ГЛАВА 56

Maius 1787

ПЕРВУЮ НУЛЛИЕВУЮ БОМБУ БЕССМЕРТНЫЕ применили в самый разгар весны.

Сопротивление знало, что такая атака рано или поздно последует; нуллий использовали всё чаще с тех самых пор, как Бессмертные пустили его в ход против Лилы, и, хотя сами ранения были тяжелейшими, как боевое оружие нуллий оставался ограниченно полезным из-за собственной хрупкости. Но в виде бомбы он оказался опустошающим.

Хватало нескольких крошечных осколков шрапнели, чтобы уничтожить алхимику резонанс. Если металл растворялся и расходился по крови, в госпитале приходилось вручную сшивать повреждения, вводить хелаторы, а потом ждать, пока резонанс восстановится.

Сочетание продвинутой алхимической медицины и обычного исцеления позволяло бойцам Сопротивления восстанавливаться очень быстро; если человек не умирал от кровопотери, раны, на заживление которых в других странах уходили месяцы, здесь удавалось закрыть за дни или недели.

Но с нуллием всё замедлялось до мучительного ползания.

Госпиталь подготовился настолько, насколько вообще мог: медики и хирурги учились ручной хирургии, а отдел химиатрии произвёл большой запас хелаторов, но одной логистикой боевой дух не поднимешь. Люди были в ужасе. Алхимия и резонанс значили всё; сама мысль остаться без них ощущалась как возвращение в доалхимический каменный век.

Даже Ильва, которую обычно трудно было выбить из равновесия, после пленения Люка словно так и не смогла встать на ноги. Она не понимала масштаба последствий и не пыталась их упреждать. Возможно, как Лапс она просто была не способна до конца осознать, насколько разрушительно на мораль влияет одна лишь угроза такого оружия.

Единственным светлым пятном было то, что Люк, похоже, внезапно вспомнил о своих обязанностях. Почти безвылазно сидя в своих комнатах, он вдруг появился на собрании, которое Элторн созвал, чтобы успокоить растущее беспокойство в рядах Сопротивления. Люк вышел перед людьми весь в белом и золоте, полыхая праведным негодованием. Телом он заметно усох. Доспех скрывал большую часть этого, но лицо у него заострилось, осунулось. И всё же казалось, будто тело теперь лишь оболочка, а изнутри через неё просвечивает душа. От него буквально исходила жизнь.

— Морроу, как и каждый некромант до него, хочет, чтобы Сопротивление боялось и чтобы свет Вечного Пламени угас, — сказал он, и голубые глаза у него горели. — Мы не доставим им этого удовольствия. Паладия — наша. Мы построили этот город как маяк; его свет поколениями защищал мир от скверны некромантии. Боги на нашей стороне. Сол непобедим. Законы природы не отдадут победу порче. Мы не потерпим поражения; мы знаем, какие награды получили наши предки за свою верность и храбрость, и мы вкусим те же!

В голосе его звучала суровость, и всё же, пока он говорил, в нём было нечто захватывающее, почти ослепительное, как в солнце в зените. Хелена буквально чувствовала, как настроение в воздухе меняется — от неуверенности и страха к убеждённости. К вере.

Люк продолжал говорить, описывая город с любовью человека, который знает его до последнего камня, рассказывая о тех мечтах, которые они с отцом когда-то связывали с блистательным будущим Паладии.

И не успела Хелена толком понять, как именно это произошло, как уже собирали контрнаступление. Строились эскадроны. Новый батальон Люка, который ещё даже не успел вместе побывать в настоящем бою, ушёл с четырьмя другими и захватил район на Западном острове.

Хелена стояла на небесном переходе и смотрела, как они возвращаются победным шествием под общий рев ликования. Люк стоял на кузове грузовика, рядом с ним — Себастьян, и они махали людям, въезжая в ворота.

