ей довериться после того, что она сделала с Сореном?

Хелена вздрогнула; разум едва не сорвался прямо в ту рвущую рану внутри неё. Она тяжело сглотнула.

— Люк, Сорен умер. Мне жаль, что я не смогла его спасти, но эта процедура для Титуса может сработать. Представь, насколько важно было бы вернуть его.

Люк снова посмотрел на неё, и в его глазах стояло отвращение.

— Вот до чего всё сводится для тебя? До полезности? — Он перевёл взгляд на Титуса, который от напряжения в комнате уже начинал беспокоиться. — Ты смотришь на то, что с ним сделала, и видишь просто потерянный военный ресурс?

— Что? Нет. Я не это имела в виду.

Он снова уставился на неё, и глаза у него жгли, как ожог от солнца.

— Только дотронься до него хоть пальцем, и я...

— Она не дотронется, — вмешалась Рея. — Спасибо, Хелена... целительница Марино, я очень ценю это предложение, но мы откажемся.

Люк резко кивнул, тут же развернулся и вышел, не оглянувшись. Себастьян замялся, посмотрел на Рею и Титуса; на лице у него читалось мучительное сомнение, но потом он всё же повернулся и пошёл за Люком. Когда они ушли, лицо Реи смялось, и она шумно втянула воздух, закрывая лицо руками.

Хелена не нашла слов. Она сидела, онемев от потрясения, пока Рея поднималась и, не глядя на неё, уводила Титуса прочь.

Оставшись одна, Хелена натянула перчатки и направилась в Алхимическую башню. Когда лифт открылся, она удивлённо увидела, что из него выходит один Себастьян, с усталым выражением лица. Он остановился и положил руку ей на плечо.

— Хорошо, что ты хотя бы попыталась.

Она так и не смогла заставить себя взглянуть ему в глаза. Только смотрела на его грудь, на солнцевой знак на доспехе.

— Почему он так делает? — спросила она. — Все понимают. Даже если считают, что это было неправильно, они всё равно понимают. А он даже не хочет попытаться.

Себастьян вздохнул.

— Ты и сама знаешь почему.

Она не была уверена, что знает, но всё равно кивнула и вошла в лифт. У двери Люка стояли трое стражников, и, когда она подошла, они только покачали головами.

Тогда она пошла к себе, выбралась через окно и осторожно поднялась по низкому скату крыши. Волосы Люка золотом горели в свете закатного солнца. Он сидел на корточках, сгорбившись, и вертел что-то в пальцах. Потом поднёс к губам; на кончиках пальцев вспыхнули язычки огня, и он втянул дым.

Всё его тело как будто обмякло, и он осел ещё сильнее.

Глядя на него, она вспомнила, каким мягким когда-то было его лицо, каким светлым. Теперь война объела его до костей. Без доспеха он сидел здесь таким иссохшим, что напоминал пустую хитиновую оболочку насекомого, сброшенную личинку стрекозы на прибрежном тростнике. Он был выеденным изнутри.

Дым медленно вышел у него изо рта.

Он курил опиум.

Хелена в ужасе смотрела, с какой будничной лёгкостью он это делает. Будто привычка у него уже старая.

Он вынул трубку изо рта и заметил её. Лицо у него сразу ожесточилось, стало настороженнее.

— Уходи.

— Нет, — сказала она и подошла ближе.

Он снова перекатил трубку в пальцах, и по его челюсти пошла волна злости. Если бы он сейчас ударил её ещё раз, она, наверное, сорвалась бы с Башни и разбилась насмерть.

Она остановилась всего в нескольких шагах.

— Я не смогла его спасти. Даже если бы убила себя, пытаясь, этого всё равно оказалось бы мало. Что, по-твоему, я должна была сделать вместо этого?

Вместо ответа он затрясся, как осенний лист перед тем, как сорваться. Он явно пытался заговорить, но в то же время рука сама подносила трубку обратно к губам, а пальцы высекали слабое пламя. Он затягивался так долго, что, когда наконец остановился, трубка едва не выпала из его пальцев.

