ГЛАВА 44

Decembris 1786

ВОЙНА ЗАМЕРЗЛА ВМЕСТЕ С ПАЛАДИЕЙ. Напряжение между двумя сторонами тянулось бесконечной струной. Хрупкое равновесие, которое могло рухнуть в любую секунду. Каждое сражение начиналось внезапно, без предупреждения, и уносило страшно много жизней.

Напряжение между Хеленой и Каином ощущалось почти так же.

В нём появилась новая острота, которой прежде не было, словно его медленно стачивали, как лезвие о точильный камень.

Иногда он являлся тяжело раненым, заживал необычно медленно и зло огрызался, стоило ей предложить помощь.

Обычно к тому моменту, как она уходила, он уже почти восстанавливался, но Хелена никак не могла понять, как его вообще умудряются так ранить. Будто в наказание за её просьбу не умирать ей пришлось теперь смотреть на мучительность того, что он не может этого сделать. Она начинала бояться, что с массивом что-то не так.

Секунду назад он развалился в кресле и лениво наблюдал, как она тренируется, а в следующую — глаза его закатились, и он рухнул на пол.

Когда ей удалось перевернуть его на спину, под ним уже растекалось кровавое пятно. Одежда у него промокла насквозь.

Под формой он оказался весь в плотных бинтах, но кровь не сворачивалась, и рана не заживала. Стоило Хелене попытаться её нащупать, как резонанс словно проваливался.

Она в ужасе сорвала повязки и увидела ножевую рану.

Удар не задел органы, но то, чем его ранили, сломалось внутри, и осколки так и остались в теле.

Металла было немного, но исцеления не происходило.

Обычно осколочными ранениями занимался Майер; такой случай плохо подходил для вивимантии.

Когда Хелена попыталась оценить повреждение и понять, сколько металла осталось внутри, её резонанс снова померк и пошёл рябью.

У неё не было инструментов для операции. Она вымыла руки, сунула палец прямо в рану, нащупала один осколок и вытащила его.

Держа его в пальцах, она чувствовала его как реальную, осязаемую вещь, но стоило направить к нему резонанс, как тот тянулся к металлу и потом — статический обрыв. По ощущениям резонанса там будто ничего не было. Осколок начал крошиться у неё в пальцах, словно ржавея: крошки, песок, коррозия в крови Каина.

Это был тот самый сплав. Лумитий и мо'лианьши. Каина ударили именно им, и оставили его внутри тела.

— Идиот, — сказала она Каину, хотя понимала, что он без сознания.

Она положила осколок на марлю, вытерла пальцы. Если эта дрянь разойдётся по крови, она не знала, чем всё кончится.

Его тело упрямо цеплялось за собственную неизменность, но судя по тому, как сплав мешал регенерации, Бессмертные были куда ближе к успеху в подавлении резонанса, чем ожидало Вечное Пламя.

Она провела ладонями по его коже, стараясь как можно точнее прочитать внутреннюю травму, а её резонанс то вспыхивал, то гас, будто весь был пробит дырами.

Она схватила сумку; на всякий случай давно уже собрала полный набор лекарств и материалов для его лечения — на тот невероятный случай, если он когда-нибудь позволит ей это сделать. Она размазала мазь вокруг раны, чтобы замедлить кровопотерю, и пыталась сообразить, что делать дальше. Если бы у неё под рукой был тот стимулирующий укол, над которым она работала, он мог бы помочь, но правильный баланс эпинефрина она всё ещё не вывела.

Если резонансом извлечь осколки невозможно, значит, придётся резать по старинке.

Алхимическая хирургия была куда менее травматичной. В большинстве северных госпиталей работали только алхимики, а ручную хирургию считали грубым, архаичным делом — со всеми её большими разрезами и уродливыми шрамами.

Она взяла свой алхимический нож и тихо извинилась перед ним, прежде чем разломать его на части. Трансмутационное оружие было слишком сложным, чтобы потом легко собрать обратно. После такого это почти наверняка уже окажется невозможным.

Она старалась не думать о последствиях уничтожения выданного оружия, пока переделывала металл в длинный набор простейших ручных зажимов, а из части клинка делала себе скальпель. Оставалось только надеяться, что этого хватит.

Она мыла, калёила и остужала металл, пытаясь хоть как-то его простерилизовать.

