ГЛАВА 60

Junius 1787

БЫТЬ РАНЕНОЙ БЫЛО УЖАСНО. ХЕЛЕНА ПРИВЫКЛА к тому, что целительство позволяет миновать самые медленные и невыносимые этапы выздоровления; внезапно терпеть естественный темп заживления оказалось сущей мукой.

Почти всю первую неделю она провела в одурманенном забытьи, с жаром от инфекции. Когда сознание наконец прояснилось, она обнаружила, что Каин по-прежнему сидит рядом. Перед ним лежала внушительная стопка книг и фолиантов, которые он листал один за другим.

— Что ты делаешь? — спросила она, понаблюдав за ним немного.

Он вскинул глаза. — Изучаю анатомию человека для моей будущей карьеры целителя, — сухо ответил он.

Она знала, что настоящий ответ совсем другой: когда нуллий окончательно выйдет из её организма, лечить её придётся именно ему. Но она подыграла.

— Мы могли бы открыть практику вместе, как мои родители. Где-нибудь на утёсе. Смотреть из окон на прилив.

Он поднял бровь. — А мне в этой нашей будущей жизни хоть какое-то слово полагается, или все решения уже приняты за меня?

— У тебя есть идеи?

Повисла пауза.

— Не могу сказать, что да.

Она медленно вдохнула. Пальцы уже слушались. Сгибая их, она поняла, что правая кисть у неё перебинтована, пальцы зафиксированы шинами, и вспомнила последние мгновения в полевом госпитале.

— Чуть не забыла, — сказала она. — Кажется, в госпитале я кое-что выяснила.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Тот обсидиан, о котором я тебе говорила. Когда явились некротраллы, несколько кусков были у меня в кармане. И мне кажется... кажется, я оборвала им реанимацию одного из них.

— Ты уверена?

Она прищурилась, пытаясь вспомнить подробности, но в памяти остались только красно-оранжевый свет и боль.

— Не до конца. Но, думаю, это нужно проверить ещё раз.

— Сейчас об этом не думай. — Он захлопнул книгу и подошёл менять ей повязки.

Подвижность к ней уже немного вернулась, и, когда он начал разматывать бинты, она приподняла голову, решив посмотреть сама. От середины груди вниз тянулся огромный разрез, грубо, как рваный шов, стянутый чёрной нитью и костяной проволокой. Кожа вокруг распухла, пожелтела, местами побелела и розовела.

Хелена видела больше ран, чем можно сосчитать, и бесчисленное множество раз наблюдала, как люди оплакивают себя прежних и то, во что превратилось их тело. Она знала все нужные слова, все утешения и ободрения: что всё будет хорошо, что со временем станет легче.

Глядя на собственную рану, она забыла их все.

— О боги, — выдохнула она, опуская голову; горло судорожно сжалось, и сил смотреть дальше не осталось.

— Заживёт. Нужно лишь время, — тихо сказал он, проверяя, нет ли признаков новой инфекции.

Она знала по лечению Лилы, что шрам останется. Даже если потом попытаться исцелить себя самой и выстроить все нужные матрицы, для предотвращения рубцов существует предел по времени, а нуллий, похоже, ещё и давал тканям лёгкую склонность к келоидному разрастанию.

Она сделала несколько резких вдохов.

Ей повезло, что она вообще жива. Пара шрамов ничего не значила по сравнению с тем, какие увечья многие в Сопротивлении будут носить всю жизнь. У неё всё ещё были обе руки, обе ноги, оба глаза и оба уха. Даже все зубы целы.

По любым меркам ей невероятно повезло. Что такое какой-то шрам? Ничего. Всё будет в порядке.

Она чувствовала, как Каин за ней наблюдает, и заставила себя заговорить.

— По-моему, твои шрамы красивее моих, — наконец сказала она.

— У меня целитель получше.

ТРИ НЕДЕЛИ УШЛО ТОЛЬКО НА ТО, чтобы нуллия в крови Хелены стало достаточно мало и Каин смог хотя бы резонансом следить за тем, как она заживает; о настоящей трансмутации пока не могло быть и речи.

Её собственный резонанс едва слышно гудел в венах.

