ГЛАВА 47

Janua 1787

КОГДА НА СЛЕДУЮЩЕЙ НЕДЕЛЕ ХЕЛЕНА ВЕРНУЛАСЬ в Аутпост, пол в комнате оказался застелен чем-то вроде толстого брезента; ткань смягчала удар и комьями собиралась у двери, когда Хелена попыталась её открыть.

Феррон уже был там. Плащ и пальто он снял, остался в одной рубашке, рукава были закатаны выше локтей. Хелена застыла.

Северяне зимой все становились до того бледными, что почти светились, а Хелена без солнца делалась землистой и болезненной на вид. Тёплого южного солнца ей не хватало так сильно, что порой казалось, будто кожа по нему ноет.

— Я тренирую тебя не для поля боя, — сказал Каин. — Смысл всего этого в том, чтобы у тебя были навыки уйти живой. С некротраллами ты теперь, вероятно, уже справишься, если их не слишком много, но если наткнёшься на одного из Бессмертных, он пойдёт за тобой, и ещё повезёт, если тебя просто убьют.

Она скованно кивнула.

— Рефлексы у тебя теперь терпимые, но настоящий бой — это совсем другое. Там нет правил; всё происходит вплотную, грязно и быстро. Каждая секунда, которую ты тратишь на атаку или на то, чтобы занять позицию, работает против тебя. Время никогда не будет на твоей стороне. Единственное твоё преимущество в том, что тебя недооценят, но это преимущество ты получишь только один раз.

Почему всякий раз, стоило ему сказать хоть что-то отдалённо похожее на похвалу, он обязательно должен был обложить её шестью упрёками?

— Ясно.

Он покосился на неё. — Для боя ты сложена плохо и силой тоже не отличаешься, но это можно обернуть в свою пользу. По одному взгляду на тебя никто не сочтёт тебя угрозой. Сначала на тебя, скорее всего, пустят траллов, но если увидят, на что ты способна, тогда ты окажешься в настоящей опасности. — Он окинул её взглядом с головы до ног. — Меня сегодня совершенно не тянет получать лишние ножевые ранения, так что будем работать с тренировочными кинжалами.

Он взял со стола набор и подбросил ей.

Хелена неловко поймала. Ножи были лёгкие, примерно того же размера и веса, что её собственные, только деревянные. Она сжала рукояти. Странно было держать в руках вещь совсем без резонанса.

— Твоя задача — либо вырваться и трижды постучать в стену, будем считать это побегом, либо коснуться достаточно уверенно, чтобы образовать резонансный канал. Это засчитаем как попадание. А дальше ты знаешь, что делать.

Звучало это до смешного просто, но по-настоящему спарринговать им предстояло впервые. Наверное, он хотел начать с чего-то лёгкого.

— А теперь представь, что ты опять в том болоте, которое так любишь. Местность дрянная, ты по колено в грязи собирала каких-нибудь лягушек или ещё что-нибудь в этом роде, тебя заметили несколько некротраллов. Пока ты с ними возилась, потому что напарника, который прикрывал бы тебе спину, рядом нет, ты не заметила, как подошёл Бессмертный. Он уже понял, что ты вивимант, и настороже, но знает, что ему щедро заплатят, если он возьмёт тебя живой. — Он шагнул к ней вплотную, так что тела соприкоснулись. — Что ты сделаешь теперь?

Хелена рванулась к его груди, но вместо того, чтобы уклониться или отбить удар, он ребром ладони ударил её по запястью. Выпад вышел таким внезапным, что пальцы сами разжались, и деревянный нож полетел к полу. Он поймал его в воздухе.

Хелена попыталась отскочить и занять более удачную оборонительную позицию, но брезент под ногами мешал. Плохая местность. Пустая рука Каина сомкнулась у неё на запястье и дёрнула назад.

Нож, уже оказавшийся у него, рассёк воздух в сторону её горла. Вторым ножом она всё же успела его перехватить, но он поймал самый кончик гарды и вырвал оружие из её пальцев.

Оно глухо стукнуло об пол.

— Пять секунд, и ты уже лишилась обоих ножей. — Он подтянул её к себе ближе, так что она чувствовала его дыхание на коже.

Она попыталась оттолкнуть его. Нужен был всего лишь резонансный контакт. Всё. К чёрту ножи.

Левая рука, в которой, она была готова поклясться, ещё секунду назад был нож, вдруг оказалась пустой и перехватила её за запястье раньше, чем она успела к нему прикоснуться. Хелена рванулась, пытаясь вывернуться, но хватка у него была железная.

— Теперь у меня захвачены обе твои руки, — прокомментировал он, как будто она сама этого не заметила.

Она бросила тело назад, пытаясь выдернуться.