В детстве она не раз видела, как отец проводит операции. После смерти матери ей это даже нравилось больше, чем оставаться одной.

Она использовала резонанс наоборот, находя осколки по тем пустотам, которые они создавали. Кусочки были хрупкими и легко крошились. Приходилось действовать медленно. Она извлекала их один за другим и складывала на ткань.

Когда большую часть всё-таки удалось вынуть, тело Каина будто вспомнило, как ему положено исцеляться, и рана начала затягиваться, хотя внутри ещё оставались фрагменты. Ей пришлось снова и снова вскрывать разрез скальпелем, пока она не вынула всё и не промыла рану так хорошо, как только могла. Несколько раз она перепроверила резонансом, не осталось ли чего-то ещё. Слабое фоновое гудение помехи сохранялось, но ничего крупного уже не было; оставалось надеяться, что с остальным его тело справится само.

Она вымыла руки, половину осколков спрятала в бутылочку и убрала на самое дно сумки, а остальное сложила в другую, более заметную, на случай если Каин потребует вернуть ему всё целиком.

Рана оставила шрам, который так и не исчез полностью. И, осматривая его, Хелена поняла: он был далеко не единственным.

Она положила ладонь в центр его груди и дала резонансу просочиться внутрь. Он всё ещё был слаб от кровопотери; остатки металла мешали крови восстанавливаться. Она уложила его голову к себе на колени и очень осторожно влила ему в рот эликсир, направляя его резонансом так, чтобы жидкость попала в желудок, а не в лёгкие. Даже в бессознательном состоянии лицо у него было напряжённым, словно он всё ещё ждал удара.

Она убрала волосы у него со лба, пытаясь разгладить жёсткую складку между бровями, и просто посидела с ним немного. Когда он стал ощущаться ближе к норме, она наклонилась и коснулась пальцами затылка, помогая ему проснуться.

Глаза у него распахнулись.

Быстрее, чем она успела пошевелиться, его рука уже сомкнулась у неё на горле, дёрнула вниз, пока он сам рывком сел, и на лице его было яростное, испуганное бешенство.

Он узнал её в последнее мгновение и успел перехватить прежде, чем её затылок с размаху врезался бы в пол. Шею дёрнуло назад, перед глазами вспыхнуло белым, и боль прострелила череп.

— Что? — Он всё ещё звучал так, будто не до конца пришёл в себя.

Она почувствовала, как его руки ощупывают ей шею, как резонанс проходит вдоль позвоночника, пока зрение постепенно собирается обратно. Он стоял перед ней на коленях, придерживая ладонями затылок. Сердце у неё било где-то в горле, так сильно, что вздохнуть было трудно.

Каин тоже дышал тяжело. — Какого хрена, Марино?

— Ты... отключился, — выговорила она.

Он только теперь посмотрел на себя, поняв, что на нём нет рубашки и что раны уже нет. Ей казалось, что сейчас он расслабится, но он, наоборот, только сильнее обозлился.

— Я чуть тебя не убил.

— Ты был ранен, — сказала она, судорожно выдохнув. — Серьёзно. Даже по твоим меркам. — Она села и поморщилась, осторожно касаясь шеи сбоку. — Как уже было установлено, моя работа — сохранять в живых активы Вечного Пламени. Ты один из них.

— Я не умирал, — с презрением бросил он, но всё равно наклонился ближе.

Она почти отпрянула, но он протянул руку осторожно, и она заставила себя замереть.

Он отвёл её ладонь от шеи, взглядом прикованный к её горлу, и медленно провёл пальцами вдоль него. Она чувствовала его резонанс у себя под кожей, тепло вдоль позвоночника. Ещё одна трещина в той маске безразличия, которой он прикрывался.

— Разве тебя не должны были исцелить? — спросила она, подавляя дрожь, когда его палец скользнул по шее. — Я могу... снова разрезать тебя и всё обратно вложить, если хочешь.

Его пальцы замерли, и он мрачно уставился на неё. — Я тебе не пациент.

Он, пожалуй, мог бы выглядеть устрашающе, если бы не сидел на полу, обеими руками придерживая ей шею и медленно поворачивая голову из стороны в сторону. К травмам позвоночника он, видимо, теперь относился предельно серьёзно.

