ГЛАВА 46

Decembris 1786

МЕСЯЦ. ДНИ КАЗАЛИСЬ ВЫЖЖЕННЫМИ у неё в костях. В ту ночь Хелена так и не уснула. Будущее преследовало её по пятам. Перед рассветом прошёл молебен, на котором Фалкон Матиас посвящал грядущий год водительству Сола, а потом Хелена сразу отправилась на смену в госпиталь.

Она чувствовала себя загнанной в угол, будто мир смыкался вокруг и выхода не осталось. Обратиться не к кому.

Она пыталась задавить ужас анимантией, но тот пожирал её целиком; любая мысль приводила к одному и тому же отчаянию.

Когда смена закончилась, она подошла к столу дежурных узнать, нельзя ли остаться ещё и на следующую. Наверняка кто-то охотнее пойдёт праздновать солнцестояние, а Хелена хотя бы займёт себя делом.

За стойкой в тот день сидела Пёрнелл. На груди у неё был значок с выгравированным «SOFIA P». При виде неё Хелена невольно напряглась, но, прежде чем успела что-то сказать, Пёрнелл уже протягивала ей клочок бумаги.

— Стюард велел передать вам это, когда закончится смена.

Хелена помедлила, прежде чем развернуть записку.

Там было всего несколько слов. В благодарность за всю её тяжёлую работу Ильва распорядилась, чтобы Хелене дали несколько свободных часов и она смогла посетить праздничный вечер солнцестояния в Solis Splendour. Люк будет там и будет рад её видеть. Рея её ждёт.

Хелена тупо уставилась на эту совершенно прозрачную манипуляцию.

Ильва теряла хватку. Или, быть может, Хелена наконец-то умнела.

Она надела поверх формы зелёный шерстяной свитер, который когда-то подарила ей Рея, и направилась к Solis Splendour. Уже стемнело; и год, и солнце оба готовились к новому рождению.

Через четыре недели Каин умрёт.

Она едва стукнула в дверь, но та распахнулась сразу, и её накрыло теплом и светом, музыкой и смехом. Хелена прищурилась, оглушённая. Неужели она перепутала дом?

— Марино? Я и не знал, что ты придёшь. — Это был Алистер, один из ребят из отряда Люка. Он придержал ей дверь. — Заходи. У нас полно еды.

Хелена вошла, чувствуя, будто каким-то образом выпала из реальности в странную, почти сонную версию Solis Splendour. Дом был полон жизни, украшен мишурой, гирляндами, лентами и ветвями хвои, а дети носились по комнатам, как стая одичавших щенков.

Лица были знакомые, люди узнавались, но всё казалось другим. Неправильным.

Почему все так счастливы?

Из соседней комнаты лилась музыка с граммофона и пьяный смех. Ей сунули в руки кружку горячего пряного вина, прежде чем она успела дойти до середины комнаты, и Хелена машинально отпила. Оно было тёплым и сладким, а не кислым и разбавленным водой, как обычно.

Следы доступа к портам и речной торговле были повсюду, но всё, о чём она могла думать, было: это сделал Каин, — и перед глазами сразу вставали разрезы у него на спине, мёртвая ткань, гниющая и отравляющая его. Тогда он был серым, измождённым, почти бумажным, и всё, чего хотел, — просто знать, сработало ли.

Комната поплыла. Она бродила как в тумане, пока не увидела Титуса Байарда, сидящего на полу по-турецки и очищающего апельсины. Значит, их привезли с самого южного побережья. Рядом на столе уже высилась небольшая горка очищенных плодов.

Хелена стала искать другие знакомые лица.

Лила сидела, втиснувшись в кресло вместе с Сореном, который при этом выглядел как измученный кот.

С тех пор как Лила была ранена, Сорен позволял ей буквально всё. Лила поразительно быстро и почти невероятно восстановилась и вела себя так, будто вся история была раздута сверх меры. Когда она узнала, что Люк пытался нарушить приказ, между ними вспыхнула бурная ссора. Хелена слышала только пересуды, но всё было настолько серьёзно, что весь отряд на несколько недель сняли с активных операций, пока страсти не улеглись.