Когда Каина не было рядом, с ней оставалась Дэвис. Голова у Хелены наконец прояснилась настолько, чтобы начать замечать окружающее.

Комната была стерильной. Почти пустой. Кровать, высокий шкаф, письменный стол и стул. Даже у Сокола Матиаса покои были роскошнее, а он ведь считался аскетом.

Когда она поддела этим Каина, он поморщился.

— Это моя комната.

Хелена осеклась, ещё раз огляделась и смутилась.

— Ох. Я думала, в загородном доме комнаты будут больше.

Он кивнул.

— Есть и больше. Я переселился сюда, потому что отсюда было ближе до комнаты матери, а потом так и не съехал.

— Прости, что я заставила тебя сюда вернуться, — сказала она.

Он покачал головой.

— Ты не заставляла. Я возвращаюсь, чтобы проверять слуг.

Она помедлила, но всё же спросила:

— Они все мертвы?

Он кивнул.

— Тогда почему ты...?

Он отвёл взгляд; кадык дёрнулся, пока он тёр ладони друг о друга.

— Это было сразу после. Я не всё помню. Я чувствовал, как они кричат внутри меня. Нашёл их тела, сваленные в углу, как выброшенное тряпьё. Они ещё были тёплыми. Я никогда... я даже не понимал толком, что делаю. Просто пытался собрать их обратно.

— Значит, они... это всё-таки они?

Он покачал головой.

— Не знаю, что они теперь такое. Мне нравится думать, что какую-то их часть я всё же сумел вернуть и потому потом становилось легче, но, скорее всего, они ведут себя как прежде лишь потому, что я этого хочу. Я просто... не могу их отпустить.

Когда ей наконец разрешили подкладывать под голову подушку, Дэвис стала подпирать для неё книги в те часы, когда Каина не было. Хелене было любопытно, что за библиотека скрывается в Спайрфелле, но, к несчастью, Дэвис, по-видимому, больше не умела читать. Во всяком случае, теперь. Книги Хелене доставались почти наугад. В один день ей приносили энциклопедию бабочек, в другой — флорилегий с ранними трудами Кетуса.

Поскольку Кетус написал тысячи алхимических трактатов и писем на протяжении нескольких столетий, учёные постоянно собирали из отрывков разные сборники в зависимости от того, какие именно части его наследия считали подлинными. В одном издании флорилегия Кетус рождался в одной стране, в другом — уже в десятой. То он был королём, то жрецом; в некоторых письмах и вовсе утверждалось, что он работал с самим Орионом.

В том флорилегии, что попался Хелене, Кетус явно был увлечён древним хемским культом, утверждавшим, будто человеческий резонанс и есть алхимизация человечества. Будто алхимики — следующая, восходящая ступень человеческой формы.

— Похоже на то, что алхимики охотно думают о самих себе, — сказал Каин поздним вечером, когда она пересказывала ему прочитанное. Древние культы интересовали его куда меньше, чем лёгкие Хелены.

Она постаралась не морщиться, когда он снял повязки.

— У Бессмертных есть религия?

— Верховный некромант — наше божество, — сказал Каин, осторожно ведя резонанс вдоль её рёбер, несколько из которых были треснуты. — Наши жизни служат его бесконечной силе.

— Если он так могущественен, почему сам не выйдет и не выиграет войну?

Каин на мгновение поднял взгляд.

— Он бог. Разве ты не заметила, что главный способ действия богов — заставлять за них умирать людей? Казалось бы, Сол, если так страстно ненавидит некромантов, мог бы и сам лично поразить парочку молнией, но почему-то всё время этим занимаются Холдфасты. Поневоле задумаешься, не всё ли ему равно.

С тех пор как она рассказала ему об Орионе и о том, почему Холдфасты стали принципатами, ему, похоже, казалось, что стоит лишь достаточно долго ругать Вечное Пламя — и она отвернётся от Сопротивления.

Она вздохнула, и в груди тут же загремело; на несколько минут Каин словно совсем забыл об их разговоре.

— С тех пор как Холдфаст стал появляться в бою, Морроу держится подальше от передовой, — сказал он наконец.

— Но если он так боится Люка, почему не убил его, когда тот попал в плен?

Каин покачал головой.