Сердце у неё билось ещё сильнее, вспоминая его пальцы у себя в волосах, как он тянул её к себе. Наедине с собой она часто возвращалась к тому воспоминанию, раз за разом спрашивая себя, что могло бы тогда случиться.

Она дрожа вдохнула и подняла руку, обхватывая его запястье пальцами. — Я не могу позволить тебе умереть.

Он застыл. Она чувствовала пульс под своими пальцами. Смотрела, как темнеют его глаза, как медленно расплывается чёрное, пока тепло его ладоней уходит в её кожу.

Он покачал головой. — Они не дают мне умереть.

Она сжала его запястье сильнее. — Они... Беннет всё ещё ставит на тебе эксперименты? Я думала, если ты пережил массив, то он уже не может...

Он вырвал руку. — У меня есть дурная привычка выживать вопреки всему. Видимо, это сочли достойным изучения.

Не успев подумать, она потянулась и коснулась ладонью его щеки. — Мне так жаль, Каин.

Он выглядел ошеломлённым, и это выражение вдруг сделало его страшно юным и перепуганным, словно где-то внутри всё ещё жил тот шестнадцатилетний мальчишка. Но в следующую секунду он одеревенел, резко отшатнулся от её прикосновения, а когда снова посмотрел на неё, в глазах уже стояла прежняя жестокость. Он покачал головой, будто не веря происходящему.

— Ты просто поразительна, — сказал он. — Правда.

Она не поняла, что он имеет в виду.

Он снова качнул головой. — Когда ты только появилась здесь, я не думал, что у тебя это вообще есть, но ты и правда — нечто.

У неё внутри скрутился тугой болезненный узел. — Что ты имеешь в виду?

— Ты ведь ради этой семьи сделаешь всё, что угодно, верно? Но однажды Холдфаст всё-таки поймёт, что тебе не место в его царстве золота и чистоты. Интересно, что он тогда с тобой сделает.

Она знала, что он хочет сделать ей больно, но думала об этом так много, что жало уже почти стёрлось.

— Ему и делать ничего не придётся. Ты уже всё сделал за него. — Она натянуто улыбнулась. — Но даже если бы не ты, я с самого момента, как стала целительницей, знала, что расходный материал.

Ей казалось, это его заставит замолчать, но он только рассмеялся.

— Думаешь, всё началось тогда? Ты всегда была расходной. Неужели ты и правда думаешь, будто эта война — про некромантию? Или хоть одна из войн когда-нибудь действительно была про некромантию?

Она настороженно покачала головой. — Нет. Всё всегда про власть. И про то, что люди готовы сделать, не думая о цене.

Он склонил голову набок, изучая её. — Тебе никогда не было интересно, почему Верховному некроманту оказалось так легко переманить гильдейские семьи? Среди них ведь было полно искренне верующих. Да и своим богатством многие были обязаны Институту.

Она пожала плечами. — Потому что вы завистливые и мелочные и вам всегда было мало того изобилия, которое у вас уже имелось.

Он вскинул бровь, натягивая обратно пропитанную кровью одежду. — Что ж, это, пожалуй, тоже сыграло свою роль, но нет. Морроу просто расширил трещину, которую Холдфасты растили столетиями. С самого дня основания города они устроили себе положение царей, притворяясь, будто никакие они не цари. Они ведь не из тех низких людей, что «гонятся» за властью. Нет, им она якобы предназначена свыше. Их, если хочешь, призвали.

— Это потому, что они и не хотели править, — яростно сказала она. — Люк уж точно никогда этого не хотел, а Аполло больше всего на свете заботился об Институте. Он ненавидел политику.

Каин скривил рот. — Да. Забавно, как часто люди у власти ненавидят политику. Будто на самом деле им просто хочется делать, что вздумается, и получать за это похвалу, а если похвалы не дают, значит, всё это ниже их достоинства. При всей своей нелюбви к власти расстаться с ней они почему-то не пожелали. Просто сбросили скучную рутину управления на людей веры, позволили Фалконам, Кестрелям и Шрайкам заниматься всей этой тягомотиной. Институт основывали как место, где можно стремиться к вершинам алхимии, но всё это начало рушиться в ту минуту, когда сама наука стала противоречить Вере. Ты бы видела, какой у них был кризис, когда открыли новые металлы. Вера годами настаивала, что их может быть только восемь, называла всё остальное соединениями или сплавами и отказывалась официально признавать эти гильдии, потому что по религиозной, небесной логике число ограничено восемью. Вот тебе и все прекрасные идеалы единения мира через изучение алхимии.