Сейчас, похоже, всё наладилось, но Хелена никак не могла избавиться от чувства, что именно Сорен пострадал от той засады безвозвратнее всех.

Одной из тех бесконечно повторяемых деталей байардовской семейной мифологии, которую Хелена успела услышать за эти годы раз сто, было то, что Сорен старше Лилы. На двадцать минут — старший близнец. Когда-то такую разницу считали в вопросах иерархии почти судьбоносной.

Теперь это звучало в шутку, но Хелена подозревала, что Сорен воспринимает это серьёзнее, чем даёт понять. Паладин-основной или нет, Лила была не только его близнецом — она была его младшей сестрой.

Люк тем временем играл в карты с группой выздоравливающих солдат, а Лила с Сореном оба наблюдали за ним, и нога Лилы покачивалась туда-сюда, механизмы тихо щёлкали: щёлк, щёлк, щёлк.

Хелена опустилась на колени рядом с Титусом, стараясь побыстрее выполнить хотя бы один свой долг и потом уйти. Настроение в доме настолько расходилось с её внутренним состоянием, что её начинало мутить.

— Здравствуй, Титус, — сказала Хелена, следуя тому же отработанному ритуалу, что и всегда. — Ты не против, если я чуть-чуть загляну тебе в голову?

Он никак не отреагировал. Она сняла одну перчатку и коснулась шрама у него на виске. Закрыла глаза, потянулась резонансом, и всё было почти как прежде — только самой Хелены уже не было прежней. За этот год изменились и её методы, и понимание ума. Теперь она различала такие энергетические рисунки, в которых раньше не понимала самой тонкой структуры.

Теперь она могла чувствовать, где именно ошиблась. Она трансмутировала ткань, не зная, как следовать потокам энергии, по которым разум проходит через вещество мозга.

Конечно, Титус и раньше часто почти не откликался; разум у него был ограничен, и Хелена, по сути, заперла его внутри собственного сознания.

Связь между ними вдруг оборвалась: Титус резко оттолкнул её руку. Лицо у него исказилось, апельсин в ладони превратился в размятую кашу. Он несколько раз тряхнул головой, будто пытался стряхнуть что-то с себя.

Хелена потрясённо уставилась на него, следя глазами, как он отодвигается от неё, явно встревоженный. Она автоматически натянула перчатку обратно.

Неужели она может его вылечить? Ей было страшно даже допустить эту мысль. Сначала она должна быть абсолютно уверена, прежде чем скажет об этом Рее. Второй раз разбить ей сердце она не могла.

Её вырвал из мыслей взрыв смеха.

Она проскользнула в другую комнату, там было тише и не так тесно. Устроилась в нише у окна, где было прохладнее, а плотные портьеры хоть немного отгораживали от шума.

— Хелена.

Она подняла голову и увидела Пенни Фабьен, которая тоже юркнула в нишу.

— Я так и подумала, что это ты сюда спряталась, — сказала Пенни. — Ты в порядке? У тебя был такой вид, будто ты сейчас расплачешься.

Пенни была на год старше. Во времена Института именно она присматривала за их комнатой в общежитии.

— Тут просто душно, — сказала Хелена, отводя глаза. — Что-то случилось?

Пенни посмотрела на неё. — В каком смысле?

— Почему все такие счастливые?

Пенни удивлённо моргнула. — Потому что война почти закончилась.

Хелена в непонимании уставилась на неё.

Война вовсе не подходила к концу. У них даже плана победы не было. Шесть лет борьбы за выживание в ожидании чуда, которого не существовало.

— Ты разве не была на молебне? — спросила Пенни. — Фалкон Матиас говорил о стадиях трансмутации и о том, как каждая из них соответствует своему периоду войны, и что мы уже почти подошли к последнему превращению, где душа становится по-настоящему очищенной. Ты только подумай. Год назад нас зажали вокруг Штаб-квартиры, без припасов, почти без пайков, едва хватало сил продолжать бой, а сейчас мы уже отбили весь Восточный остров. Порты. И всё это только потому, что мы сохранили веру.