— Думаю, он не хочет его смерти. Приказы всегда были брать его живым. Раньше я считал, что Морроу опасается узурпации со стороны того, кто нанесёт смертельный удар, но теперь, после того плена, мне кажется, дело в другом. Холдфаст уже шесть лет на передовой. И ты правда думаешь, что, если бы Морроу хотел его убить, он за это время не нашёл бы способа?

ЧЕТЫРЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ ПОСЛЕ ВЗРЫВА Хелена наконец могла вставать, не чувствуя, будто сейчас рассыплется. Её резонанс слабо, но вернулся, повязки сняли, однако фиксирующая проволока всё ещё оставалась: грудина по-прежнему была пугающе хрупкой. Прежде чем затянуть на себе грудной корсет, она сидела с зеркалом и смотрела на шрам, который тянулся вниз между грудями.

Красоты в нём не было никакой.

Ей всегда нравилось, как Лила носит свои шрамы, как шутит, будто даёт им имена; только теперь Хелена начала понимать, насколько трудно на самом деле гордиться подобным.

Зримое доказательство ранения уже никуда не денется. В минуту близости это будет первое, на что падает взгляд. Глядя на него при холодном дневном свете, она не могла отделаться от мысли, что когда-нибудь Каин, возможно, не захочет быть с человеком, на котором война вырезана так откровенно. Наверное, иногда ему тоже хотелось бы забывать.

С ней это теперь станет невозможным.

Он перебирал на столе пузырьки с лекарствами, но она чувствовала, как краем глаза он всё время за ней следит.

— Он побледнеет, — торопливо сказала она.

Щёки горели. Она уронила зеркало и прикрыла шрам ладонью, будто можно было его спрятать. Он занимал всю её руку от запястья до пальцев.

— Когда я окончательно поправлюсь, буду лечить его каждый день, так что... он побледнеет сильнее, — сказала она. Под пальцами ощущалась вмятина в кости там, где ткань так и не сумела восстановиться. Можно было бы укрепить это место титановыми пластинами, но при её специализации они, вероятно, мешали бы работе. Отчасти именно поэтому титан так полезен в алхимической медицине: резонанс на него встречается редко.

У неё задрожала челюсть.

— Он не останется таким навсегда.

Каин поставил на стол один из пузырьков. Его серебряные глаза были сосредоточены, и всё внимание, словно луч, пропущенный через увеличительное стекло, вдруг сошлось на ней одной. Он подошёл, мягко, но настойчиво убрал её руку со шрама.

Она знала, что он видел этот шрам куда дольше и в куда худшем состоянии, чем она сама, но всё равно ненавидела, когда он на него смотрел.

— А мои шрамы ты тоже так видишь? — наконец спросил он. — Когда смотришь на меня, ты видишь только их?

Она вздрогнула.

— Нет.

— Ну вот. — Он встретил её взгляд. — И я тебя так не вижу. Ты моя. — Он отпустил её запястье и поднял руку, кончиками пальцев провёл по рубцу, пока тот не оказался накрыт его ладонью, тёплой на её обнажённой коже, а затем скользнул выше и обхватил ладонью её шею. — Ты моя. Что бы с тобой ни случилось, ты всё равно останешься моей.

ХЕЛЕНА ВИДЕЛА ЛИШЬ ОБРЫВКИ дома. Спайрфелла. Они гуляли по сумрачным коридорам, пока она пыталась привыкнуть к тому, как при движении ноет грудь. Стоило вдохнуть глубже — и казалось, будто грудина сейчас лопнет. Дом был старым, тяжёлым по стилю, таким в городе уже давно не строили. Повсюду в отделке было тёмное кованое железо, даже полы были пронизаны им. В этой мрачности была своя красота.

В вестибюле в мраморный пол была вмурована сложная мозаика уробороса-дракона, исполненная с поразительной тщательностью и в величии, и в свирепости. Хелена разглядывала её с площадки наверху.

Должно быть, когда этот дом строили, Ферроны были переполнены гордостью. Должно быть, думали, что одолели самого бога.

В ту ночь она притянула Каина к себе в постель. Все предыдущие ночи он спал в кресле рядом, держа её за руку и не обращая внимания на её доводы, что в его доме наверняка достаточно других кроватей.

