ГЛАВА 4

На то, чтобы осмотреть каждый угол комнаты и смежную ванную, у Хелены ушло всего несколько минут. Всё, что ей оставили, — мыло, полотенца, зубная щётка и металлический стакан. Она попыталась согнуть его, выдавить, хоть немного деформировать. Если бы удалось разбить, появился бы острый край, достаточный, чтобы перерезать себе вены.

После нескольких минут усилий — лишь вмятины на больших пальцах и тупая боль в запястьях.

Следом она попыталась сорвать зеркало, но оно было намертво приварено к стене. Даже удар стаканом не оставил трещины.

Она отступила, глядя на стекло с яростью, и поморщилась при виде отражения.

Та, что смотрела на неё, была почти незнакомкой: кожа землистая, не видевшая солнца больше года, длинные чёрные волосы спутаны в свалявшиеся пряди, черты лица — заострившиеся и впалые. Ещё немного — и сама станет некротроллом, если не считать этих яростных тёмных глаз.

В спальне не оказалось даже шнуров от штор. Она проверила все занавеси — вдруг хоть где-то забыли.

Просто живи, Хелена, — шепнул голос в её голове.

Она замерла, пальцы скользнули по ткани.

Люк… ах, Люк. Конечно, он бы не позволил ей просто сдаться. Если бы он был рядом, сказал бы, что её план ужасен. Он ненавидел подобные жертвы — когда люди отдавали жизнь из-за него или его семьи. Он всегда чувствовал вину, был уверен: если бы только он был лучше, смог бы спасти всех.

Она почти слышала, как он упрямо говорит ей, что она не умрёт, что найдёт выход, если перестанет цепляться за этот.

Хелена покачала головой.

— Прости, Люк. Это лучшее, что я могу.

Она подошла к двери. Приказ держаться подальше от глаз, вероятно, не запрещал выходить из комнаты. Сердце забилось чаще, тело задрожало от ожидания.

Она взялась за ручку — и та легко повернулась.

За дверью тянулся длинный тёмный коридор. Вместо облегчения её охватил ужас.

Настенные светильники не горели. Она не заметила прежде, как зловеще выглядит этот проход — узкий, с изгибами, наполненный тенями, похожими на зубы, уходящие в зияющую пасть мрака.

В Центре всегда горел свет.

Она застыла. Это было нелепо — бояться теней, после всего, что она пережила. Но ноги не слушались. Ручка задрожала в её пальцах.

Тьма шевелилась, словно живая, тянулась к ней, как горло, готовое проглотить. Сделай шаг — и снова окажешься в холодной, бесконечной, ужасной пустоте.

Тебя больше никто не найдёт.

Паника обрушилась волной, дыхание сбилось, лёгкие сжались, сердце колотилось в груди. Она отступила, вжалась в дверь, задыхаясь, дрожа всем телом.

Она знала, что кошмар стазис-резервуара останется с ней, но не ожидала, что он так глубоко прорастёт — в нервы, в мышцы, в органы.

Неизвестно, сколько прошло времени. Лишь тихий стук, звон посуды и удаляющиеся шаги вывели её из ступора.

Она приоткрыла дверь — и увидела на полу поднос с едой и свёрток ткани. Быстро втянула их внутрь и захлопнула дверь.

Еда вызвала отвращение: варево из объедков и отходов, будто кто-то сварил весь мусор из кухни. Лучше уж голодать.

Она отодвинула поднос и развязала свёрток. Внутри — бельё, шерстяные чулки и одно платье, красное, как кровь.

По швам тянулись следы грубых стежков — кружево и украшения были срезаны, чтобы сделать наряд максимально простым.

Хелена горько пожалела, что тогда вздрогнула при виде роз.

Внизу лежали три пары туфель — балетные, с лентами, тонкие, почти стертые.

Всё, кроме чулок, она сложила в шкаф, предпочитая остаться в сером больничном платье.

На следующее утро принесли новый поднос — ещё хуже. Голод заставил её выковырять несколько съедобных кусков.

Она хотела выйти, но одна мысль об этом скручивала живот узлом.

Чтобы занять себя, начала делать упражнения — пусть хотя бы снова сможет подняться по лестнице без одышки. Руки тоже требовали тренировки, но любое движение, давшее нагрузку на запястья, было пыткой.

Она горько смотрела на кандалы. Когда-то гордилась своими руками — тем, что могла ими делать.