Хелена во время службы не слушала Матиаса вовсе. В голове у неё всё это время звучал только голос Ильвы, повторяющий месяц, месяц, месяц.

— Что? — голос у неё сорвался на хрип.

По лицу Пенни пробежала сочувственная мягкость. — Ты ведь не на передовой, да? Наверное, ты просто не понимаешь, что там происходит. В этом году всё складывалось так хорошо. — Лицо Пенни светилось. — Потому что мы выдержали испытание. Не дали страху нас испортить, и теперь Сол дарует нам свою милость. Мы больше не можем проиграть.

Хелена дёрнулась так, будто её ударили, и уставилась на Пенни с таким ужасом, что улыбка у той сразу погасла, а на лице проступило внезапное понимание, за которым пришло смущение.

— А... точно... — сказала Пенни, неловко теребя руки. — Я слышала, что тогда было между тобой и Советом. Прости, я не хотела ничего такого сказать про твою душу...

У Хелены дрожь пошла от челюсти — сначала только там, а потом захватила всё тело.

Пенни шагнула к ней и ласково погладила по руке. — Не расстраивайся. Я уверена, ты... хотела как лучше. У каждого из нас бывают моменты, когда кажется, будто ради конца всему можно пойти на что угодно. Но ведь потом всё так резко повернулось к лучшему. Может быть, ты и была... последним испытанием для нас.

Хелена сходила с ума. Ещё немного — и она бы закричала прямо там, в этой нише. Такого поворота она не могла себе даже представить.

Они считали, что война пошла к победе потому, что её предложение использовать некромантию было так жёстко осуждено, что Сопротивление прошло некий последний духовный экзамен, а весь успех последнего года — награда за это?

Не осознавая того, она собственными руками укрепила их мифологию. Что бы ни случилось дальше, её уже никто никогда не станет слушать. Она навечно оказалась в роли сомневающейся, искушающей. И в тот момент она вдруг вспомнила то странное выражение в глазах Ильвы и Кроутера, когда её отчитывали и отстраняли. Какой же идеальный шанс она тогда им подарила.

Неудивительно, что Ильва решилась рассказать ей правду об Орионе. Она прекрасно знала: если Хелена начнёт что-то утверждать, ей не поверит никто.

Теперь Ильве нужен был последний фокус.

Убить Каина. Похоронить все доказательства, настоящий источник их успехов. Создать ещё одно чудо.

Хелена заставила себя вдохнуть. Воздух вышел судорожным захлёбом. Пенни вдруг крепко обняла её.

— Всё хорошо, — приговаривала Пенни тем тоном, каким утешают маленьких детей. — Мы все ошибаемся. Не переживай, теперь всё хорошо. — Она похлопала Хелену по спине. — На самом деле проблема в другом: ты слишком от всех оторвана. Все на передовой, а ты всё время только в госпитале. Ты просто не видишь, как оно на самом деле.

— Наверное, — тупо сказала Хелена. — Наверное, в этом и дело.

Пенни энергично закивала, отстраняясь. — Всё нормально. Просто побудь со мной. Я прослежу, чтобы никто тебя не трогал.

Хелена была слишком оглушена, чтобы сопротивляться, и Пенни вытащила её из ниши в другую комнату, где Алистер как раз играл на пианино. В углу Сорен снова играл в карты, а Лила куда-то исчезла. Вокруг пианино столпились люди, среди них был и Люк; все пели. Пенни усадила Хелену на диван, а потом, безуспешно попытавшись втянуть и её, сама ушла к пианино.

Хелена сидела, вся напряжённая, и ждала, когда Пенни отвлечётся достаточно, чтобы можно было незаметно уйти, но не успела — Люк заметил её и сразу оставил остальных.

Он плюхнулся рядом. — Я рад, что ты всё ещё здесь. Я уже боялся, что ты опять сбежала незаметно.

Она молча качнула головой.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Просто устала.

Он наклонился к ней. — Твои стажёры совсем перестали справляться?

— Нет, с ними всё нормально. Просто... всё время появляется ещё что-то.