Теперь он наконец уступил.

Она свернулась у него под боком, тоскуя по теплу и утешению его тела.

Ещё несколько дней — и ей нужно будет возвращаться. Она провела в Спайрфелле дольше, чем собиралась, но обратная дорога предстояла тяжёлая, а в Штаб-квартире от неё всё равно не будет никакой пользы, если она не восстановится.

Всё изменилось. Взрыв почти уничтожил Сопротивление, стёр их запасы. Всё, что они сумели выиграть за последний год, пропало, и теперь Морроу знал, что у них есть шпион. Бессмертные искали Каина, пытались выманить его наружу, но это не помешает Ильве или Кроутеру снова заставить его сделать всё, что они сочтут нужным.

Она должна была вернуться.

Она обняла его, и сердце билось так сильно, что вся грудь отзывалась пульсом боли.

Она притянула его ближе, запрокинула голову и поцеловала. Его рука поднялась к её щеке, но он начал отстраняться. Она знала, что он сейчас скажет: ей ещё нужно восстанавливаться. Её уже мутило от собственного выздоровления. Оттого, что времени так мало и она никогда не может прожить его так, как хочет.

— Если мы будем осторожны, всё будет хорошо, — сказала она, не отпуская его. — Пожалуйста. Я хочу тебя до того, как уеду.

Он и был осторожен. Медлителен и бережен. Прикасался к ней так, словно она была из стекла.

Когда он вошёл в неё, она поймала его лицо в ладони и притянула ближе, так что их лбы и носы соприкоснулись, а пальцы у неё задрожали.

Я люблю тебя.

Слова уже стояли на кончике языка, но она замешкалась и прикусила их.

Какая-то часть её боялась, что, если она их произнесёт, этим и накличет погибель. Пока важные слова ещё не сказаны, завтра обязательно наступит.

Вместо этого она снова его поцеловала.

Я люблю тебя. Она говорила это тем, как прижимала его к себе; тем, как её губы находили его губы; тем, как ладони скользили по его коже, запоминая, изучая каждую подробность того, каково это — быть рядом с ним, его шрамы под её пальцами.

Я люблю тебя.

Я люблю тебя.

Она говорила это тем, как отпускала саму себя и держалась только за него. Каждым ударом своего сердца. Я люблю тебя. Я всегда буду любить тебя. Я всегда буду о тебе заботиться.

БЫЛО УЖЕ СМЕРКАНИЕ, КОГДА она уехала. Впервые за всё это время она вышла наружу. Спайрфелл оказался огромным домом, дугой смыкавшимся с другими постройками так, что вместе они образовывали просторный двор, в центре которого разросся запущенный сад.

Там ждала Амарис, нервно переминаясь; крылья у неё раскрывались веером и беспокойно подрагивали.

Каин бережно поднял Хелену, и грудной корсет принял на себя часть давления от её веса. Когда он сам вскочил в седло позади, она обернулась к дому. В летних сумерках тот почти походил на исполинского дремлющего дракона, свернувшегося кольцом; шпили торчали, как хребетные шипы. Весь фасад зарос плетистыми розами, которые взбирались до самой крыши, почти скрывая его.

На вершине широких каменных ступеней стояли Дэвис и старый слуга, возможно дворецкий, и молча смотрели вслед.

Когда Амарис взмыла в воздух, Хелену будто кулаком ударило в рёбра. Она согнулась пополам, задыхаясь от боли, и почувствовала, как Каин напрягся, чуть не разворачивая дракона обратно.

Она стиснула его ногу.

— Всё в порядке.

В воздухе они пробыли дольше, чем когда-либо прежде.

Амарис летела к горам, стараясь опередить восход луны. До Затишья оставалось уже недолго, и Лумития поднималась тонким серпом, не слишком яркая. Они опустились на крышу здания в опасной близости от Штаб-квартиры. Когда Хелена посмотрела на юг, то сразу поняла почему.

Там возвели стену, отгородив территорию Сопротивления. Она поднималась уже более чем на половину острова. За ней она видела рассекавшую город рану на месте взрыва, обрушившиеся здания. Сердцевина острова превратилась в кратер.