— И совет на будущее, — сказал он почти светски, даже не качнувшись, пока она всей силой и всем весом пыталась разорвать его хват. — Не оставляй открытыми запястья. Стоит мне взять тебя за руки, и я могу сделать с тобой практически что угодно. Для меня удерживать это куда легче, чем тебе — вырываться. То же правило касается ног. Не задирай ногу выше колена. Если я поймаю тебя за лодыжку, через секунду ты уже окажешься на полу. Большинство Бессмертных гильдейские; они весят вдвое больше тебя. Даже если каким-то чудом ты их убьёшь, сама же и застрянешь. Гораздо полезнее топтать или бить коленом, чем пинать. В ударе ногой ты надеешься на инерцию, а в топчущем ударе работает весь твой вес. Дави со всей силы и целься в лодыжки или в бок колена. Ключ — обездвижить. Выбитое колено у них будет восстанавливаться дольше, чем ножевое ранение. Коленом в пах тоже работает. — Он ухмыльнулся. — Даже личам это ненавистно.

Хелена немедленно попробовала ударить его коленом, но он с лёгкостью ушёл в сторону.

— Вот видишь? Лишиться рук опасно.

Его лекция начинала бесить.

Хелена наступила ему на ногу и пнула по голени.

Он хмыкнул. — Уже лучше, но если бы я правда пытался взять тебя живой, я бы уже утопил тебя в трясине, пока ты не потеряла бы сознание. Или взял бы за шею и впечатал лицом в колено. Драться надо грязно. Забудь всё, что тебе когда-либо говорили о чести в бою. Честь — это выжить.

Он отпустил её, и она отшатнулась, уже тяжело дыша.

Он наблюдал за ней тем пристальным, хищным взглядом, от которого холодок бежал вдоль позвоночника.

— Если на тебя когда-нибудь нападут, тебя будет больше одного противника, а даже если нет, ты всё равно никогда не будешь ни такой сильной, ни такой живучей, как Бессмертные. Мы не устаём. Мы можем драться часами, и любую рану, которую ты нам нанесёшь, затянем за минуты, если не за секунды. Если тебя ранят достаточно сильно, чтобы замедлить, ты окажешься в положении хуже смерти.

— Я знаю, — глухо сказала она.

— Делай всё что угодно, лишь бы уйти.

Хелена кивнула.

— Будь коварной. Когда противник сильнее тебя, важно обернуть это против него. Он тебя недооценит, и если ты сумеешь ранить его или ускользнуть, разозлится. В этом и риск, и преимущество. В ярости противник старается сильнее тебя покалечить, но перестаёт ясно думать; атаки становятся предсказуемыми. В бою разницы между злым человеком и глупым нет.

Он позволил ей поднять нож и вытащил другой из кармана, бросив обратно.

Потом снова атаковал. И снова. И снова. Каждый раз побеждая. При этом настроение у него почему-то было подозрительно хорошее. Хелена никак не могла понять, с чего, потому что обычно к её ошибкам он относился так, будто это были личные оскорбления.

Чтобы «выиграть» раунд, от неё требовалось всего лишь один раз уверенно коснуться его. Куда угодно. Одно касание. Или добраться до стены на несколько секунд раньше, чем он её поймает.

И то и другое было невозможно. Каин без всякого усилия разоружал её: выдирал ножи из рук, подсекал, уходил от ударов, сбивал с ног. А потом она ошибалась, на миг раскрывалась — и этого ему было достаточно. Он был не вооружён и резонансом не пользовался. Ему это было не нужно. Он просто ловил её за руку и выворачивал за спину или в какое-нибудь другое беспомощное положение, одновременно безжалостно критикуя, перечисляя всё, что она делает неправильно и какие преимущества её некомпетентность ему даёт.

Хелена злилась всё сильнее и сильнее, что он тоже заметил и, кажется, находил забавным.

— Тебе следует использовать резонанс, — сказал он, когда в двадцатый раз напал на неё и, уйдя от удара, вывел из равновесия.

Быстрым взмахом сапога он подсек её, и она рухнула на пол. Она тут же попыталась вскочить, но он поймал её за лодыжку и поволок по полу. Когда она ткнула в него ножом, он ухитрился перехватить оба её запястья одной рукой.

Он прижал её руки над головой, вынудив ножи выпасть из пальцев, а потом просто уселся ей на бёдра.

— Будь я Блэкторном, я бы уже вспорол тебя и ел твои внутренности, пока сердце ещё бьётся, — сказал он, склоняясь к ней. Под его тяжестью её запястья были так надёжно прибиты к полу, что она чувствовала сквозь ткань плитку внизу. Его пальцы едва заметно скользнули по её животу.

По низу живота у неё пробежала дрожь, и следом волной прокатился жар.

— В рукопашной ты ужасна. Я думал, что у тебя отвратительная работа стойкой, но здесь ты ещё хуже, — сказал он, хотя смотрел вовсе не на неё, а на собственные пальцы.

— Ну, вообще-то я этим раньше не занималась, — мятежно отозвалась Хелена, пытаясь вывернуться. Сердце у неё колотилось. — Я думала, мы оба будем драться с оружием.