Лила не пошла. Официально — потому что ещё восстанавливалась, но на деле трибунал над ней всё ещё не начинался: наверху боялись, как отреагирует Люк. Если бы он использовал власть Принципата, чтобы прямо выступить против Совета и военного руководства, реального способа его перешагнуть не существовало — разве что ценой полного обрушения руководства и, возможно, раскола самого Сопротивления.

Пока Люк признавал Лилу своим основным паладином, она могла не обращать внимания на всё, что говорили остальные члены Совета: её обеты были даны Люку. И поэтому Лила оставалась в подвешенном состоянии. Уже не раненая, но и не допущенная обратно к бою. Она стояла у дверей Башни и хлопала вместе со всеми, но в лице у неё светилось горе.

Контрудар был таким внезапным и таким наглым, что Бессмертные почти не успели выставить оборону. Не меньше Совета оказался застигнут врасплох и самой резкой готовностью Люка наконец взять полное лидерство в свои руки; после его решительности всем наверху оставалось только поспевать следом. Успех наступления делал спорить с ним почти невозможно, тем более что мораль Сопротивления заметно поднялась, стоило ему начать заявлять права на своё место в Совете.

Бои начали сливаться друг с другом. Только теперь в госпитале появился отдельный отсек под нуллиевые ранения, а потери взлетели до небес; всё большей угрозой становились инфекции и болезни. Сначала пришла скученность, потом — нехватка чистого белья и бинтов, затем пошли заражения крови и за ними потянулась зараза.

Иногда Хелена стояла на смене сутками, игнорируя сигналы Каина, если только это не были сообщения для Кроутера. Работа хотя бы не давала тревоге прорезать в её мыслях борозды.

Оставшись одна, она лежала в постели, глядя в потолок и снова и снова прокручивая кольцо Каина на пальце, думая о схеме массива, которую нарисовал Вагнер. Девять точек.

Северная алхимия почти всегда использовала либо пять, либо восемь — числа стихий или небесных тел. Это были единственные формулы массивов, которым вообще учили в Институте, за исключением пиромантии Холдфастов, работавшей на семиточечном массиве, но о ней Хелена знала только потому, что когда-то помогала Люку с домашними заданиями.

О девятиточечном массиве она не слышала никогда. Не имела ни малейшего представления, как он должен работать, а единственный образец был переполнен явными ошибками и нарисован человеком, совершенно не знакомым с алхимическими принципами.

Как она сможет обратить то, что сделали с Каином, если сама не понимает метода? Она шевелила пальцами, пытаясь представить энергетические каналы. Но мысли упорно возвращались к Сорену.

Она давила эти мысли, закапывала их под анимантией, заставляла сознание обходить воспоминания о нём стороной. И всё же что-то продолжало её терзать — не сама его гибель, а тот миг, когда он умер. Обычно она всегда старалась оборвать резонансную связь до смерти пациента, но в тот момент была целиком сосредоточена на Сорене.

Эта энергия, само ощущение её, пробежавшей сквозь неё как электрический разряд, всё возвращалось в голову всякий раз, когда она пыталась представить себе канализацию через кратное трём.

И это заставило её задуматься. Если Морроу может запирать живые души в кости, а первый Некромант поместил целый город живых душ в Камень, что будет, если захватить другую форму энергии? Делал ли это кто-нибудь вообще?

В следующий раз, когда она почувствовала, что пациент на грани смерти, она не оборвала связь, а оставила её открытой и попробовала удержать энергию в момент удара. Та прожгла ей резонанс, оставив руку онемевшей и ноющей на часы.

Что ж, логично. Нельзя же было просто удержать такое голыми руками. Нужен был какой-то сосуд. Амулет из солнечного камня был... из ртути? Нет, скорее из стекла. Может быть, из кристалла. Она перепробовала множество веществ из кладовых, тайком нося по карманам странные металлы и прочие соединения, чтобы понять, не войдёт ли энергия в одно из них.

Солнечные камни трескались, а металл поджигал ей карман. В коробке, задвинутой в дальний угол кладовой, она нашла несколько крупных кусков обсидиана. У вулканического стекла, как-никак, температура плавления выше, чем у обычного.