Чем больше она искала оправдания, чтобы не выходить, тем сильнее мучила вина.

Любой другой из Сопротивления давно бы исследовал дом, нашёл оружие, убил бы обоих Ферронов.

Лила бы не позволила себе такой слабости. Но Хелена никогда не была похожа на Лилу. Она делала всё по-своему. Лучше подождать. Пусть Каин сам придёт.

Он обязательно придёт.

Она думала о трансференции.

Вспоминала труп Кроутора с личем внутри. Возможно, вскоре то же случится с ней — только она останется в живых, осознавая, как Феррон завладевает её телом и разумом.

Хотя, если им придётся часто встречаться, появится шанс понять его слабости.

Она вспоминала о семье Ферронов. Именно они стояли у истоков промышленной алхимии. Создали первую железную гильдию вскоре после основания Палла́дии.

Железо — один из восьми традиционных металлов, связанных с планетами: свинец — Сатурн, олово — Юпитер, железо — Марс, медь — Венера, ртуть — Меркурий, серебро — Луна, люмитий — Лумития, золото — Солнце.

Железо считалось грубым и низким металлом, склонным к коррозии, недостойным сравнения с благородными — золотом, серебром или люмитием. И сами Ферроны были простыми кузнецами, делали плуги и инструменты, пока другие ковали оружие для Вечного Пламени.

Но время шло, и, когда Ферроны разработали алхимический способ массового производства стали, их точный резонанс с железом позволил добиться качества, недостижимого для других. Мир изменился — и они вместе с ним

И пусть теологи считали железо низким, современный мир стоял на нём. Заводы, железные дороги, машины, небоскрёбы Палла́дии — всё было возведено из ферроновской стали.

Спайрфелл, каким бы обветшалым он ни стал, когда-то был памятником их славе.

Первое воспоминание о Каине Ферроне у Хелены было со второго курса. Тогда это было просто имя в списке. Она заняла первое место на Национальном экзамене по алхимии, обогнав Феррона, державшего первенство годом раньше.

Люк тогда светился от гордости. Громко говорил, что первый курс не в счёт — ведь Хелена училась алхимии всего год, да ещё и на чужом языке.

Она тогда чуть не потеряла сознание от облегчения. Её стипендия в Институте зависела от академического успеха. Отец отдал всё, чтобы привезти её из Этраса в Палла́дию; провал означал бы конец.

За шесть лет экзаменов первое место переходило от одного к другому. Хелена Марино. Каин Феррон.

Конкуренты, пусть и без открытой вражды.

Он был из гильдии. Гильдейцы не разговаривали с «питомцами Холдфастов».

Она не могла представить, как он стал Верховным правителем.

Он ведь шёл по академической ветви, как и она — не боевой алхимик, как Лила, и не двойного профиля, как Люк. Почему гильдейский наследник занялся охотой на выживших членов Сопротивления?

Чем дольше она думала, тем сильнее закипала ненависть.

Пусть и косвенно, но она знала, кто он — и презирала его.

И было что-то почти поэтичное в том, что именно её привели в Спайрфелл в качестве пленницы.

Она уже однажды победила Феррона. Если будет осторожной — победит снова.

Когда Феррон не появился и на второй день, Хелена заставила себя выйти в коридор. Сердце колотилось, органы словно сжимались. Она шла, прижимаясь к стене, пальцами ощупывая резьбу панелей.

Ты сможешь, — сказала себе.

Первую дверь — заперто. Вторую — тоже. Ещё немного вперёд.

Ветер стонал в коридоре, окна дрожали, пол скрипел, словно старые кости.

Она пыталась дышать, но воздух не входил. После третьей двери ноги отказали. Всё почернело.

Из тьмы вышла Лила Баярд.

Не та, что жила в её памяти — высокая, ослепительная, с заплетёнными в венец светлыми волосами.

Теперь волосы коротко острижены, лицо бледное, осунувшееся. На правой стороне лица и шее — глубокие шрамы, глаза воспалены.

— Лила… что с тобой? Что случилось?

Хелена протянула руку — и пальцы онемели от холода.

Лила открыла рот, будто хотела ответить, и исчезла.

— Лила… — прошептала она.

Когда Хелена открыла глаза, она лежала на полу в своей комнате, и голову пронзала тупая боль.