Он засмеялся. — А зачем мне оружие? Ты и так не можешь победить меня, даже когда у меня пустые руки.

Она нахмурилась. — Почему ты в таком хорошем настроении?

Он вскинул бровь и поднялся, протягивая ей руку, чтобы помочь встать. — Тебе больше нравится, когда я злюсь?

Вопрос она проигнорировала, но следила за ним настороженно. Он по-прежнему выглядел подозрительно довольным, несмотря на бесконечные замечания и предупреждения обо всех способах, которыми её могли убить.

Это должно было бы успокаивать — она так привыкла к его ярости, — но вместо облегчения ей становилось только хуже. Стоило посмотреть на него, и она уже была на грани срыва. Время утекало.

Даже если ей и удавалось в какой-то степени им управлять, играя на его упрямой противоречивости, это всё равно было ненадёжно. Ильву такое не устроит.

Она подняла ножи. Внутри черепа глухо пульсировала боль. После солнцестояния она почти не спала. Ей всё снилось, что он сходит с ума, рвёт себя на части, как Базилиус, а потом пожирает собственную плоть без конца, как дракон на гербе Ферронов.

Его голос выдернул её из мыслей. — Не бойся пользоваться локтями. Когда от тебя требуют боя на близкой дистанции, локти работают хорошо. Локтем ты скорее что-нибудь сломаешь, чем кулаком.

Он рванулся к ней.

Вместо того чтобы отшатнуться, она шагнула ему навстречу и в последний момент ушла в сторону. Он развернулся, но она уже успела ткнуть его ножом в ногу. Будь нож настоящий, она бы перерезала сухожилие и артерию — хватило бы, чтобы на минуту лишить его подвижности.

Она попыталась отскочить, готовясь к следующей атаке, но он, опираясь на оставшуюся ногу, броском свалил её на пол и потянул за собой. Хелена попыталась перекатиться, но его вес прижал её. Она брыкалась и рычала, стараясь вывернуться, но хватка у него была неумолимая, рука перехватывала каждый её жест.

— Будь это настоящий бой, я бы уже очень сильно разозлился, — сказал он низким голосом, медленно скользя вверх по её телу, пока не прижал её запястья к полу, а его торс не впечатался в неё. Его рот коснулся основания её шеи, горячее дыхание пробежало по коже.

Она продолжала извиваться и вскидывать бёдра, пытаясь освободиться. Каин вдруг отпустил её и резким движением оттолкнулся прочь.

У него дёрнулась челюсть, глаза потемнели, и, когда он поднялся, дыхание у него было тяжёлым, а на щеках проступил глухой румянец.

— Если тебя когда-нибудь так прижмут, я бы не советовал вырываться именно таким способом, — сказал он стиснутым голосом, отвернувшись, будто приходя в себя.

Хелена так устала, что ещё несколько секунд просто лежала на полу. — А как тогда?

— Как я уже сказал, — не оборачиваясь, ответил он, — локти. В нос и в глазницы. Или обмякни настолько надолго, чтобы противник расслабился и выпустил твои запястья. Как только освободишь одну руку, делай что хочешь, хоть мозг ему разжижи. Только не... ёрзай.

Теперь она поняла.

Она тут же села. — Учту.

— Ещё раз. — Он уже развернулся и напал на неё прежде, чем она успела подобрать ножи.

Когда она выходила из Аутпоста, у неё болело всё тело. На мосту она остановилась и залечила синяки, чтобы к ближайшему посту подойти уже с нормальной походкой.

В библиотеке она нашла несколько книг по рукопашному бою и добросовестно их прочитала. Потом пересмотрела все свои записи о Каине — их встречи, его слова, его манеры, всё, что он говорил, и всё, чего не говорил, — пытаясь его понять. Столько времени она вместе с Кроутером разбирала его поведение по косточкам, и всё равно по-прежнему не понимала, что всё это значит. Чего Каин мог хотеть такого, что стоило бы такого риска? Ни того честолюбия, ни той жажды власти, которые Кроутер и Ильва так уверенно ему приписывали, она в нём не видела, но и никакого другого объяснения его поступкам у неё не было.

Все, кто возвращался в Штаб-квартиру на солнцестояние, снова ушли — герои снова отправились отвоёвывать свой город. Следить за тем, в какие странные часы Хелена мечется между госпиталем и лабораторией, как призрак, было некому.

Каждый раз, возвращаясь в Аутпост, они продолжали рукопашную: она с ножами, он с пустыми руками, и он показывал ей приём за приёмом, как обездвиживать и убивать Бессмертных. Она всё сильнее хотела, чтобы он перестал.

— Есть ли вообще смысл тебя тренировать, если ты даже не слушаешь? — раздражённо спросил он наконец, после того как без всякого усилия в десятый раз выбил у неё нож.