Один кусок она сунула в карман.

Она сжала его в пальцах, почувствовав, как у пациента истончается жизненность. Это был один из нуллиевых раненых: шрапнель разорвала ему внутренности, а инфекция не поддалась лечению. Хелена могла заставить его сердце биться и дальше, но тогда его смерть только затянулась бы; он умер бы в ту же минуту, как только она отойдёт. Кожа у него пылала от жара, он сжимал её руку и говорил с кем-то невидимым, а слова становились всё медленнее и медленнее.

Она тяжело сглотнула и не размыкала связь, когда его взгляд остановился. Волна смерти прошла через неё как электрический удар и врезалась прямо в обсидиан.

Руку на миг снова онемило. Когда чувствительность вернулась, пациент уже был мёртв, а обсидиан тёпло гудел у неё в пальцах. Она чувствовала это — странную тёмную энергию.

Пальцы у неё дрожали, когда она закрывала ему глаза и натягивала простыню на лицо. Неужели она только что заперла душу в вулканическом стекле? Она стиснула камень. Нет. Она знала, как ощущается энергия души — амулет, Каин. Здесь было другое.

И всё же до конца смены она старательно делала вид, будто ничего не произошло.

Потом бросилась в лабораторию. Распахнула дверь и тут же застыла, увидев Лилу, свернувшуюся на полу, с опухшим лицом и красными глазами.

Хелена оцепенела. Боги, трибунал. Значит, он уже начался.

С тех пор как Люка спасли, они с Лилой почти не виделись и не разговаривали вовсе. Однажды Хелена вернулась в комнату и обнаружила, что все вещи Лилы исчезли, а о закрытой поминальной службе по Сорену узнала уже после.

Как бы ей ни хотелось тогда всё объяснить, она не могла: официально Сорен просто погиб.

Но Люк наверняка сказал Лиле правду.

Хелена так и стояла на месте, не понимая, что могло привести Лилу именно сюда.

— Лила. — Хелена поставила обсидиан и осторожно подошла. — Лила, что случилось? Что произошло?

Лила долго смотрела на неё, не отвечая.

— Я совершила ошибку, — наконец прошептала она. — Такую ошибку...

Хелена тяжело сглотнула. — Всё... всё будет хорошо. Я уверена, всё можно исправить. Что бы ты ни сделала... не думаю, что всё настолько плохо.

Призрак Сорена будто висел между ними.

— Нет. — Лила покачала головой. — Я всем вру. Всю жизнь врала. И теперь... теперь не знаю, что делать...

Голос у неё был так напряжён, что под конец просто рассыпался.

— Сорен был единственным, кто знал, — прошептала Лила. В глазах у неё стояла вода, но слёзы так и не пролились. — Он всегда хранил мои тайны. Всегда знал, что делать. Говорил, что это его работа — присматривать за мной.

— Что случилось? — Хелена осторожно протянула руку.

Лила подняла глаза, глубоко вдохнула, подбородок у неё задрожал, и только тогда она выговорила: — Я... я беременна.

Хелена не шевельнулась. Не смогла ничего сказать. Слишком была ошарашена даже самим фактом этих слов.

Чтобы знать о беременности, срок должен быть уже не меньше двух-трёх месяцев — и то при условии, что цикл у Лилы регулярный, а Хелена знала, что это не так. Тогда Лила ещё лежала в госпитале.

— Как? — только и смогла спросить она. Хотя это был, пожалуй, самый бесполезный вопрос из всех возможных.

Лила сглотнула, дёргано качнула головой и поморщилась, когда движение потянуло шрамы на шее. — Знаю. Я тоже думала, что не могу. После... всего. Я всегда была уверена, что это вообще невозможно.

— Нет, — нетерпеливо сказала Хелена. — То есть да, и это тоже, но ты же не была беременна, когда лежала в госпитале. А с тех пор прошло всего... Откуда ты вообще знаешь, что беременна?

Лила опустила взгляд, избегая её глаз. — В этом... и состоит секрет. Я знаю, что беременна.