Что-то настойчиво шевелилось на краю сознания, словно обрывок воспоминания, ускользающий из памяти.

Она попыталась сосредоточиться — и в ту же секунду острая, алая боль рассекла разум, как раскалённый нож. Что бы это ни было, оно растаяло, как вода, просачивающаяся сквозь песок.

Окна задрожали, и дом протяжно застонал, передавая вибрацию через пол, будто оживал. Хелена поднялась, опираясь на руки, и подошла к окну.

Горы за стеклом были белыми, но снег ещё не спустился в долину. До зимнего солнцестояния, знаменующего новый год, оставалось, должно быть, несколько недель.

Четырнадцать месяцев…

Она попыталась вспомнить последнюю дату, что могла удержать в памяти с войны. Кажется, это было в конце лета, когда прошла последняя битва, — но ни месяца, ни лунной фазы она вспомнить не могла. В госпитале, где она очнулась, время не меняло облика — ни весенней свежести, ни зимней стужи.

Пока она вглядывалась в пейзаж за окном, позади послышался звук открывающейся двери. По её спине пробежал холодок — она ожидала увидеть Каина Феррона.

Но вместо него вошла Аурелия — вихрь синей ткани, снова отливающей металлом, словно она была облачена в филигранный экзоскелет.

Если у Ферронов и правда не хватало денег, то, вероятно, потому, что одни только юбки Аурелии требовали десятков ярдов привозного шелка.

Аурелия, возможно, обладала редким железным резонансом, но в обращении с богатством чувствовалась новизна и неуверенность.

Не то чтобы сама Хелена когда-либо имела дело с деньгами — но, живя среди знатных семей, служивших Холдфастам и Вечному Пламени, она невольно усвоила правила их мира.

Платье в деревенском стиле должно было быть менее формальным. Люк всегда рассказывал ей о загородном доме своей семьи в горах — как там всё проще, удобнее, свободнее. Каждый год после летнего парада в честь Дня Принципата он звал её туда — сбежать из душного города и от речной лихорадки, что приходила вместе с жарой.

Но она всегда оставалась с отцом.

Спустя годы она всё-таки увидела тот дом. Только приехала туда одна. Люк был прав — дом и правда был прекрасен, а одежда удобной. Но каждый миг, проведённый там, она ненавидела.

Аурелия стояла напротив, глядя на Хелену с отвращением.

— Почему ты всё ещё в этом? Разве ты не мылась с тех пор, как приехала?

Хелена не мылась. Так было безопаснее — грязной быть менее заметной.

— Я знала, что ты чужестранка, но думала, что хоть какое-то понятие о гигиене у вас есть — в той лачуге, где тебя нашли Холдфасты.

Челюсть Хелены сжалась.

— Страуд звонила. Процедура будет сегодня ночью. Приведи себя в порядок, и сделай что-нибудь с этими ужасными волосами, пока я не вернусь. Иначе я прикажу зомби раздеть тебя и вымыть силой. Сейчас у нас как раз есть парочка особенно вонючих — и я их позову, если увижу тебя в таком виде ещё раз.

Она резко развернулась; её юбки шуршали, когда она вышла.

Хелена пошла в ванную. Сорвала с себя ночную рубашку, повернула краны. Трубы захрипели, зашипели — и наконец из душа пошла вода. Она мылась быстро, яростно, сдирая с себя грязь тряпкой, потом попыталась распутать пальцами волосы. Расчёски, конечно, не было.

Феррон, наверное, решил, что она перережет себе горло.

Хотя… идея не из худших.

Когда она была достаточно чиста, надела жёсткое чистое бельё и натянула платье, стараясь не смотреть на красный цвет.

Села, пытаясь распутать оставшиеся узлы в волосах. Руки и запястья болели, но она не хотела проверять, сдержит ли Аурелия угрозу.

Паладийцы всегда считали её волосы неопрятными. На Севере волосы были тонкие, идеально прямые; кудри допускались лишь если они «созданы» — жгутом раскалённого железа, обжигающим пряди в тугие кольца.

Когда Хелена ещё была целительницей, она заплетала волосы в две тугие косы, уложенные у основания шеи.

Теперь она попыталась сделать то же самое, но ослабленные запястья не слушались.

Дверь распахнулась с резким хлопком. Аурелия стояла на пороге — голубые глаза сузились, оценивая Хелену с головы до ног.

Хелена застыла.