Хелена машинально подняла с пола деревянный клинок. — Если честно, я просто не вижу в этом смысла. Если на меня нападёт кто-то из Бессмертных, вряд ли я переживу это. А если и переживу, то, скорее всего, буду искалечена так, что смысла в этом тоже не будет.

Он переменил стойку, глаза сузились. — Что случилось?

— Я устала, — сказала она, глядя в пол. — Устала от этой войны. Устала пытаться спасать людей и всё равно смотреть, как они умирают, или спасать их лишь затем, чтобы потом увидеть, как они умирают позже — и ещё страшнее. Всё это один и тот же круг, снова и снова. Я не знаю, как из него выйти, и не знаю, как дальше продолжать тоже.

— Я думал, ради Холдфаста ты готова на всё. — Он мерил комнату шагами.

— Цена всё растёт, — тихо сказала она. — И я не знаю, смогу ли и дальше её платить.

Он замер. — Полагаю, даже у мучеников есть предел.

Она вскинула глаза и на мгновение снова увидела тот сосредоточенный взгляд, каким он смотрел на неё всякий раз, когда думал, что она не замечает.

Ей не мерещилось. Это было там, под самой поверхностью. В нём жило желание, которое почти светилось в глазах. Но он отказывался ему уступать. Всякий раз, когда она пыталась поманить его, склонить за черту, которую он сам себе очертил, наружу вылезала его злость — злая, зубчатая, как серрейтор на лезвии.

Самым жестоким он становился тогда, когда был уязвим.

В последнее время он почти не был жесток с ней, а это говорило о её шансах всё.

Будь она настойчивее, возможно, нашла бы способ протолкнуться сквозь эту боль, но он всегда как-то знал, чем именно ударить больнее всего.

И всё же она должна была сделать это.

Она глубоко вдохнула, качнула головой, пытаясь сосредоточиться. — Просто неудачный день, — сказала она. — Сейчас я в порядке.

Она подняла нож, и он бросился на неё без предупреждения. Она ушла в сторону и свободной рукой попыталась толкнуть его мимо себя, но он легко ушёл. С молниеносной скоростью его пальцы сжали её запястье. Первый нож упал. Она выхватила второй, успела врезать ему локтем под рёбра и выдёрнулась.

Подхватив с пола больший нож, она снова заняла оборону как раз в тот момент, когда он снова пошёл на неё. Когда она ударила, он схватил её за руку и опять вырвал нож из пальцев. Она попыталась зацепить его щиколотку своей ногой, но он отступил и ушёл, тут же выворачивая ей руку за спину. Этот трюк он любил, и он уже становился почти предсказуемым: в момент, когда его хват поворачивался, он всегда едва заметно слабел.

Она рванулась, высвобождаясь, и на секунду в ней вспыхнул торжествующий восторг, прежде чем она поняла, что он отпустил её сам.

Используя инерцию её рывка, он крутанул её, подсёк ботинком лодыжку и с размаху швырнул на пол. Воздух выбило из лёгких, и она осталась лежать, судорожно хватая ртом воздух.

Он опустился над ней на колено. — Ты всё ещё пытаешься победить за счёт скорости, а не за счёт ума. Пользуйся своей головой. Ещё раз.

Хелена уже уставала, но держалась дольше. Она чувствовала, что начинает понимать. Начинала видеть закономерности, щели, училась замечать слабые места и возможности. Ей пока не хватало скорости этим воспользоваться, но со временем это могло прийти.

Дважды ей удалось сбить его с ног, но он всякий раз уходил. Когда он попытался снова прижать её к полу, она развернулась вбок, используя его собственную инерцию. Они упали, покатились по полу, пока он не врезался в стену, и она прижала его там. Левой рукой он держал её за горло, но нож уже лежал у него поперёк шеи, а вторая её ладонь была плотно прижата к его груди, и резонанс уже гудел сквозь него.

Его сердцебиение чувствовалось у неё в ладони так, будто она держала его целиком.

Они оба замерли, и Хелена невольно, изумлённо рассмеялась. Их лица оказались так близко, что почти соприкасались.

— Вот так, — выдохнул он. — Просто вдавливай. Оно прямо там.

Она резко подняла взгляд. Он смотрел на неё и даже не пытался остановить. Ждал.

Улыбка сползла у неё с лица, и она уставилась на него в ужасе.

Эта горечь в его глазах — теперь она наконец поняла. Он всё время ждал её предательства.

Вот что его сдерживало.

Он знал с самого начала, ещё до того, как сама она вообще допустила такую возможность, и всё равно учил её.

Ей не нужны были ни книга, ни Кроутер, чтобы понять, что означает выражение на его лице. Она чувствовала это.

Его ладонь была тёплой у неё на горле, а большой палец медленно скользнул вдоль шрама под её челюстью.

Она подалась ближе, рука скользнула с его груди к плечу, чтобы притянуть его к себе, и поцеловала.

Это был не медленный и не нежный поцелуй. И не поцелуй, рождённый вином или неуверенностью.