— Не знаю, по-моему, тебе просто нравится быть занятой, — в голосе его прозвучала привычная поддразнивающая нотка.

У Хелены внутри всё снова завязалось в тугой узел. — Возможно, — выговорила она.

Сорен подкрался сбоку и буквально стек на подлокотник дивана по другую сторону от Хелены. — Вы двое должны меня спрятать. Кто-то сказал маме, что мы играли на деньги.

— Ты труп, — засмеялся Люк. — Хоть выиграть-то успел?

Сорен с трагическим видом покачал головой. — Блядь, почему Лила идёт сюда?

— Не выражайся в доме своей матери, — цокнул языком Люк, — и тем более при твоей драгоценной сестрице.

— Да отвали.

Лила уже шла к ним, на груди у неё болтался большой, сложный фотоаппарат. Она остановилась прямо перед ними. — Мама поручила мне всех фотографировать. — Она хлопнула ладонью по конструкции.

Сорен застонал.

— Сидите прямо и не дёргайтесь. Эта штука капризная. — Лила заглянула внутрь аппарата, подкрутила линзы, шагнула назад, потом в сторону. — Сорен, у тебя вообще позвоночник есть? Как ты умудряешься сутулиться даже без доспеха? Ты там за Хеленой сложился, как мокрая лапша. Люк, ткни его, а?

Люк послушно потянулся за Хелену и пихнул Сорена.

— Уже лучше. — Лила ухмыльнулась, и Люк в ту же секунду тоже. — Так. Никаких серьёзных лиц, сегодня солнцестояние. Веселее.

Они уставились в камеру, и за мгновение до щелчка Люк обнял Хелену за плечи и крепко сжал. Хелена попыталась заставить уголки губ подняться, пока вспыхивал снимок.

Люк простонал, прикрывая глаза. — Свет Сола, кажется, я ослеп.

— Сорен, маме нужна фотография тебя с папой. — Лила стащила неохотного Сорена с подлокотника и утащила в соседнюю комнату.

Хелена смотрела им вслед и чувствовала, будто ей сдавливают грудь. Кулаки у неё были сжаты так сильно, что кожа перчаток впилась в костяшки.

— Ты о своём отце думаешь? — тихо спросил Люк.

До этого она о нём не думала, но, возможно, именно в этом и была беда. Ей следовало бы чаще думать обо всех мёртвых, чья общая черта заключалась в том, что когда-то их жизни пересеклись с её жизнью.

Проклятием ли была вивимантия или нет, но всё больше ей казалось, что проклятие — это она сама.

— Хел, что случилось? — Люк коснулся её руки.

Она посмотрела на него и поняла, что её вынуждают выбирать. Люк или Каин? Спасти она могла только одного. Выбирать следовало Люка, но мысль об этом разрывала её изнутри.

— Мне нужно идти. — Она начала подниматься.

— Нет, не нужно. — Он взял её за руку. — Ты всё время так говоришь, но в этот раз я не уступлю. Останься с нами.

И улыбнулся той самой умоляюще-дразнящей улыбкой.

У Люка всегда был страшный талант не отступать. С самого начала — с того дня, когда он нашёл её плачущей после первой лекции, потому что преподаватель говорил на густом северном диалекте, слишком быстро, и она едва вообще понимала половину сказанного.

В тот день он вытянул из неё всё в пыльном углу библиотеки. А уже через неделю преподаватель заговорил медленнее и стал выписывать все ключевые термины на доске, чтобы Хелена могла спокойно переписать их и потом посмотреть значения. С тех пор присутствие Люка в её жизни всегда ощущалось как маленькое чудо.

Ему не было ни одной причины стараться ради неё, но он стал. А потом не перестал. В первый же день просто выбрал её и решил, что именно с ней хочет дружить. И если ради этого приходилось сидеть часами в библиотеке, пока она делает домашнее задание, хотя сам он терпеть не мог домашние задания, — значит, так и будет.

Она не могла представить себе свои институтские годы без него. Это было бы как представить мир, в котором нет солнца.

— Ну же, что случилось? — спросил он, наклоняясь так, что их головы почти соприкоснулись.