И тут до Хелены наконец дошло нечто настолько очевидное, что она должна была понять это ещё много лет назад.

Лила Байард — та, что снова и снова возвращалась из боёв почти без царапины, чудесным образом восстанавливалась после ранений, привыкла к протезу за считаные месяцы, когда все говорили, что потребуется год. Та, у кого никогда не было проблем с восстановлением, пока она не потеряла резонанс.

— Ты вивимант, — сказала Хелена.

Лила так и не подняла глаз, только еле заметно кивнула. — Я никогда не использовала это ни на ком, кроме себя. На Сорене пару раз, но только когда он сам просил. Он говорил, что никто не должен знать. Даже мама с папой, потому что, если люди узнают, мне не позволят быть паладином Люка.

— Всё это время? — тихо сказала Хелена, сама испугавшись того чувства предательства, которое вдруг вспыхнуло внутри.

— Прости. Я хотела сказать тебе, но... ты и сама знаешь, как это обернулось для тебя. Я не могла так рисковать, не когда на кону был Люк. Я не могла быть как ты — единственное, что я умею, это драться.

Само это открытие было уже больше, чем Хелена могла переварить прямо сейчас.

— Кто отец? — спросила она, хотя ответ и так был совершенно очевиден.

— Ты знаешь, что это Люк.

Хелена кивнула. Ей хотелось злиться, но её собственные тайны были хуже, а то, что Лила пришла именно к ней — уже после смерти Сорена, — говорило о многом.

— Ты, наверное, слышала: они собираются созвать трибунал, если я добровольно не откажусь от статуса основного паладина. — Голос у Лилы был пустой, отчаявшийся. — Раньше я всё время говорила себе, что в конце концов всё окупится, но война просто всё не кончалась. Я ведь никогда не... ну, пару раз он пытался, но я всегда его отшивала. — Лила покачала головой. — Только это уже не важно. Все и так думают, будто мы трахались прямо на передовой. Что толку, что это не так.

Она посмотрела вниз. — Когда он вернулся после того захвата района... я знаю, дело было не во мне, но я тогда чувствовала себя такой сломанной. Оставленной позади и понимающей, что теперь так будет всегда. А потом он пришёл ко мне и сказал, что всё это время думал обо мне, и... — она пожала плечами. — Все и так считают, что между нами всё было, так что...

Хелена осторожно положила руку ей на плечо. — Всё в порядке. Я могу с этим разобраться. Если срок ранний, я достану ингредиенты или просто использую вивимантию — как ты сама захочешь. Никто ничего не узнает.

— Нет.

Хелена уставилась на Лилу, уверенная, что ослышалась.

Лила глубоко вдохнула и не подняла глаз. — То есть... именно поэтому я и пришла. Я знала, что ты можешь это сделать, но... пока ждала, не могла перестать думать: а каковы были шансы? — Она покачала головой. — Я даже не помню, когда у меня в последний раз был цикл. Годы назад. Я не думала, что вообще могу. Всегда считала, что именно Сорен женится и даст Байардам следующее поколение. А теперь осталась только я.

Хелена не нашла слов.

Лила опустила голову ещё ниже, будто чувствовала её молчаливый осуждающий взгляд. — Скорее всего, оно не удержится. Так что, может, я просто подожду и... побуду с этим немного.

— А если удержится? — спросила Хелена.

Лила не ответила.

Грудь у Хелены сдавило. Ей хотелось сказать, что Лила ведёт себя глупо. Ребёнок — во время войны. Лила, конечно, была не первой, но всё равно это были другие девушки. Лила — алхимик. Воин. Ни то ни другое никак не сочеталось с материнством. Правила были жёсткие.

— Не удержится, — сказала Лила.

— Это не ответ, — резко сказала Хелена. — А если удержится? Ты собираешься вынашивать ребёнка во время войны, когда над тобой уже висит трибунал. После этого тебе уже не быть паладином. И сражаться тебе тоже больше никогда не позволят.