Он родился из ярости, отчаяния и такого горячего желания, что оно грозило сжечь её дотла.

Возможно, это был поцелуй на прощание.

Она хотела, чтобы он знал. Для неё это всегда было настоящим.

Он застыл, когда их губы встретились. Она почувствовала его руку у себя на плече и уже приготовилась к тому, что он её оттолкнёт, но всё равно углубила поцелуй, вцепившись в ткань его рубашки, целуя его почти лихорадочно.

Секунду он колебался, а потом в нём что-то прорвалось, как прорывается плотина, и Хелена захлебнулась им целиком.

Он обхватил её и ответил ей с дикой, почти яростной жадностью.

Жар был как лесной пожар.

Всё это напряжение, ожидание. Месяцы предвкушения. Ей с самого начала говорили, что именно за этим её и послали, что именно ради этого она ему нужна. Но это было ложью. Отводом глаз, чтобы скрыть его настоящую цель. Его требование прислать именно её было тем же трюком с отвлечением, которому он сам учил её, чтобы она берегла свои воспоминания.

Ложью, пока однажды не перестало быть ложью.

Каким-то образом она сместилась в его глазах, сумела проложить себе путь и стала той самой одержимостью, которую он лишь изображал. Его ладонь прижалась к её шее сбоку, потом пальцы нырнули под косы и удержали её на месте, пока он целовал её, разворачивая так, что она оказалась под ним, на полу.

Её пальцы скользнули под ворот рубашки, вдоль ключиц, по изгибу его шеи.

Она запустила руку ему в волосы, желая потеряться в этой близости без остатка. Ногти впились ему в плечи. Она чувствовала шрамы на его спине, дрожь энергии под ними.

Каким бы холодным он ни бывал, дракон всё же был подходящим знаком для Ферронов. Снаружи он обносил себя ледяными стенами, но в сердце у него жил огонь.

Её рубашка треснула, когда он рванул ткань в сторону. Она притянула его ближе, теснее к себе, пока не почувствовала его кожу своей. Сама не заметив как, она укусила его. Внутри неё был голод, которого она не умела объяснить, яма желания — пробовать, чувствовать, держать, лишь бы не быть вечно, вечно пустой. Ей хотелось свернуться рядом с ним так тесно, чтобы исчезнуть совсем.

Одежда сползала в стороны, пока его руки проходили по её рёбрам и талии, губы касались груди, а его тело устраивалось у неё между ног. Юбки задирались выше, когда ладонь его скользила по её бедру.

Всё случилось так быстро. Она никогда и не думала, что это будет чем-то мягким или медленным, но это было скорее столкновением, как если бы они оба разбились друг о друга. Вихрь кожи и зубов, в котором она позволила себя поглотить.

Когда он вошёл в неё, у неё остановилось сердце, глаза распахнулись. Она так сильно прикусила язык, что почувствовала вкус крови, и зажмурилась. Он замер, поцеловал её, и губы его были такими горячими, что жар отдавался в кости; она уткнулась ему лицом в щёку, но ей было больно.

Она знала, что, если не делать этого медленно, будет больно. И была рада, что так.

Некоторым вещам и полагалось причинять боль. Она соблазнила Каина, хотя было более чем ясно: эту черту он переступать не хотел. Она давила, не отступала и всё равно довела до этого, потому что была в отчаянии.

Так и должно было болеть.

Его тело почти накрывало её целиком, губы скользили по линии волос, покусывали её. Руки обвивали её плечи, крепко прижимая к нему. Она заставила себя открыть глаза, желая хотя бы мельком увидеть, что он чувствует в этот момент.

Даже сейчас челюсть у него оставалась напряжённой. Лицо — настороженным. Рот сжат в ту жёсткую, прямую линию.

Но глаза...

Она поняла сразу —

Он был теперь её.

От этого осознания у неё треснуло сердце.

Каин уронил голову ей на плечо, простонав ей в кожу, прижал её ближе — и вдруг это перестало быть только тем удовольствием, которое он брал у неё. Внутри неё ожил жар, чувство контроля сорвалось с крепи и грозило поглотить её полностью. Но стыд и вина поднялись так же быстро — холодные, горькие, как морская вода, — и она была уже на грани того, чтобы расколоться.

Его тело содрогнулось. Он низко застонал, оседая на неё, всё ещё обнимая. Дыхание его скользило по её коже, пока он, тяжело дыша, прижимал поцелуй к её обнажённому плечу.

Хелена лежала неподвижно, чувствуя на себе вес его тела и вдруг очень ясно ощущая холод, который тянул от пола. Грязь, мелкий гравий, грубая ткань, царапающая кожу до саднящей сырости.

И всё, о чём она могла думать, — это какое облегчение, что всё закончилось прежде, чем дошло до чего-то ещё.

Даже шлюхи не опускались так низко, чтобы почти находить удовольствие в своей работе, как чуть не нашла она.