Всё. Всё было не так и останется не так навсегда, и они не виноваты, но расплачиваются именно они. Сказать ему это она не могла. Это было бы слишком жестоко — отнять у него всё сразу, разоблачить ложь, из которой состояла вся его жизнь, когда у него и так почти ничего больше не осталось.

— Все вокруг такие счастливые, — сказала она наконец. — И это меня пугает.

Он медленно кивнул, и тревога у него на лице сменилась пониманием. — Знаю, трудно поверить, что всё скоро может закончиться. Нереально как-то. — Он легко толкнул её плечом. — Поэтому так важно, чтобы рядом были люди, которые тебя заземляют. — Он посмотрел в соседнюю комнату, где Лила и Сорен уже стояли на коленях рядом с отцом, пока Рея их снимала. — Когда всё кажется невозможным, мне помогает думать о том, что меня ждёт дальше.

У Хелены сжалось сердце; она пыталась угадать, какую именно фантазию Люк придумал себе, чтобы продолжать вставать по утрам.

Когда она ничего не ответила, он улыбнулся ей краешком рта. — Мы наконец-то поедем в наше путешествие. Когда всё кончится и устаканится, Ильва ещё немного справится сама. Это будет не то большое путешествие, о котором мы когда-то говорили, но если дождаться Затишья, можно сесть на быстрый корабль до Этраса и хотя бы неделю пробыть там до возвращения приливов. Я всегда хотел увидеть затерянные города. Твоя карта всё ещё висит у меня на стене.

— Этого не будет, Люк, — тихо сказала она. Даже если он и должен продолжать верить в эту ложь, сама она больше не могла быть её частью. Не могла жить как реквизит в этом обмане.

— Что?

Она опустила взгляд на свои руки в перчатках, пока пустота выедала ей лёгкие.

Она тяжело сглотнула. — Когда всё закончится, я не хочу, чтобы ты и дальше считал нас друзьями. Так будет лучше для нас обоих.

— Почему? — На лице у него был чистый ужас.

— Потому что я больше не твой друг. Твоя подруга Хелена Марино умерла в полевом госпитале шесть лет назад. Её больше нет. Я хочу, чтобы ты её отпустил.

Но Люк не отпустил. Он снова поймал её руку. Лицо его было разбито, и он был так красив.

Даже в самой глубине зимы он всё равно казался очерченным солнечным светом. Божественными они были или нет, у Холдфастов было лицо людей, рождённых для того, чтобы быть высеченными в мраморе. Как солнце, предназначенное для вечности.

Хелена же не была ни планетой, ни каким-нибудь небесным телом. Она была просто человеком, намертво прикованным к настоящему, к краткости существования, и чувствовала, как у неё заканчивается время.

— Нет. Я тебя не отпущу, — сказал он. — Не могу. Хел, просто скажи, что не так, и я это исправлю. Ты и я — мы друзья навсегда.

Она вырвала руку и покачала головой.

Всё, что Люк знал, — это Паладия, алхимия и Вечное Пламя с его идеалами очищающего огня, испытаний и жертвы, с его верой в чистоту страдания. В то, что когда-нибудь всё это обязательно окажется не напрасно — если не в этой жизни, то в следующей.

Может быть, если бы Хелена сама была на передовой, она тоже сумела бы во всё это верить. Но последние шесть лет она каждый день наблюдала смерть. Жила в послевкусии каждой битвы, дышала разрушением, пока почти не захлебнулась в нём. Никто и ничто не убедило бы её, что из страданий такого масштаба может родиться что-то благородное или очищающее. Что вообще существует награда, которая бы это оправдала.

И заставлять людей добровольно принимать такую ложь — жестокость. Но как сказать это Люку? Как произнести вслух, что ничего из этого никогда не значило? Что чудеса, в которые он верит, — всего лишь ловкие фокусы, оплаченные предательством? Она не могла.

— Если я когда-то и была твоим другом, отпусти меня сейчас. — Она резко выдернула руку и выбежала из дома.

Сердце у неё колотилось так сильно, что болело. Кровь стучала в ушах, заглушая даже ветер, а холод резал щёки.