Он скользнул взглядом по Хелене. — Разумеется, совсем от этих обещаний отказаться они не могли — наследие Ориона ведь должно было жить — поэтому время от времени они привозили кого-нибудь со стороны. Какого-нибудь одарённого ребёнка из далёких земель, которого можно выставить напоказ как доказательство собственной великодушной щедрости, использовать в своих целях и при этом держать в зависимости от принципата.

Ярость поднялась в Хелене вулканом. — Они не это делали!

Он окинул её насмешливым взглядом. — Ты была отчаянной стипендиаткой, которая чуть не плакала каждый год, когда вывешивали результаты экзаменов, потому что это означало ещё один оплаченный год учёбы, а твой отец жил у прибрежных трущоб, потому что не мог получить работу.

— Да, но если бы они были хоть немного щедрее, вы, гильдии, закатили бы истерику.

— И почему это должно было их волновать? Мы и так тебя ненавидели. Холдфастам стоило бы сущие гроши пристроить твоего отца хоть на какую-то службу, но если бы ты вдруг перестала бороться за выживание, то могла бы заметить, в какую паутину они тебя загнали. Говорят, Ильва Холдфаст особенно хорошо умела именно в это. Всегда безошибочно знала, какое давление человек ещё выдержит.

Её захлестнуло тошнотворное чувство, но она всё равно покачала головой.

— И что же, все вы, гильдейские студенты, просто... подыгрывали? — язвительно спросила она.

Он рассмеялся. — Нет. Мы действительно тебя ненавидели. Посмотри на это нашими глазами: ты была той линией, которую Холдфасты провели между Вечным Пламенем и всеми остальными. Какая-то девчонка-никто, вытащенная из пустоты и получившая внимание и похвалу, которых ни одна из гильдий не могла заслужить. Мы сами вытащили себя из грязи и каждый год опустошали кошельки, покупая сертификацию и люмитий у семьи, способной делать богатство из ничего, и при этом должны были ещё быть благодарны за такую привилегию. Когда мы смотрели вверх, на то, чего хотели, первым препятствием перед нами была ты.

По спине у неё пробежал холодок.

Каин отвёл взгляд в сторону. — Когда Морроу пришёл сюда, ему даже не пришлось предлагать бессмертие или богатство. Он просто пообещал убрать тех, кто никогда не позволил бы нам подняться выше. Без Холдфастов власть Веры в Паладии должна была рухнуть сама. Лёгкий переворот. Город почти не должен был пострадать. Даже Институт собирались сохранить.

— Но потом арестовали твоего отца.

Он кивнул, и глаза у него стали плоскими. — Но потом арестовали моего отца, и всё это с самого начала оказалось ложью, только когда те, кто стал бы возражать, это поняли, было уже слишком поздно.

— Среди Бессмертных были те, кто возражал? — Сердце у неё забилось быстрее; мысль о возможных сочувствующих вспыхнула мгновенно. Это была важнейшая информация. Она могла изменить всё.

Он праздно кивнул.

— Кто? — Она подалась к нему. — Кто возражал?

— Правда хочешь знать?

Она горячо кивнула.

Он протянул руку, обхватил её за горло пальцами и притянул ближе. — Базилиус Блэкторн. Это имя тебе о чём-нибудь говорит?

Кровь у неё похолодела. Ещё как говорило.

— Блэкторн был...?

— Теперь-то он настоящий зверь, да? Я ведь рассказывал тебе о филактериях, помнишь? — пальцы у него по-прежнему смыкались у неё на шее. Она слабо кивнула, сердце колотилось всё выше.