Она попыталась лежать смирно и не дрожать. В этом ледяном месте единственным теплом оставались его тело и его дыхание. А потом он вдруг весь окаменел и резко оттолкнулся от неё. Лицо у него осунулось, и, отпрянув, он даже не посмотрел на неё, торопливо натягивая на себя одежду.

Хелена медленно села, наблюдая за ним, потому что не знала, что ещё ей теперь делать.

Пока он одевался, он становился всё бледнее и бледнее. На лице у него было написано недоверие.

— Блядь... — пробормотал он, проводя рукой по волосам, а потом дёрнул на себя рубашку.

Дыхание у него становилось всё неровнее. Натянув рубашку, он начал застёгивать пуговицы, но, нащупав, что нескольких не хватает, будто даже растерялся.

Он зажал ладонью рот, словно его сейчас вырвет. Кадык дёрнулся, глаза закрылись. Он глубоко вдохнул и только потом обернулся к ней — лицо уже снова было холодным. В лицо он ей посмотрел лишь мельком, прежде чем взгляд его скользнул вниз, и остатки краски окончательно сошли у него со щёк.

— Ты... ты была девственницей?

Хелена опустила глаза. По верхней части внутреннего бедра размазалась кровь. Неудивительно, что было больно.

Она тут же свела колени и дёрнула юбки ниже. — Предполагалось, что именно такой вы и захотите меня видеть, — сказала она, стараясь не думать обо всём, что подразумевал этот вопрос.

Для порядочной девушки потерять девственность значило лишиться всего — карьеры, образования, алхимии. Только девственницам даровалась милость Лумитии. Будь Хелена кем-то значительным, теперь Каин был бы обязан на ней жениться. Ведь именно из-за такой неосторожности когда-то поженились его родители.

Очевидно, он никогда не относил её к этой категории. У неё внутри всё ссохлось.

— Я... — голос его сорвался. — Я... я был бы осторожнее... если бы знал.

Она подтянула ноги ближе к себе, будто, став меньше, сможет укрыться от того, как полностью он её сейчас увидел.

— Я, вообще-то, не хотела, чтобы вы были осторожнее, — тихо сказала она. Руки у неё дрожали, пока она пыталась привести одежду в порядок.

После этих слов он сомкнул рот, и в комнате повисла тишина. Она почувствовала, как изменился воздух между ними. Но так и не понимала, почему это вдруг оказалось той самой чертой, которую он себе провёл.

Массив, вероятно, тоже имел к этому отношение. Ещё тогда, сразу после исцеления, когда он только начал по-настоящему вбирать в себя его эффект, он поцеловал её. Захотел её. Для него это, должно быть, стало развилкой, вот почему потом он так долго держался в стороне. Возможно, стоило уступить всего раз — и чаши уже переворачивались. Возможно, пути назад теперь у него не было; он уже сделал выбор.

Навязчивый. Собственнический.

Она его получила. Если только хватит ума этим воспользоваться.

На коленях, готовый на всё, сказала Ильва.

Только вот как добиться этого, она всё ещё не знала. То, что Каин наконец лёг с ней, ни Ильве, ни Кроутеру не покажется чем-то значимым; именно этого от него ожидали с самого начала.

Её одновременно тянуло и рассмеяться, и расплакаться, и рот у неё сам скривился в подобие гримасы-улыбки.

— Смотрю, ты очень довольна, — сказал он горько, скривив губу, — что наконец-то сумела пустить себя в ход как шлюху.

Пальцы у неё замерли, и комната расплылась.

— В этом и состояла моя работа, — сказала она. — Вы ведь не могли не знать, что это было моим заданием.

— Разумеется, — ровным голосом ответил он, оглядывая комнату так, будто сам не мог поверить, что находится в ней. Руки у него бессильно повисли вдоль тела. — Просто я... не думал, что у тебя правда получится.

Хелена молча одевалась.

— Я не собирался предавать Сопротивление, — наконец сказал он. — Никогда не собирался. Когда я сделал то предложение, вы уже проигрывали, и, скорее всего, всё равно проиграете, но мне было всё равно. Я всего лишь хотел отомстить за мать.

Он сжал губы в жёсткую линию и уставился в пол. — К несчастью, к тому времени, когда у меня появилась возможность предложить свои услуги, она уже слишком давно умерла, а заключение коронера гласило, что смерть была естественной. За что именно мне было мстить? — Горечь в голосе и на лице была ничем не прикрыта. — Я достаточно хорошо знал Кроутера, чтобы понимать: для него я буду ценен ровно настолько, насколько за меня можно будет дёргать ниточки, вот я и решил подбросить ему тупиковый след, чтобы он в него вгрызся.