— Мы потеряли так много?

— Нет. Просто сил удерживать больше у вас уже нет, — мрачно ответил Каин, спрыгивая вниз и осторожно помогая ей слезть со спины Амарис.

Её мутило от боли, каждый вдох давался с трудом; она сжимала руку Каина, но так и не могла заставить себя попрощаться. Всё окончательное теперь внушало ей страх. Она чувствовала, как всё это приближается к концу.

— Будь осторожен, — только и сказала она.

— Хелена, пожалуйста... — Голос у него сорвался и заставил её остановиться.

Она обернулась, и он сжал её за плечи.

Она знала, о чём он хочет попросить, видела это в его глазах. Беги. Исчезни и не возвращайся.

Но он знал, что она не сможет. Сглотнул, не встречаясь с ней взглядом.

— Только не пострадай снова, — сказал он вместо этого. — Не...

Она поднялась на носки и оборвала его поцелуем.

— Будь осторожен, — прошептала она. — Не умирай.

КОГДА ХЕЛЕНА ПОЯВИЛАСЬ У ВОРОТ в мальчишеской одежде и с трудом переводила дух, встретили её куда с большей подозрительностью, чем радостью. Её на целый час посадили в камеру, и только потом явился Кроутер и велел выпустить.

— Вы уверены? — спросил его охранник. — Она почти месяц числится среди погибших.

— Её подобрала одна из отколовшихся фракций, — ответил Кроутер. — Я знал, что рано или поздно они её вернут. Выпустите.

Хелена не знала, существуют ли эти самые отколовшиеся фракции бойцов Сопротивления вообще, или это всего лишь удобная выдумка, прикрывающая все незаконные дела Кроутера. Очень многое из разведданных и операций Каина списывалось именно на эти якобы существующие группы.

Кроутер выглядел так, будто не спал неделями. Лицо осунулось, глаза налились кровью, и, казалось, сильнее всего его раздражало то, что ради освобождения Хелены ему вообще пришлось куда-то идти.

Ей хотелось узнать, что произошло за время её отсутствия, но ещё до того, как дверь камеры успели отпереть, он уже зашагал прочь.

— Иди в госпиталь. Матрона сейчас на смене. Завтра с тобой разберусь, — бросил он через плечо.

При виде неё матрона Пейс расплакалась.

— Ты жива! Мне надо было поехать самой. Когда я услышала, что отправили тебя, я... —

— И хорошо, что не поехали, — сказала Хелена. Она была измучена перелётом и дорогой обратно. В груди стояла скрежещущая боль. Она осторожно прижала ладонь к грудине, пытаясь хоть немного ослабить давление.

Пейс провела её в отгороженное занавесками пространство.

— Как ты вообще выжила?

Хелена держалась туманных формулировок из оправдания, которое придумал Кроутер.

— Я толком не помню. Мы были в госпитале, потом произошёл ещё один взрыв. Когда я очнулась, не сразу поняла, где нахожусь. Меня уже прооперировали, и дальше мне оставалось только восстанавливаться.

— Дай посмотреть.

Будь она на месте Пейс, отреагировала бы так же, поэтому позволила снять с себя одежду и осторожно расстегнуть грудной корсет, чтобы показать рубец, уходящий вниз по груди.

— Ох... — Рука у Пейс дрогнула, но потом она пригляделась внимательнее. — Это... хорошая работа.

Она явно ждала увидеть какую-нибудь подпольную бойню, где вместо инструментов — бечёвка и кухонные ножи.

— Кто бы ни был у них хирургом, нам нужно попытаться переманить его к нам.

— Я так и не увидела, кто это был, — сказала Хелена. — Мне лучше, но резонанс всё ещё нестабилен.

Пейс попыталась улыбнуться, но вышло скорее болезненное подобие гримасы.

— К счастью, хелатор — одна из немногих вещей, которых у нас пока достаточно.

— Насколько всё плохо? — спросила Хелена.

Пейс не прекращала двигаться: продолжала осматривать её и готовить руку к капельнице.

— Я слышу всё только краем уха.

— Насколько, по разговорам, всё плохо?

Пейс покачала головой.