— После того как я убил принципата Аполло, Базилиус сказал, что не соглашался ни на такие методы, ни на такую кровь. Морроу — тогда он ещё был просто Морроу — сделал вид, будто готов это обсудить. Он созвал нас всех. До той ночи мы даже не знали, сколько нас вообще. Морроу сказал, что хочет, чтобы мы все присутствовали и увидели, как он переубедит Базилиуса. Он вынес филактерию Базилиуса в коробке и напомнил нам, что каждый из нас отдал себя ему, а потом начал вырезать на ней знаки кольцом с когтем. Базилиус начал орать и рвать собственное тело, пока вокруг него не оказалось полно кусков плоти, но это не прекращалось — он всё регенерировал и снова рвал себя. Снова и снова, пока весь пол не покрылся им. А когда Морроу наконец закончил, Базилиус, говорят, пошёл домой и сожрал свою жену живьём прямо в супружеской постели. Кажется, у него были дети. Все мертвы.

Каин рассказывал это без всяких чувств, всё ещё держа пальцы на её горле.

— Для Морроу все мы расходный материал. Так что, видишь ли, с иллюзией выбора я знаком очень близко. — Он улыбнулся медленно и жестоко. — Именно поэтому я её и узнаю.

Она покачала головой, и он сжал горло сильнее, так что она ощутила собственный пульс у него в ладони. Сердце билось у неё в груди как безумное. Он наклонился ближе, нависая над ней, и было ясно: он хочет, чтобы она его боялась. Но она не боялась. Больше нет.

— Люк не такой, — сказала она. — Я остаюсь верной ему именно потому, что знаю: ради меня он сделал бы то же самое.

Глаза у него почернели. — Правда?

Большой палец уже нашёл изгиб её челюсти. На бледных впадинах его щёк проступил лёгкий румянец. Взгляд метнулся к её губам, и она почувствовала, как между ними снова натягивается та нить. Как струна, натянутая до предела и готовая задрожать.

Он притянул её ещё ближе, так что их лица почти соприкоснулись, и всё вокруг будто исчезло. Она смотрела, как его губы размыкаются, колеблясь, так близко, что она ощущала его дыхание. Он вдохнул.

— И что бы сказал твой драгоценный Люк, если бы узнал, как ты позволила убийце его отца купить тебя, как шлюху? — произнёс он. И одновременно свободная рука опустилась ей на талию, резко притянула ближе, потом заскользила выше по телу, грубо хватая её так, будто он вот-вот сейчас повалит её на голый пол и возьмёт там же.

Но глаза у него были холодные.

Никакого желания в нём не было. Это было лишь разыгранное воспроизведение их поцелуя, теперь исполненное с грубой, равнодушной жестокостью — напоминание о том, кому именно она когда-то отдалась по своей воле.

Она дёрнулась прочь, отшатнулась по полу, пока не оказалась вне досягаемости.

Он просто рассмеялся.

Щёки у неё ломило, тело бросало то в жар, то в холод, пока она сворачивалась внутрь себя, пытаясь хоть как-то собраться. Будто в этом ещё был смысл. Какая же она всё-таки жалкая и мерзкая тварь.

Собственность. Нет, даже не собственность.

Безделушка. Одна из вещей, которую он просто вписал в список своих требований. Настолько ничтожная, что Ильва и Кроутер, взглянув на неё, не увидели ни одной причины отказаться.

Он мог сколько угодно говорить о том, что её образование было лишь способом использовать её, что во всём виноваты Холдфасты. Но именно он превратил её в шлюху.

Иногда ей хотелось, чтобы она умерла тогда в госпитале вместе с отцом — осталась бы в памяти как оплаканная возможность, а не жила бы день за днём, становясь всё меньше. Теперь уже не имело значения, была ли она алхимиком, целительницей или кем угодно ещё. Для всякого, кто когда-нибудь узнает, она будет только этим одним. Женщин всегда определяет самое низкое имя, которым их можно назвать.

Но хуже всего было знать всё это и всё равно тянуться к тем редким минутам, когда он был нежен. Потому что больше у неё ничего не осталось.

— Мне пора, — выдавила она наконец. — У тебя... на этой неделе есть какая-нибудь информация?

Почти смешно было задавать такой вопрос именно сейчас.

Он запустил руку в брошенное пальто, достал конверт, по краям перепачканный кровью.

И бросил так, что тот упал между ними на пол.

СНАРУЖИ ХЕЛЕНА КАЗАЛАСЬ СПОКОЙНОЙ, когда вернулась в Штаб-квартиру, но руки у неё дрожали, пока она отдавала осколки Кроутеру и получала указание передать их Шисео на анализ. Она отнесла их в лабораторию, а потом спустилась в госпиталь на смену.