Потом выражение лица у него стало злым и презрительным. — Я пытался придумать, чего мне вообще может хотеться от Вечного Пламени. Помилования, потому что это было бы одинаково и очевидно, и нелепо. Но Сопротивление проигрывало, все это знали. Мне нужен был связной, кто-то, кто сможет забирать мои сообщения и являться, когда позовут. Я не хотел, чтобы Кроутер выбрал одну из своих крыс, и решил, что если потребую кого-то конкретного, это сыграет на... их ожиданиях относительно меня.

Он сглотнул. — Но благородные семьи Вечного Пламени слишком драгоценны, так что хотеть я должен был кого-то, кого они сочли бы расходным материалом, а Кроутер стоял передо мной и ждал ответа. Нужно было быстро придумать хоть что-нибудь. Я вспомнил твою фамилию из экзаменационных списков. Когда я сказал: «Хелена Марино», у Кроутера в глазах мелькнуло такое выражение, что я сразу понял — наживка проглочена.

Он презрительно усмехнулся. — Будто я стал бы предавать Верховного некроманта ради тебя. Я знал, что они пришлют тебя с указаниями разыгрывать ту одержимость, которую я будто бы к тебе испытываю, — чтобы я не заскучал и не передумал. Но я не беспокоился. Ты была никем, просто неловкой тенью за спиной Холдфаста, плетущейся за ним, как собака. Мне казалось, будет забавно смотреть, как ты стараешься.

Потом он отвёл взгляд, лицо у него исказилось. — Но ты... ты... — Он покачал головой. — Это уже неважно. Ты меня переиграла. А может, я просто слишком устал и слишком много скорблю, чтобы и дальше тебя отталкивать. Ты победила. — Он на миг посмотрел ей в глаза, и в этом взгляде было одно только горькое презрение. — Мои поздравления.

После этого он отошёл к стене и закрыл глаза.

Хелена смотрела на него с недоверием. Она не была уверена, какую именно игру он пытается вести этим признанием.

То, что он говорил о ней, звучало вполне правдоподобно. Всё это хорошо ложилось на их странные, противоречивые отношения. Но утверждать, будто настоящей причиной всего была месть за мать? Месть за что?

— Ты переметнулся на другую сторону потому, что твоя мать умерла от сердечного приступа? — она громко фыркнула, вставая и пряча болезненную гримасу. — В её смерти никто не виноват, а даже если и виноват, ты что, принципата Аполло убил, случайно вырвав у него сердце? Три года носился с ним потом и служил Бессмертным, увидел, как она умерла, продолжил служить, а потом что? Сделался таким меланхоличным из-за невозможности напиться, что решил поиграть в шпиона?

Она сознательно его провоцировала. Знала, что это приведёт его в ярость. Надеялась, что, если как следует его разозлить, он наконец скажет правду.

Его глаза распахнулись. Они стали серебряными, и в запавших щеках вспыхнули два пятна цвета. — Пошла ты.

Она вздрогнула, но тут же выплюнула в ответ: — Ты уже.

Спина у неё ныла, кожа саднила от грубого пола, низ живота ломило так, словно туда ударили снизу кулаком. Никогда ещё ей не было так холодно, как тогда, но злость в ней была сильнее, и наконец-то всё оказалось высказано. Хватит этой игры.

— Ты чудовище, — сказала она, скрестив руки на груди. — Ты правда ждёшь, что я забуду всё, что ты сделал? Думаешь, ты поднялся так высоко только благодаря своему очаровательному характеру? Думаешь, если помянуть смерть матери, всё это сразу исчезнет? Все кого-то потеряли. И большинство — куда больше, чем ты вообще способен потерять. Если хочешь винить в её смерти Морроу, то, может быть, не стоило так долго поддерживать его уже после того, как она умерла. После того, как ты сам начал эту войну. И сам выбрал стать Бессмертным.

Он был так зол, что она чувствовала, как в воздухе гудит его резонанс, давит ей на кожу. Не оттолкни она это собственным резонансом, он, пожалуй, содрал бы с неё кожу живьём.

— Хочешь знать, почему я стал таким? — медленно спросил он, и зубы блеснули, как клыки. — Когда-то ты спрашивала, было ли это наказанием, и я честно ответил, что нет. Это была цена той сделки, на которую я пошёл.

Он двинулся к ней, и ярость от него шла такой волной, что воздух в комнате будто повело.

— После провала моего отца, после того как он раскрыл планы Морроу, ты думаешь, Верховный некромант отнёсся к этому с пониманием?

Хелена уставилась на него, не в силах пошевелиться.

— Я ещё был в Институте, заканчивал учебный год. Как ты думаешь, кто оказался с ним наедине, когда пришло известие, что моего отца схватили и он сознался в измене? — Лицо Каина исказилось от боли. — Когда я вернулся домой, моя мать сидела в клетке. Он мучил её уже несколько недель.

Дыхание у него стало рваным. — Ты продала себя, чтобы спасти того, кто тебе дорог. Так вот, я сделал то же самое. Что, по-твоему, мне оставалось — не суметь убить принципата Аполло, зная, что расплачиваться за это буду не я? — Он резко указал на себя. — Вот это, — сказал он, — вот это и было тем, чем я доказал свою верность, чем заставил его... — дыхание у него сорвалось, — ...перестать её мучить.