Аурелия недовольно фыркнула.

— Иди.

Хелена последовала за ней молча, стараясь смотреть на замысловатое металлическое кружево на её одежде, а не на тени вокруг.

Молчание явно раздражало Аурелию.

— Каин говорит, что единственная ценность в тебе — это твой мозг. — Она бросила на Хелену взгляд, как будто ожидая, что это её заденет. — А значит, всё остальное можно использовать как угодно.

На её пальцах кольца из железа изменились, трансмутируясь в острые формы.

Всё это было напоказ. При всей своей железной силе, Аурелия не умела ею владеть — если бы она попробовала ударить, сломала бы себе половину пальцев.

Хелена сразу это поняла. Женщину явно не учили — обычно в Институт отправляли сыновей, а дочерей оставляли для браков. Их учили лишь мелким алхимическим трюкам, без сертификации.

Но Хелена сделала вид, что испугалась, опустила глаза, чтобы не выдать оценку.

Грудь Аурелии, стянутая корсетом, поднялась, когда кольца вновь изменили форму.

— Наверное, жалеешь, что присоединилась к Холдфастам? Гильдии всё равно бы победили. Вы пытались нас сдержать — и вот к чему это привело.

Она вскинула подбородок и пошла дальше.

Фойе было пустым. Аурелия быстро поднялась по лестнице, свернула в коридор второго этажа и остановилась у первой двери слева. Касание к панели над ручкой — щелчок замка.

— Здесь. Зайди и подожди, — сказала она, озираясь.

Хелена поняла слишком поздно, что это ловушка.

— Каин скоро придёт. Не выходи, пока он не появится.

Аурелия поспешила прочь по коридору, а Хелена осталась — с нарастающим чувством, что не должна сюда входить.

Она огляделась. Может, вернуться? Или, может быть, если её поймают, Феррон просто убьёт её?

Не успела она решить, как коридор начал вытягиваться, будто воздух стал тягучим — стены уплывали прочь, ручка двери ускользала.

Она рванулась вперёд, успела схватить её, повернуть и ввалиться внутрь.

Внутри оказалось теснее, чем снаружи.

Она прижалась к двери, чувствуя под ладонями текстуру дерева, пока пространство вокруг словно возвращалось в норму.

Комната оказалась похожа на её собственную: два окна, кровать, шкаф, стол и стул — без кресла. Всё строго, почти аскетично.

Она подошла к столу у окна — на нём лежала аккуратная стопка бумаг.

Хелена подняла верхний лист, поднеся к свету, пытаясь разглядеть следы письма — не отпечатался ли текст Феррона на нижних страницах. Бумага оказалась плотной, чистой. На поверхности стола серебряные узоры — листья и лозы, идеально врезанные в дерево. Работа мастера-серебряника.

Стол был безупречен — резкий контраст с паутиной, что оплетала железные решётки в остальной части дома.

Она отошла, напряжённая, осознавая, что оказалась в комнате, куда ей явно нельзя было входить. Вернуться она не осмеливалась, а если Аурелия её поймает — хуже не придумаешь.

Но что сделает Феррон? Убьёт за вторжение?

Наверное, нет. Но он знал слишком много способов наказать, не называя это пыткой.

У Хелены пересохло в горле.

Она всё ещё не понимала, что такое перенос сознания, о котором все говорили. Никто толком не объяснял, что Феррон собирается с ней делать.

Можно было только догадываться — по словам Шисэо. Но ведь именно Хелена спасла генерала Баярда, когда его ранило. Она тогда пошла на всё, исцеляя разрушенные ткани мозга. Когда он выжил, все говорили о чуде — о руках, благословлённых Солнцем.

Хвала закончилась, когда Баярд очнулся. Он стал как ребёнок. Огромный, сильный генерал с разумом малыша. Блестящий стратег, который теперь не мог даже найти дверь без посторонней помощи.

Хелена спасла его тело — и поняла, что разум — совсем иное.

Она пыталась вернуть его долгие годы, тщетно.

И где-то в глубинах её памяти всплыла Элейн Бойл — с исцелением, с процедурой, которую потом применили и к самой Хелене.

Теперь Бессмертные узнали об этом.

Щёлкнул замок.

Феррон вошёл, ослабляя ворот рубашки.

Остановился, увидев её.

— Что ж, — сказал он. — Вот уж чего я не ожидал.