— Из оставшихся боеспособных у нас больше трети всё ещё показывают признаки нуллиевого отравления. Ветер сменился, так что пыль теперь задевает нас меньше, но даже те части острова, что уцелели, пока опасны. По крайней мере до дождя.

— Я слышала, что Элторн умер.

— И Ильва тоже.

— Что? — Хелена в потрясении уставилась на Пейс.

— Больше недели назад. Сердце не выдержало напряжения. Люк безутешен. Тебе завтра надо навестить Лилу. Она была убита горем, когда узнала, что тебя записали в погибшие.

О реакции Люка на её предполагаемую смерть — ни слова. Горло у неё сжалось.

— Как она?

— Идёт на поправку. Всё развивается вполне здорово.

ВЗРЫВ ПОВРЕДИЛ НЕСУЩИЕ ОСНОВАНИЯ острова и систему защиты от наводнений, а ремонт был невозможен из-за угрозы нуллиевого заражения. Сопротивление также потеряло почти всех пленников: здание, куда Кроутер перевёл своих, чтобы уберечь их от Айви, обрушилось. Все они считались погибшими, но в зоне взрыва вообще мало что поддавалось проверке.

Даже контрабандная помощь из Новиса теперь доставалась всё труднее, а масштаб ранений был слишком велик, чтобы просто эвакуировать пациентов туда. Их монархический сосед уже начинал всё отчётливее давать понять, что энтузиазм и по части ресурсов, и по части приёма паладийских раненых у него иссякает.

Война из шаткого равновесия свалилась в свободное падение Сопротивления. Без Элторна и Ильвы в Совете остались лишь трое: Матиас и Кроутер, почти во всём стоявшие на противоположных позициях, и Люк, не доверявший ни одному из них.

Кроутер всегда предпочитал действовать из тени, позволяя Ильве выходить вперёд при его молчаливой поддержке. Теперь он остался один и, казалось, лишь съёживался и корчился под неотрывным взглядом Люка — как паук без паутины, нелепо путающийся в слишком длинных лапах.

Часть Хелены хотела оставить его разбираться с этим в одиночку, но она знала: чем беспомощнее чувствует себя Кроутер, тем опаснее он для Каина.

Она сидела и смотрела, как он ходит по кабинету, останавливаясь то у одной, то у другой карты или схемы, теперь исполосованных чёрными росчерками чернил.

— Сколько у тебя было связи... с Ферроном? — спросила она, всё ещё утомлённая дорогой из госпиталя в Башню.

— Никакой. Только сообщение, что ты жива и тебя вернут, когда минует опасность. Почему?

Хелена с трудом вдохнула.

— Кажется, я кое-что обнаружила. После Вагнера... я изучала массив, пыталась понять, как разные виды резонансной энергии соотносятся друг с другом, чтобы разобраться в процессе, который использует Морроу.

В глазах Кроутера мелькнула настороженность.

— Обычно массивы строятся на стихийных или небесных принципах, на пяти или восьми осях. Но пиромантия Люка использует семь, а Вагнер для ритуала рисовал девять. Каин подтвердил, что осей было именно девять, и я пыталась иначе посмотреть на саму энергию. Когда я старалась представить, как это должно работать, всё время вспоминала одно ощущение, которое иногда ловлю в госпитале...

— Марино, ближе к делу.

— Когда пациент умирает, в жизненной силе есть инвертированная форма той энергии, которую Морроу использует для создания Бессмертных. В момент, когда жизненность меняется и начинает рассеиваться, я её чувствую.

— И?..

— Ещё до взрыва я научилась направлять её и запирать в обсидиане. Сначала казалось, что толку нет, но в полевом госпитале я порезала таким куском одного из некротраллов, и он рухнул — будто реанимация оборвалась.

Кроутер резко повернулся к ней.

— Ты уверена?

Она пошевелилась и скривилась: боль разошлась по груди вспышкой, похожей на разветвлённую молнию.

— Я была ранена, так что полной уверенности нет. Но почти уверена. Я прокручивала это снова и снова. Нужно проверить. У меня осталось ещё несколько кусков, и когда резонанс окончательно стабилизируется, я смогу сделать новые.