С неба медленно падали снежинки, закручиваясь над улицей.

Она остановилась и подняла голову.

Снег на солнцестояние считался к удаче. Знак того, что самая долгая ночь светлеет.

Она стояла и смотрела, как он ложится на землю, пока руки и ноги совсем не онемели от холода. Ей хотелось остаться там и замёрзнуть насмерть. Она читала, что это лёгкая смерть — будто просто засыпаешь.

Вверху горел маяк Вечного Пламени. Она отвернулась к нему спиной и пошла куда глаза глядят. Идти было некуда. Её жизнь была слишком маленькой. За воротами Института она была бы бездомной.

И потому пошла по единственному маршруту, который знала наизусть.

В Аутпосте стояла жуткая тишина. Тяжёлые снежные облака серебрились тусклым светом лун. Раньше Аутпост всегда казался ей уродливым рядом с плавной, живой архитектурой островов, но теперь жёсткость стальных башен, бетонных стен и выступающих труб казалась ей уместной. Ей не хотелось быть среди красоты.

В Аутпосте не было притворства, не было украшений, за которые цепляется глаз; он ничего не скрывал о себе. Чего не скажешь ни о городе, ни об Институте.

Ложь. Всё — ложь, небесные символы по всему острову, все эти фрески и картины Холдфастов, солнце, которое всегда поднимается вместе с ними. Всё ложь.

Лицо у неё совсем онемело, но развернуться обратно она себя не заставила. Она пошла к доходному дому.

Дверь поддалась легко, даже несмотря на окоченевшие пальцы. Ветер тряс стёкла.

Она села за стол и, положив голову на край, закрыла глаза.

Дверь с грохотом распахнулась.

Хелена вскинула голову и в изумлении уставилась на Каина в дверях.

В волосах, на ресницах и бровях у него застряли крупинки льда, будто он прошёл через настоящую метель.

Его взгляд сразу нашёл её, скользнул по ней с головы до ног. Она смотрела на него в ответ, чувствуя, как внутри поднимается нечто, похожее на голод.

— Что случилось? — спросил он, когда дверь захлопнулась за его спиной. — Что-то произошло?

— Откуда ты знал, что я здесь?

Он смерил её жёстким взглядом. — Я слежу за этим местом.

Ну конечно. То, что она не видела некротраллов, не означало, что они не видели её.

— Почему ты здесь? — спросил он снова, снова оглядывая её с ног до головы. — И без оружия, кстати.

Кинжалы она спрятала в лаборатории. Если бы кто-то их увидел, вопросов возникло бы больше, чем она могла бы объяснить, а после реакции Ильвы это оружие казалось ей слишком личным, чтобы показывать его кому-либо.

— Я... не знала, что вообще приду сюда. Мне больше было некуда идти.

— Если это не по делам Сопротивления, тебе не следовало приходить.

Она дёргано кивнула. Конечно, он был прав. Надо было просто дойти до моста.

И прыгнуть.

Нет. Она моргнула, отгоняя эту мысль. Ильва и Кроутер столько лет лгали ей именно потому, что знали: Каин увидит её насквозь. Всё, что она чувствует, всегда написано у неё на лице.

— Ты прав. Прости, — сказала она голосом, таким хриплым, что он едва тянул на шёпот. — Я пойду.

Она двинулась медленно, стараясь не смотреть на него, но, когда проходила мимо, его пальцы крючком зацепили её за руку и развернули. Она оказалась прижатой спиной к стене, пока он всматривался ей прямо в лицо.

— Что случилось?

— Ничего. — Она поспешно опустила глаза. Его взгляд жёг макушку. — Я просто пришла потому, что... волновалась за тебя.

Он презрительно фыркнул. — С каких это пор ты за меня волнуешься?

Она подняла глаза прежде, чем успела себя остановить.

Лицо у него было жёстким. Насторожённым. Лёд в волосах уже начал таять, превращаясь в крошечные капли, дрожащие на лице, как звёзды.

— Не знаю, — призналась она. Эта привычка подкралась незаметно.

Он снова хмыкнул. — И что теперь? Ты вдруг уже не можешь с этим справиться?