Ей хотелось бы, чтобы день был не таким тихим. Она не могла перестать думать.

После отбоя она вернулась в пустую лабораторию и села, наконец оставшись наедине с собой.

До зимнего солнцестояния оставалось совсем немного. На Севере было много праздничных обычаев, идущих ещё с тех времён, когда перед Новым годом резали скот, который не удалось бы прокормить зимой, а припасы делили между всеми, чтобы каждый дотянул до весны.

В новое время место припасов заняли подарки: книги, поделки, головоломки — всё, что помогает пережить тёмные часы долгой северной зимы.

С подарками у Хелены всегда было плохо.

Единственным её настоящим успехом была карта, которую она когда-то подарила Люку, отметив на ней маршрут по всем местам, куда они когда-нибудь отправятся вместе.

В прошлом году она не подарила ничего. В этом хотела собрать наборы лекарств — базовые вещи, которые полезно держать под рукой, если полевых медиков не окажется рядом. Но Ильва так и не дала понять, увидится ли она на солнцестояние с Люком или вообще с кем-либо, и в итоге Хелена отбросила эту мысль.

Через несколько минут она всё же подошла к шкафу и открыла его, вынула флаконы с разных полок, разложила их на полосе вощёной ткани, делая на ткани отметки по мере того, как подгоняла всё по размеру, и каждые несколько мгновений часто моргала.

У неё была работа. И её нужно было сделать.

ЛЕДЯНОЙ МЕЛКИЙ ДОЖДЬ МЕШАЛ видеть, когда на следующей неделе Хелена переходила мост. Она крепче сжала травный нож, идя через Аутпост. Такой нож нельзя было трансмутировать, не затупив режущую кромку, но для своего прямого назначения он всё ещё годился.

Нового алхимического ножа у неё теперь ещё долго не будет.

Потерять алхимическое оружие и просто получить новое без объяснений было невозможно. Если Хелена скажет, что потеряла его, её ждёт взыскание, а как небоевого сотрудника поставят в самый хвост очереди. Если объяснит потерю нападением, придётся уточнять, каким именно.

Пока Ильва или Кроутер не найдут где-нибудь неучтённый алхимический нож, ей придётся обходиться тем, что есть.

В доходном доме в тот день стоял такой холод, что дыхание висело в комнате белёсым облачком. Минутой позже вошёл Каин, отбрасывая с лица мокрый капюшон. Она отвела взгляд, но всё равно заметила: чёрная форма промокла на нём насквозь.

— Где твой нож?

Сердце у неё ухнуло вниз. Она надеялась, что он не заметит так быстро.

— А. — Голос её неловко подпрыгнул в попытке звучать непринуждённо. — Ну... — Она сглотнула. — Я его потеряла.

— Ты... потеряла его? — он произнёс это медленно, и в каждом слове отчётливо слышалось невысказанное: идиотка. — Когда?

Она всё ещё смотрела в пол, на его ноги. Двигался он почти бесшумно, легко, как кошка.

— На прошлой неделе.

Его шаги замерли. — На тебя напали?

Он оказался рядом слишком быстро, и в глазах снова вспыхнул тот напряжённый блеск, пока он оглядывал её с головы до ног.

Она покачала головой. — Нет, я его сломала. Мне нужны были инструменты для операции, когда ты не приходил в сознание. Я их из него и сделала.

Она рискнула поднять глаза, чтобы уловить его реакцию, и неожиданно даже получила удовольствие от того ошеломлённого выражения, которое появилось у него на лице.

— Новый я достану, — поспешно добавила она. — Просто там есть... некоторые сложности с логистикой. В любом случае, я принесла тебе подарок, — сказала она, нарочно заставляя голос звучать ярче.

Она поспешно полезла в сумку, нашла свёрток из вощёной ткани и протянула ему.

— Это... это, эм... экстренный набор для исцеления, — выговорила она, пытаясь быстро всё объяснить, прежде чем он успеет отказаться. — Я сделала его с учётом твоей регенерации.

Похоже, это уже окончательно застало его врасплох. Он остановился, взял свёрток, потом — сообразив, что она ждёт реакции, — тяжело вздохнул и развернул его. — Ты же понимаешь, что я могу купить лекарства и в них особенно не нуждаюсь.