— Принеси. Я подумаю, кому это можно будет приписать. — Он отмахнулся, уже явно считая разговор оконченным.

Хелена не двинулась с места. Дело было не в том, что она ожидала признания; просто она больше не собиралась позволять Кроутеру так легко себя использовать.

— Должно быть, сейчас у тебя очень много дел, — сказала она.

— Именно так.

— Я помогу. Но кое-что хочу взамен.

Брови Кроутера поползли вверх.

— И что же именно, позволь спросить?

— Я хочу знать о каждом приказе, который ты отдаёшь Каину, и одобрять его.

В налитых кровью глазах Кроутера вспыхнула опасность.

Хелена не моргнула.

— Я предлагаю тебе сделку. Всё, что ты делаешь, незаконно, и в Совете у тебя больше нет союзников, которые это прикроют. Тебе кто-то нужен. Я предлагаю стать твоей тенью. Буду давать тебе то, что тебе нужно, так же, как раньше давала Ильве. Но условие у меня одно: Каин.

Лицо у него стало презрительным.

— Ты переоцениваешь свою ценность, Марино.

Уголок её рта дёрнулся в горькой улыбке.

— Нет, не переоцениваю, правда? Ты сам это говорил: я исключительный ресурс. Зачем ещё вы с Ильвой потратили столько сил, чтобы мной манипулировать? Так охотно пользовались тем, что я умею, и при этом вечно делали вид, будто от меня никому никакой пользы. Если можешь, замени меня.

Пальцы Кроутера сжались в кулак, глаза сузились, но он промолчал.

Её сердце тяжело било в повреждённую кость.

— Ты слишком долго эксплуатировал Каина. Будь я целительницей похуже, ты бы за последние месяцы убил его уже с десяток раз. Я говорила тебе это, но ты не слушал, потому что знаешь: я сделаю всё, лишь бы его спасти.

Лицо её перекосилось от злости.

— Но то, что он выполнит любой твой приказ, не даёт тебе права требовать ещё и ещё. Я творила невообразимое ради Вечного Пламени и позволяла ему страдать, потому что какой у нас был выбор? Но теперь всё, чего мы добились, всё, за что он платил, исчезло. У нас ничего не осталось. Я не позволю тебе и дальше заставлять его платить цену, пока ты просто тянешь время.

Кроутер помолчал.

— Значит, обмен? Вот что ты предлагаешь? Себя — своё сотрудничество — в обмен на безопасность Феррона?

Хелена коротко кивнула. Если бы Каин хоть отдалённо понял, с чем именно она сюда вернулась, он, наверное, вырвал бы себе талисман прежде, чем позволил ей уехать. Видимо, она всё-таки училась. Теперь её уже не так просто было прочитать.

Пауза затянулась, а потом Кроутер рассмеялся.

— Какой любопытный поворот. Что ж. Следуй моим приказам — и он останется жив. Я не Ильва; мне нет дела до того, чтобы преждевременно прикончить Феррона ради мести. Зачем негодовать на оружие за то, что оно полезно? Даже если это оружие — чудовище.

Он обошёл стол, и на лице у него появилась жуткая улыбка.

— Знаешь, почти такой же разговор у меня уже был с самим Ферроном в начале этого года.

Хелена никак не отреагировала, просто выдержала его взгляд.

— Пока ты полезна мне, я позволю тебе одобрять назначения Феррона. Но если ты когда-нибудь ослушаешься меня или перейдёшь мне дорогу, я...

— Да, я знаю, что ты сделаешь, — сказала Хелена.

ПРОШЛА ЕЩЁ НЕДЕЛЯ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ резонанс Хелены окончательно стабилизировался. Всё это время она служила подопытной для Шисео, пока тот вместе с другими разрабатывал таблетированную форму хелаторов, чтобы разгрузить нехватку физраствора и переполненные палаты.

За ту же неделю специалист по оружию выдал обсидиановое копьё одному честолюбивому юноше, мечтавшему попасть в отряд Люка. Ещё до его возвращения по Штаб-квартире уже поползли слухи о чудесно действенном новом оружии.

Специалист по оружию уклонялся от объяснений, но был вынужден признать, что обсидиан ему передал Кроутер.