Ей показалось, что он сейчас упадёт, и она опустилась на колени, чтобы подхватить его, но он поднял глаза и встретился с ней взглядом. И он... он больше не выглядел злым. Только смертельно усталым.

— Что с нами случилось, Хел?

Она уставилась на него, и её жалкое, изголодавшееся сердце на миг рванулось вверх, пока не пришло очевидное понимание. Это говорил не Люк. Это говорил опиум.

— Война. — Она отвела взгляд к изуродованному городу перед ними. Когда-то этот вид был таким прекрасным.

— Ты ведь раньше верила в меня, — сказал он, как будто откуда-то издалека. — Что я сделал такого, что ты перестала?

— Я и сейчас верю в тебя, Люк, — сказала она. — Но нам нужно выиграть эту войну. Мы не можем принимать решения только потому, что потом хотим красиво о них рассказывать. Слишком многое поставлено на карту.

— Нет, — сказал он. — Именно так мы и побеждаем. Именно так побеждали всегда. Мой отец, мой дед, все принципаты вплоть до самого Ориона. Они побеждали, веря, что добро восторжествует над злом, и я буду делать то же самое.

Она посмотрела на него в отчаянии.

Он щёлкнул указательным пальцем по большому; искровые кольца вспыхнули, и огонь снова наполнил его ладонь, побежал по пальцам.

Он баюкал это пламя, как котёнка, а потом сжал пальцы, оставляя лишь тонкий язычок, пока зажимал опиумную трубку губами и подносил огонь к чашечке снова.

Её рука сжалась в кулак; она едва удержалась, чтобы не поморщиться, слушая, как он затягивается.

— А что, если всё не так просто? — сказала она. — Каждый победитель говорит, что именно он был добром, но ведь это победители и рассказывают потом историю. Они и решают, как все будут её помнить. Что, если всё никогда не бывает так просто?

Он покачал головой.

— Орион стал благословлённым солнцем, потому что отказался предать свою веру.

Хелена выдохнула и закрыла лицо руками.

Она услышала, как щёлкнули его кольца, и трубка тихо зашипела, когда опиум начал испаряться.

— Люк... пожалуйста, позволь мне помочь тебе. — Она попыталась потянуться к нему.

Он дёрнулся от неё, и на лице внезапно вспыхнула ярость.

— Не... трогай меня.

Он опасно качнулся совсем рядом с этим чудовищным обрывом, словно Бездна всё ещё звала его к себе. Хелена уже не знала, как вернуть его назад, что сказать, чтобы он ещё мог услышать.

— Ты помнишь, что я пообещала тебе, Люк, в ту ночь, когда ты вышел сюда? — спросила она умоляюще.

Он ничего не ответил. Взгляд у него снова стал тусклым, одурманенным, и закат золотил его осунувшиеся черты, будто покрывал их сусальным блеском.

— Я обещала, что сделаю для тебя всё. — Она сжала пальцы в кулак. — Может, ты просто не понимал, насколько далеко я готова зайти.

— Не говори так, — сказал он, внезапно опять встрепенувшись. — Не делай вид, будто во всём виноват я. Я думал, ты сможешь его вылечить.

Она закрыла глаза.

— Иногда люди умирают. Нельзя спасти всех. Ни тебе, ни мне. Пожалуйста, позволь мне попытаться вылечить Титуса.

— Я не могу. — Он поднялся, нетвёрдо ступил на балкон своей комнаты и исчез внутри.

ПРОШЛО БОЛЬШЕ ДВУХ НЕДЕЛЬ БЕЗ ЕДИНОЙ вести, когда кольцо Хелены наконец снова ожгло палец.

Она выбежала из Штаб-квартиры, даже не оглянувшись.

Когда она поднялась на крышу и увидела, что Каин уже там, стоит рядом с Амарис, у неё едва не подкосились колени. Он был в форме, идеально чистой и безупречной, с целым рядом наград на груди, словно только что вернулся с какого-то торжества.

— Ты вернулся. — Это всё, что она сумела сказать, уже тянулась к нему, хотя между ними оставалось ещё несколько шагов.