У Хелены потемнело в глазах. — Я... мы не знали.

В его лице дёрнулась ярость, но он отвернулся, и голос у него стал густым. — Она так и не оправилась. У Морроу и Беннета тогда не хватало подопытных. Им нравилось экспериментировать вдвоём. Я иногда часами слышал, как она кричит. Они что-то с ней делали, а потом откатывали назад, чтобы не оставалось следов.

Он отбросил волосы со лба, судорожно сглотнув. — Всё лето. А я не мог... ничего, кроме как говорить ей, что мне жаль. Что я сделаю это и вернусь за ней. Что я не подведу.

Он упёрся в стену так, будто вот-вот рухнет. Слова, сперва полные ярости, теперь уже обрушивались из него целой приливной волной горя.

— Когда принципат был мёртв и я принёс сердце обратно, Верховный некромант выпустил её и увёз нас с собой до того, как Вечное Пламя пришло бы за мной. Но и до этого моя мать... она никогда не отличалась крепким здоровьем. Когда носила меня, она не слушала врачей, предупреждавших, чего я ей буду стоить. После этого она так и осталась хрупкой. Отец всегда говорил, что я должен о ней заботиться. Что это... моя ответственность. В детстве он заставлял меня снова и снова клясться, что я всегда буду о ней заботиться. Я пытался заставить её бежать. Я всё подготовил, но... она не пошла. Не без меня. Сказала, что не сможет оставить меня здесь.

Он вжал ладони в глаза. — Я пытался понять, есть ли какой-то выход, а у них в это время бывали эти сборища, у Бессмертных. Она сказала, что мне стоит туда ходить, думала, если у меня появятся друзья, я буду... защищён. Но приглашали меня не за этим. Им казалось занимательным искать способы нанести одному из нас такую травму, которая продержится дольше обычного, а я был самым младшим. Мне по умолчанию доставалась короткая спичка... — Он моргнул так, словно уже не видел комнаты. — Я думал, когда вернусь, она уже будет спать, но она дождалась меня. Стояла у двери, и, увидев меня, закричала. Я всё пытался сказать, что это заживёт, а она всё повторяла, что это её вина, а потом у неё остановилось сердце, и я... не смог...

Голос у него сломался, и он медленно сполз по стене, содрогаясь так, будто вот-вот расколется. Когда он заговорил снова, голос уже омертвел.

— После её смерти за мной следили. Морроу знал, что я вступил к ним ради неё. Мне нужно было заново заслужить доверие, прежде чем можно было хоть чем-то рискнуть. Я не один из ваших чёртовых идиотов, которые верят, будто один красивый жест самопожертвования способен всё изменить. Если я хотел, чтобы моё предательство хоть что-то значило, он не должен был его предвидеть.

Хелена стояла, застыв от ужаса. Как об этом вообще мог никто не знать?

— Мне очень жаль. — От потрясения её мутило.

— Мне не нужна твоя фальшивая жалость, Марино, — прорычал он, но голос у него дрожал.

Он, вероятно, вообще никому никогда этого не рассказывал. Смерть его матери все просто списали со счетов. Что значил какой-то сердечный приступ, когда вокруг люди погибали в сражениях.

Но Хелена знала, какие пытки может устроить вивимант и потом исправить так, что не останется ни следа. Она легко представляла себе, что такое способно сделать с сердцем за долгие недели. Каин годами тащил на себе эту вину, пытаясь хоть как-то искупить её, хоть как-то отомстить за мать, зная, какое неописуемое наказание ждёт его самого, если всё вскроется.

— Я не лгу, — сказала она. — Мне жаль. Мне по-настоящему жаль то, что с ней случилось.

Она подошла ближе. Он выглядел так, будто сейчас просто рухнет сам в себя.

Она нерешительно положила руку ему на плечо, почти ожидая, что он швырнёт её через всю комнату, но его плечи только затряслись, и он уронил голову ей на плечо. Она обняла его, а он вцепился в неё и разрыдался.

— Я не могу... я не могу... — повторял он снова и снова.

Хелена не знала, что делать. Она просто перебирала пальцами его волосы и держала.

— Я не могу... не могу пройти через это снова... — наконец выдохнул он. — Я не могу снова о ком-то заботиться. Я этого не выдержу.

Она нащупала его лицо, прижала ладонь к щеке, почувствовала, как слёзы скользят по коже, по её ладони и запястью.

— Прости. Мне так жаль, Каин. — Она повторяла это снова и снова.

Она просила прощения за всё сразу.

Впервые Каин Феррон предстал перед ней полностью человеком. Она прошла сквозь его стены, содрала защитные слои злобы и жестокости и увидела, что внутри он носит разбитое сердце.

И этим можно было воспользоваться.