— Не в этих. Я их сама разработала. Они рассчитаны на вивимантию — или, в твоём случае, на регенерацию.

Она осторожно подошла на шаг ближе и стала показывать на разные флаконы.

— Всё подписано, и вот здесь, на вощёной бумаге, я добавила точные инструкции по применению. Эти препараты созданы специально для трансмутационного исцеления. Обычные лекарства могут мешать, поэтому я пыталась разработать то, что, наоборот, поддерживает регенеративное лечение.

Она коснулась ближнего флакона. — Это порошок тысячелистника с медью, он замедляет кровотечение. Его надо набивать вокруг раны перед перевязкой. Я знаю, что ты привык просто позволять телу регенерировать, но всё же лучше сначала остановить потерю крови. А это, — она постучала по сине-зелёной бутылочке, — поддерживает восстановление крови; в нём высокая концентрация компонентов, которые нужны телу, так что ты не будешь загонять себя в дефицит важных минералов и прочего, что требуется организму для работы. Это — та самая мазь для спины, наружное обезболивание. Если вдруг появится рана, которая не заживает, ты хотя бы сможешь её притупить до тех пор, пока...

— Пока что? — Он резко поднял на неё глаза.

Она знала, чего он ждал. Чего-то вроде: пока ты не придёшь ко мне, и я нежно не выхожу тебя сама.

— Это и есть вторая часть подарка, — сказала она, выдержав его взгляд. — Я подумала, что могу показать тебе несколько приёмов исцеления, чтобы ты мог делать всё сам. Я знаю, что чаще всего тебе это не нужно, но если направлять регенерацию сознательно и точно, ты будешь восстанавливаться быстрее.

Она медленно потянулась к нему. — Можно?

Он едва заметно кивнул.

Она взяла его руку, положила себе на предплечье, а свои пальцы положила поверх его. Провела резонанс сквозь его пальцы в собственное тело, и под кожей возникло почти призрачное ощущение.

— Конечно, моё тело не такое, как твоё, но... в основе анатомия всё же одинаковая, и регенерируешь ты по тем же базовым законам. Ты сам говорил: сначала тело отстраивает самое жизненно важное — мозг, органы, конечности. Когда ты потерял руку, она не отросла потому, что ты к тому моменту слишком долго истекал кровью и уже до этого успел отдать слишком много на заживление ожогов. То, что у тебя есть жизненность для регенерации, ещё не значит, что у тела всегда есть физические ресурсы на неё. Они должны откуда-то взяться. Если ты серьёзно ранен, резонанс может оказаться слишком нестабильным для полноценного исцеления, но ты всё равно сможешь его направлять, а набор — поддержит процесс.

Она вывалила на него столько информации, сколько только успела, показывая все основные системы организма, как они связаны друг с другом и как нарушение в одной области может ударить по другой.

Она продолжала говорить и давать советы так долго, как могла, торопливо проходясь по главным системам.

— Глаза — это ужасно. То есть, надеюсь, если ты вдруг потеряешь глаз, он просто отрастёт заново, но если нет... — Она выдохнула. — Там ткань матрицируется не так. Работа очень нудная и нервная. С этим тебе, наверное, лучше... лучше прийти ко мне. То есть, я хотела сказать...

Она запнулась.

— У Верховного некроманта нет глаз, — сказал он.

Она резко подняла голову. — Что?

Морроу она никогда не видела, но слышала, что в редкие минуты, когда он появляется на публике, он носит золотую маску — большой серп, скрывающий почти всё лицо и расходящийся по обеим сторонам головы, словно рога. Затмевающее солнце.

— Зрелище довольно мерзкое, но, похоже, его это не смущает. — Он выдернул руку, явно пресытившись лекцией. — Такое чувство, будто их просто выжгли. Он видит резонансом.

— Я не знала, что это вообще возможно. — Она вытерла ладони о юбку. — Ну, в общем, это самое основное. Если захочешь что-то добавить в набор, или у тебя появятся идеи, я могу попробовать сделать.

— Основное? — Он вытащил часы из кармана. — Ты уже больше часа говоришь.

Она поспешно схватилась за свои часы, уверенная, что он ошибается. Но нет. Если она не уйдёт прямо сейчас, на смену опоздает.