Он притянул её к себе.

— Ты в порядке?

Она кивнула, но почти сразу уронила голову ему на грудь. Она так устала; глаза сами закрылись, она слушала биение его сердца и чувствовала, как ноги грозят подломиться. Он вернулся. Большего ей и не нужно было, но это отсутствие тянулось так долго, будто каждая минута без него что-то отрезала от неё самой.

— Что случилось? — спросил он наконец.

Всё.

— Ничего, — сказала она. — Кажется, после твоего отъезда я просто забыла, как дышать.

Он снова обнял её за плечи, но весь был напряжён, вниманием уже где-то не здесь. Предчувствие беды разлилось по ней, как кровь в воде.

Она подняла голову.

— Что такое?

Он смотрел не на неё, а в сторону пылающего света Алхимической башни.

— Ты, наверное, и так догадалась: поездка была дипломатической миссией. Мы отправились заключать официальный союз с Хевгоссом: их наёмные силы в обмен на наши закрытые алхимические исследования.

— Мы так и предполагали.

— Новый хевготский посол... благоволит моему обществу. Развлекать его — теперь моя основная обязанность. У Кроутера есть для меня какие-нибудь неисполненные приказы?

Она покачала головой.

— Нет. Мы ждали, чем всё закончится. Отчёт он, конечно, захочет, но пока только это.

Его глаза сузились.

— Ничего?

В голосе его прозвучало напряжение.

— Пока нет. Ты только что вернулся.

Но вместо облегчения лицо у него стало ещё более натянутым, тем самым, которое появлялось всякий раз, когда он был уверен, что она ранена, просто ещё не знает как именно. Он отстранился и окинул её взглядом.

— Что случилось?

Она нахмурилась и покачала головой.

— Ничего.

Он ей не поверил, это было видно. По лицу у него уже ползла паника. Хелена с тоской подумала, что надо было заранее придумать для него какое-нибудь поручение; он явно решил, что если ему вдруг дали передышку, значит, с ней точно произошло что-то ужасное. Она вздохнула и взяла его за руку.

— После смерти Элторна и Ильвы я сказала Кроутеру, что он слишком изматывает тебя, и заставила его согласиться больше не навешивать на тебя столько всего.

Он презрительно фыркнул.

— И он просто взял и согласился?

— Нет. Я заключила с ним сделку. Из-за обсидиана и из-за того, что Совет теперь неустойчив, он уязвим, ему нужен кто-то рядом, и я сказала, что этим кем-то могу стать я. Но только если отныне получу право одобрять все твои приказы.

Вместо облегчения он резко вырвал руку.

— Ты что сделала? — выплюнул он. — Ты решила, что этим мне поможешь? Да это последнее, чего я вообще хотел.

Усталость и яростная обида пронзили её насквозь.

— Почему? Право защищать принадлежит только тебе? Я должна просто сидеть и смотреть, как ты выигрываешь войну за меня? Вот так ты это видишь? — Она зло махнула рукой между ними.

— Таков был уговор, — отрезал он.

— А я на это не соглашалась. И вообще, я не делаю ничего опасного. Мне теперь даже наружу выходить не разрешают.

Он молча смотрел на неё, кипя от злости.

— Каин... не надо так.

Он не шелохнулся. Пространство между ними стало ледяным, будто вокруг них собрались все их мертвецы. Они оба были насквозь пропитаны смертью.

Война была бездной, пожирающей всё и никогда не насыщающейся. Ей всегда требовалось ещё. Ещё одна жизнь. Ещё одна мера крови. Стань лучше. Умнее. Жестче. Быстрее. Хитрее. Прими ещё одну порцию боли.

И всё равно этого всегда оказывалось мало.

Хелене уже нечего было отдавать. Всё, что у неё оставалось, стоило слишком дорого, чтобы это потерять. И всё же от неё ждали покорности, удобства, спокойного обладания — а она такой не была.

Она горько сглотнула.

— А что ты ждал от меня?