— Я пришла, потому что хотела тебя увидеть. — И только сказав это, она поняла, что это правда. Именно поэтому она и пришла.

У него дрогнуло горло. — Зачем?

У неё сжалось в груди. — Мне страшно, что однажды я приду, а тебя... тебя здесь не будет.

Он застыл, взгляд заметался по её лицу. Что-то мелькнуло в глазах — что-то, чего она не смогла разобрать. Он низко рассмеялся. — Это что, прощание, Марино?

Вопрос прошёл сквозь неё ударом. Она потянулась к нему и вцепилась. — Нет! Нет.

Месяц.

Она тяжело сглотнула. — Я испугалась и... мне было больше некуда идти.

Она ведь уже сказала это. Как же глупо, как слепо она всё ещё доверяла. И слишком поздно. Слишком медленно. Времени почти не осталось.

Его правая ладонь легла ей на плечо, и тепло просочилось сквозь ткань. Она прикусила губу, с усилием сглатывая.

— Ты всегда должен возвращаться, — сказала она. — Слышишь? Не умирай. Обещай...

Голос у неё подвёл.

— Марино, что случилось? — Он попытался отступить, но она не отпускала.

— Ничего! Просто я потратила кучу времени, собирая тебе этот медицинский набор, и потом ещё целый час объясняла, как им пользоваться, так что... мне кажется, с твоей стороны будет очень неблагодарно, если ты в-вдруг возьмёшь и умрёшь.

Он коротко, пусто рассмеялся и шагнул ближе так, что подбородок его задел её макушку. Вздох у него был почти отчаянным.

— Ладно... — сказал он. — Но только потому, что ты попросила.

Эти слова прошли сквозь неё, как нож прямо в грудь.

Так долго ей казалось, будто она способна на всё. Ради войны. Ради Люка. Что в ней хватит сил заплатить любую цену. Теперь она нашла свой предел.

Каин не был невиновен, но он не заслуживал того, что с ним сделают, если поймают. Даже если бы она сумела вырвать его талисман и забрать с собой, он бы не умер. Он просто остался бы в каком-то проклятом лимбе внутри Морроу.

Его ладонь соскользнула с её плеча. Он отступил, и в глазах его было мучительное напряжение.

— Тебе не следовало приходить, — сказал он. — Я решил, что случилось что-то экстренное. Если ты приходишь сюда вот так, без причины, ты ставишь под удар моё прикрытие. Я вынужден гадать, нужно ли мне вообще отвечать.

Только после рассказа о Блэкторне Хелена начала по-настоящему осознавать масштаб риска, на который идёт Каин. Кроутер и Ильва всё время так настойчиво заставляли её помнить об угрозе, которую Каин представляет для них, что ей даже не приходило в голову, какой угрозой для него являются они сами.

Кровь отхлынула у неё от головы. Она всегда считала, что он куда в большей безопасности, чем она, что это она рискует всем, отправляясь на вражескую территорию, такая смертная и уязвимая, как есть. Но это была ложная картина. Разведчики и шпионы Сопротивления часто носили при себе цианидные капсулы, чтобы избежать допроса, если плен будет неизбежен. У Каина такой возможности не было.

Даже если бы он сбежал, спрятался, это ничего не изменило бы — филактерия всё равно у Морроу. Ему было бы куда безопаснее ограничиваться одними некротраллами, но сейчас он стоял здесь, перед ней. Пришёл именно потому, что пришла она.

Почему Ильва не могла увидеть, насколько это важно?

— Прости, — сказала она. — Я больше так не сделаю.

Он посмотрел на неё с явным сомнением.

— Клянусь, — сказала она. — Если я ещё когда-нибудь приду, то только по делу.

Он коротко кивнул. — Ты дала слово. Значит, я поверю, что ты его сдержишь.

Живот у неё свело. Не верь мне. Не верь Вечному Пламени. Мы все лжём.

Она только едва заметно кивнула.

Когда он ушёл, Хелена осталась одна. Стёкла дрожали от ветра, но она всё стояла и стояла, коченея всё сильнее и не зная, что ей теперь делать.