— Ну... это всё равно были только основы, — сказала она обиженно, но тут же добавила: — Мне пора. Счастливого солнцестояния. Пусть дни у тебя станут светлее.

Он на поздравление не ответил, но заговорил, когда она уже взялась за дверь.

— Марино.

Она напряглась и обернулась. Он стоял там, где она его и оставила, и в резком взмахе глаз читалось явное раздражение. Он окинул её взглядом с ног до головы, словно что-то решая.

— У меня... кое-что для тебя, — выговорил он наконец так, будто ему вырывали зуб. И протянул ей свёрток в промасленной ткани.

Внутри лежал набор великолепных кинжалов в сетчатых кобурах. Резонанс откликнулся ещё прежде, чем она к ним прикоснулась.

— Длинный носится на спине, меньший — на предплечье, — сказал Каин, когда она ничего не ответила. — Их делали под тебя. Никель и титан дают сплав с памятью формы, поэтому ты сможешь уводить их в трансмутации дальше, чем большинство оружия, и они всё равно будут возвращаться обратно. У него три формы памяти в зависимости от того, какую фазу резонанса ты используешь, и если захочешь, сможешь их перенастроить. Поэтому ножны и сделаны гибкими.

Она подняла больший кинжал.

После месяцев тренировок со стальным оружием этот клинок почти ничего не весил. Она вытянула его из ножен, и металл запел в пальцах. Ей почти не пришлось сосредотачиваться, чтобы провести резонанс, — клинок сам менялся, сохраняя бритвенную кромку, но полностью превращаясь в другую форму, разворачиваясь лентой в длинное, гибкое, почти кнутовое лезвие. Она едва заметно изменила тембр резонанса, и, даже не направляя металл сознательно, клинок сам сложился обратно в идеальный кинжал.

У неё сорвался неровный вдох; ей трудно было поверить, что что-то может так легко поддаваться трансмутации. Это было так же просто, как пошевелить собственными пальцами, и ничего не весило.

Она всё вертела их в руках, разглядывая каждую деталь, вес, фактуру, невероятную остроту лезвий. На рукоятях вились тонкие изгибы, похожие на лозы, — красиво и надёжно, так что хват становился только прочнее.

Она не знала, что сказать. Спасибо казалось чудовищно недостаточным.

Каин внимательно за ней наблюдал, и взгляд у него был цепкий, но стоило ей поднять голову, как выражение тут же исчезло. Брови у него сошлись. — Тебе категорически запрещается разбирать их или превращать в медицинские инструменты. Ни для кого.

Она вспыхнула. — Ты же сам сказал, что формы можно перенастроить.

— Не настолько, чтобы разнести их в пыль полностью. Мы друг друга поняли, Марино? — Голос у него стал ледяным.

— Ладно. Обещаю, — сказала она и закатила глаза. Конечно, Каин умудрился испортить даже такой момент.

Через паузу она снова взглянула на него. — Спасибо. Я даже не знаю, что сказать. Они прекрасны.

Он избегал её глаз. — Пустяки. — Он откашлялся. — Но я рад, что они тебе нравятся, потому что с этого момента я ожидаю, что оба будут на тебе всякий раз, когда ты выходишь из Штаб-квартиры. Вообще-то — они всегда должны быть на тебе. Снимать их можно только во сне. Им не место на дне твоей сумки. И когда ты будешь приходить сюда, я буду ожидать, что они уже надеты. Каждый раз. Мы друг друга поняли?

— Да, буду носить, — сказала она таким тоном, словно делала ему одолжение. На самом деле ей не хотелось выпускать их из рук вовсе.

— Хорошо. — Он чуть переменил позу. — Что ж, это было очаровательно. Я и не вспомню уже, сколько раз в жизни мечтал, чтобы меня просветили по системам человеческого тела.

Она подняла глаза, и он наградил её той самой неискренней улыбкой.

Он уже начал отворачиваться, собираясь уйти, но остановился. — Теперь, когда у тебя есть нормальное оружие, на следующей неделе перейдём к более жёсткой тренировке. Будь к этому готова. — Он протянул ей конверт. — Очередной взнос.

Когда она потянулась его взять, он не отпустил, пока она не подняла на него глаза.

— Должен сказать, Марино, в итоге ты обходишься весьма недёшево.