Лила теребила ногти до крови на кутикулах. — Люк теперь уйдёт из боёв и окончательно возьмёт на себя руководство. Ильва слишком стара, чтобы и дальше быть стюардом, а никому другому он не доверяет настолько, чтобы поставить на её место. Говорят, если я сама откажусь от статуса основного паладина, трибунала не будет, Себастьян меня заменит, а меня снова допустят к службе. — Лила глубоко вдохнула. — Мне дадут моё собственное подразделение. Первая женщина.

Но в голосе у Лилы не было ни гордости, ни радости от такого исторического достижения, потому что вернуться в строй, лишившись прежнего звания, да ещё и под этим скандалом, значило войти туда уже навсегда запятнанной. Её репутация и её наследие были испорчены безвозвратно.

— Если бы ты сказала, что я чем-то больна, никто бы не узнал, что я беременна, и если всё сорвётся, я просто вернусь в строй так, будто ничего не было.

— Или ты могла бы уйти из активных боёв и тренировать новобранцев, которым очень пригодился бы твой опыт, — сказала Хелена. — Это не единственные два варианта.

— Я не уйду в отставку. У нас, Байардов, так не делается, — вскинулась Лила. И тут же поморщилась. — Прости. Просто все твердят, что ещё не всё потеряно, но... — она горько хмыкнула. — ...я-то знаю, как это работает. Что будут помнить. И это будет не всё, что я сделала в бою.

И тут Хелена поняла. Беременность меняла саму историю. Она не стирала скандал, но переиначивала его: вместо нарушения обетов, едва не приведшего к катастрофе, получалась история любви.

Принципату уже давно отчаянно нужен был наследник, просто вслух это трудно было называть приоритетом, когда жизнь Люка по всем канонам должна была находиться под божественной защитой, да и сам Люк, по понятным причинам, всегда сопротивлялся идее политического брака — а именно этого хотел Совет.

Наследник Холдфастов мог бы вдохнуть в Сопротивление новую жизнь. Как можно считать войну безнадёжной, если существует столь зримый символ будущего?

Разумеется, Лила предпочла бы именно такую версию собственной истории, а не те варианты, что маячили перед ней сейчас.

Лила всегда казалась неудержимой, но теперь Хелена видела все трещины, которые та так тщательно скрывала. Все желания, которых никогда не позволяла себе иметь.

Хелена кое-что знала об этом.

— Люк узнает?

Лила вдохнула и покачала головой. — Нет. Думаю, это его только отвлечёт. На нём и так слишком много всего, а переход власти будет тяжёлым. Если он узнает, а потом всё закончится ничем... это его сломает — сначала надеяться, а потом потерять.

— А Люк... вообще хочет детей? — осторожно спросила Хелена. Кажется, она никогда не слышала, чтобы Люк говорил о детях. О будущем — да, о конце войны, о путешествиях. Но сама тема Лилы всегда существовала в тени, не произносимая вслух. Хелена знала, но Люк никогда даже ей не признавался в этом прямо.

Лила кивнула. — В ту ночь он говорил о них. О том, что он не такой, как его отец, и не хочет просто выполнять долг. Что хочет семью для себя — не потому, что он Принципат, и не потому, что нужен наследник, а просто потому, что любит кого-то так сильно, что создаёт с ним ребёнка. Вот чем это было бы.

Хелена тяжело сглотнула. Ей всё равно это ненавиделось, но отказать Лиле она не могла. — Мне придётся поговорить с Кроутером и посмотреть, какие вообще есть варианты.

Лицо Лилы тут же скривилось. — Зачем тебе идти к нему? Он ужасен. Люк его терпеть не может.

Хелена отвела взгляд. — Он самый прагматичный выбор. У меня не тот ранг, чтобы кого-то карантинить. Думаю, ты не хочешь, чтобы в это лезли Элейн или Матиас. Остаются Кроутер и Ильва, а на Ильву в последнее время полагаться трудно.

— Ладно, — со вздохом сказала Лила и тут же поморщилась. — Тогда Кроутер.