— Я не хочу, чтобы ты вообще была в этой чёртовой войне. — Ярость у него в голосе была голой, незамаскированной. — Всё, что я делаю, — это боюсь, что с тобой будет, если я не выполню всё, чего от меня требуют. Если тебя схватят, ты даже не представляешь, что они...

— Представляю, — резко перебила она. — Чем, по-твоему, я занимаюсь всё своё время? Я лечу тех, кого Бессмертные не успевают добить. Всех... всех из лаборатории у Восточного порта я лечила сама... и смотрела, как они умирают. Они все умерли. Я так хорошо знаю, чем это всё грозит, что временами мне кажется, я просто сойду с ума от этого знания. Как ты думаешь, почему я так отчаянно борюсь?

Голос у неё раскололся. Она отвернулась, пока отчаяние рвало её изнутри. Она столько раз говорила себе, что, когда он вернётся, всё станет лучше. Что она снова сможет дышать.

Но вместо этого чувствовала только новый страх, ощущение, что всё рушится, а она не в силах ничего остановить. И потому жила, каждую секунду ожидая удара, не способная по-настоящему радоваться даже тем мгновениям, которые у них ещё оставались.

— Я сообщу Кроутеру, что ты вернулся, — сказала она пустым голосом. — И дам тебе знать, чего он захочет.

Ей хотелось просто исчезнуть. Она бесконечно устала от всего: от мольбы не попасться, не умереть, вернуться к ней. От попыток убедить себя, будто в войне вроде этой вообще что-то значат обещания.

— Будь осторожен, — сказала она.

Он схватил её за руку.

— Подожди. Не уходи.

Она покачала головой.

— Каин... я так устала... я не хочу ссориться.

— И не будем. — Теперь он смотрел на неё уже внимательнее. — Полетим со мной. Тебя за одну ночь не хватятся. Они и без тебя обойдутся. Мы не будем ссориться.

Она сумела кивнуть. Полёт прошёл как в мутной дымке; ветра она почти не чувствовала. Когда Амарис приземлилась, она уже дремала наяву. Каин отнёс её внутрь и уложил на кровать. Она чувствовала, как он снимает с неё туфли, а потом сел на край матраса, положив ладонь ей между лопаток.

Он был в безопасности. Он вернулся.

Она проснулась в ту же секунду, как его рука исчезла.

Он остановился.

— Мне нужно поесть и помыться.

Она вцепилась в его руку так крепко, что ногти впились ему в кожу.

— Я боялась, что ты умрёшь. Ты сказал, что не сможешь уехать без особых мер, а потом тебя так внезапно не стало, и я подумала... что ты можешь не вернуться. — Голос у неё стал густым от слёз. — Ты постоянно в опасности, а я никогда не могу попросить тебя остановиться.

Он провёл большим пальцем по её костяшкам.

— Ты же знаешь: если бы я мог, я бы остановился. Сбежал бы с тобой и ни разу не обернулся.

— Знаю... — Голос сорвался. — Не умирай, Каин. Ты не можешь оставить меня здесь одну.

Он снова опустился рядом и не уходил до тех пор, пока она не перестала плакать и не уснула.

Когда матрас рядом просел, она проснулась и обнаружила его по другую сторону кровати. Волосы у него были влажные и падали на глаза. Она перекатилась через постель в его объятия, спряталась там, закрывая глаза и проводя пальцами по его коже. Она узнала бы его вслепую.

Он поймал её руку и перекатил её под себя.

Он изучал её — с той неизбывной скорбью, которая всегда жила в его глазах, — пока она не приподнялась и не поцеловала его сама.

Его ладонь скользнула вверх и сомкнулась на её горле, а большой палец устроился под линией челюсти. Поцелуй был медленным, углубляющимся. Она запустила пальцы в его серебристо-белые волосы.

Она никогда не думала, что можно узнать человека с такой медленной, тихой близостью. Она знала в точности, как он прижмётся губами к точке пульса у неё на шее, как меняется его тело, когда она лежит под ним. Как сжимаются его руки на её бёдрах, как зубы касаются внутренней стороны её бедра, как горяч язык.

— Моя. Ты моя, — сказал он, целуя её.

— Всегда.