Все тут же пришли к выводу, что необычные свойства обсидиана объясняются пиромантией: будто стекло пропитано священным очищающим огнём.

Новое оружие вновь закрепило за Кроутером и место в Совете, и влияние не только на него, но и на всё Вечное Пламя. Когда Хелена наконец восстановилась настолько, чтобы вернуться к работе, ей объявили, что из-за травм она больше не будет работать в отделении неотложной помощи и её переведут на менее изнурительное направление: паллиативную помощь и последние обряды.

Теперь на ней было тяжёлое чёрное облачение с множеством потайных карманов, набитых обсидиановым стеклом, и она ухаживала за теми, кого уже нельзя было спасти. Ей казалось, будто она и так видела в госпитале самое страшное, но только теперь Хелена поняла: раньше она привыкла иметь дело с людьми, у которых хотя бы оставался шанс выжить.

Теперь она сидела с мужчинами, чьи тела словно вывернуло наизнанку: сердца наружу, половины лиц срезаны, иногда от человека оставалось так мало, что само его существование казалось невозможным. Они цеплялись за неё, нередко принимая за кого-то другого, пока она ухаживала за ними, как птица-падальщик.

Каким бы невероятным прорывом ни стал обсидиан, удовлетворить спрос было невозможно, особенно если оружие попадало в руки солдат, привыкших к стали. Кромки у него были острее бритвы, но стекло слишком легко разбивалось, делая такие клинки ненадёжными.

Обсидиан действовал не только на некротраллов, но и на личей. Когда одному солдату удалось пронзить лича в грудь, тот умер, а вместе с ним рухнули и все его некротраллы.

Талисман принесли обратно, и Хелена его осмотрела. Никакого ощущения энергии в нём не осталось. Она сравнила его с другими. Когда его разрезали пополам, изнутри посыпался порошок, тонкий, как пыль.

В ту ночь Каин вызвал её. Кольцо на пальце дважды обожгло, и она почти бегом выскочила из Штаб-квартиры. На крыше она стояла, прижимая ладонь к груди и стараясь заглушить тупой, скрежещущий жар боли, пока ждала его.

— Что сегодня произошло? — спросил он, когда Амарис тяжело опустилась на крышу. Он даже не спешился, а значит, разговор будет коротким. Она чувствовала каждую секунду их разлуки, всю её тяжесть.

— В каком смысле?

— Нас всех отозвали с передовой. Немедленно. Траллы и аспиранты будут продолжать бой, но Бессмертных убрали с линии фронта.

— Кто-то убил лича обсидианом, — сказала Хелена. — Как думаешь, может быть, он... лич... действительно умер? То есть Морроу больше не сможет вернуть его обратно?

Несколько мгновений Каин молчал.

— Похоже, вы нашли оружие, которым можно убить нас, — сказал он наконец.

Она не сумела разобрать, что именно звучит у него в голосе. Всё её воодушевление мгновенно схлынуло.

Она так долго боялась бессмертия Каина, зная, что если его раскроют или снова схватят, то пути к спасению у него не останется; его можно будет пытать вечно, и даже смерть не станет выходом. А теперь очень похоже, что он всё-таки может умереть.

И это сделала возможным она. Она его не спасла; она лишь создала новый способ потерять его.

— Будь осторожен, — сказала она.

Он внимательно вглядывался в неё.

— Тебе хоть дали восстановиться, прежде чем снова загнали на работу?

Она сумела выдавить улыбку.

— Да. Из неотложки меня убрали. Теперь обязанности не такие тяжёлые.

Он кивнул.

— Уже хоть что-то.

Повисла пауза. Столько всего хотелось ему сказать, стольким поделиться, но она знала: он и так задерживается дольше, чем может себе позволить.

— Если обсидиан действительно действует так, как мы думаем, Вечное Пламя теперь станет для Морроу настоящей угрозой. Он наверняка ответит соответственно, — сказал Каин наконец. — Тебе стоит к этому подготовиться.

Она молча кивнула, и он ослабил поводья; Амарис сразу подалась вперёд, готовясь сорваться с места, ветер рванул вокруг её крыльев.

— Не умирай.

Наверное, она сказала это слишком тихо, потому что он не ответил.