ГЛАВА 43

Octobris 1786

КОГДА ХЕЛЕНА ПРОСНУЛАСЬ, в госпитале уже стояла тишина. Она чувствовала себя слабой, как котёнок. Лежала неподвижно, пока не вошла Пейс.

— Как Лила? — спросила она, и голос её едва поднялся выше шёпота.

— Идёт на поправку, — сухо ответила Пейс. — Просто чудо, что она выжила. И всё благодаря тому, что группа спасения вовремя сообразила, что делать, и рискнула вытащить её. — Она откашлялась. — Их всех наградят за храбрость, и уже отслужили несколько благодарственных молебнов, вознося Солу молитвы за его... милость, позволившую её спасти.

Хелена смотрела в потолок. — Сколько я проспала?

— Три дня. — Пейс подошла к столу и громко зашуршала в ящике, ничего из него, впрочем, не вынимая. — Я сказала всем, что ты на карантине. С этими бесконечными вылазками за травами ты слишком много торчишь под открытым небом.

Глаза у Хелены снова начинали закрываться сами собой. — Спасибо.

— Делаю, что могу. Кроутер хочет тебя видеть, как только снова встанешь на ноги, — сказала Пейс. Потом уже собралась уйти, но задержалась. — Лила Байард не единственная, без кого Сопротивление понесло бы страшную потерю. Я уже не раз говорила это Ильве, Кроутеру и Матиасу, хоть они, похоже, и не слушают. Может быть, хотя бы ты послушаешь. Есть редкие дары, которыми нельзя так бездарно распоряжаться, даже если их предпочитают не замечать.

Когда Хелена вышла, Люк сидел возле Лилы, а та лежала так тихо, что почти не казалось, будто она вообще дышит. Лила была выше большинства людей, но без доспеха выглядела непривычно маленькой. Её всю обмотали аккуратными бинтами, пропитанными мазями, чтобы облегчить боль и чувствительность новой ткани. Дыхание у неё было медленным и тяжёлым, но Хелене достаточно было лишь коснуться пальцами её руки, чтобы понять: жизненные показатели стабильны.

Она встала рядом с кроватью, едва касаясь пальцами руки Лилы.

Люк смотрел только на её лицо. Под глазами у него разлились огромные фиолетово-синие тени, пока он держал руку своей паладинки в обеих ладонях. Сорен стоял по другую сторону госпиталя, у дверей, на страже.

Паладины были вплетены в историю и ткань страны так же неотделимо, как сами Холдфасты. В их честь и назвали государство, отдавая дань их решающей роли в Первой войне с некромантией. Но за столетия эта роль постепенно почти целиком превратилась в церемониальную.

Лила же оказалась чем-то совершенно новым, даром, что выпадает раз в жизнь. Её родители хотели дать ей тот шанс на величие, который традиционно доставался только сыновьям. Лилу с самого начала отправили исключительно на боевую линию, готовя к крестовым походам и настоящему бою, когда ей было всего пятнадцать, тогда как Сорен шёл по двойному треку Института, как и Люк. Сам по себе Сорен считался бы выдающимся боевым алхимиком, если бы не его сестра-близнец, но с Лилой не сравнивался никто.

Когда через год походов Лила вернулась, для неё устроили целое шествие. Тогда Хелена почти не знала её — только то, что это сестра Сорена.

Лила спрыгнула с боевого коня, сняла шлем и встала во всём блеске, как богиня, сошедшая из мифа. Её светлые волосы были уложены вокруг головы, словно корона, и она протянула оружие Люку, который замер, будто в него ударила молния, пока Сорен не пнул его в лодыжку.

Люк, который прежде всегда относился к боевой подготовке чуть ли не как к игре и насмешливо отмахивался от самой идеи паладина, в одну ночь воспылал к ней страстью. Он начал всё время пропадать с учёбы и со всех общих сборов, лишь бы тренироваться с Лилой.

Его интерес был настолько мучительно очевиден, что и Хелене, и Сорену было неловко просто на это смотреть, но прежде чем что-то вообще успело случиться, принципат Аполло был мёртв.

Лила всю жизнь готовилась стать паладином. Сорен совсем не был к этому готов, а Себастьян Байард, каким бы способным он ни был, уже сам нарушил собственные обеты, потому что отсутствовал в ту минуту, когда убили Аполло.

Обеты принесла Лила. Защищать Люка ценой собственной жизни, умереть за него. У Люка не было права не принять их. Что бы между ними ни вспыхнуло на мгновение, всё это было похоронено под тяжестью этих клятв.

— Прости... — сказал Люк, и голос его едва поднялся выше шёпота. — Я потерял голову, когда увидел, как она утащила её.

Лицо у него было отупелым, и голубые глаза, казалось, не видели самой комнаты. Хелена знала этот взгляд. Он снова и снова возвращался в тот миг, проживал его заново, дробя на бесконечные доли секунды, в которых мог бы сделать что-то иначе.

— Оно шло за мной. Химера. Я не успел вытащить меч. Надо было сразу бить огнём. Даже не знаю, почему не сделал этого. Всё было так быстро. Лила бросилась мне наперерез, и я услышал звук, когда оно в неё вцепилось...

Голос у него сорвался.

В госпитале люди часто были именно такими; из них сами собой вытекали их провалы.

— У неё кровь пошла изо рта, но она даже не закричала — только велела Сорену держать меня. Оно побежало дальше вместе с ней, а я... мне нужно было просто бить огнём... — выдохнул он сдавленно. — Сорен меня не отпускал, и я...

— С ней всё будет в порядке, Люк, — сказала Хелена. — Все жизненные показатели стабильны. Никаких последствий не останется.

Он дёргано кивнул, не сводя глаз с лица Лилы.

— Когда я был маленьким, — сказал он хрипло, — мне всё казалось несправедливым, что настоящие войны закончились ещё до моего рождения. Я боялся, что стану одним из тех принципатов, о которых потом никто и не вспомнит, потому что при мне ничего не случилось. — Он опустил глаза; ногти он уже ободрал до крови. — Сейчас я бы отдал что угодно, лишь бы так и было. Во рту у меня теперь только вкус крови и дыма, и чувствую я что-либо только когда сам в огне. А в историях всё звучало так красиво. Сражаться за великое дело. Быть героем. — Он покачал головой. — Почему все притворяются, будто война хоть чем-то на это похожа?

Хелена протянула руку, пальцы едва коснулись его плеча, но она не знала, что сказать и как вообще его утешить.

— Может быть, им нужно было так это запомнить, чтобы суметь потом жить дальше. Может быть, всё остальное они просто не позволяли себе помнить, — сказала Хелена, хотя и сама не понимала, как человек, хоть раз увидевший настоящее лицо войны, может потом так её позолотить.

РАЗБОР, КОТОРЫЙ СОСТОЯЛСЯ, как только Лила пришла в сознание и её признали вне опасности, проходил в сплошном напряжении. Люк впервые после этого вышел из госпиталя.

Матиас, Ильва, Элторн и Кроутер сверху, с возвышения, смотрели на Люка, а он яростно глядел на них в ответ. Вся его недавняя покаянность будто испарилась без следа.

— Люциен, — сказала Ильва после долгого молчания, — Лила Байард — твой паладин. Её священная обязанность — защищать тебя, даже ценой собственной жизни. Ты подверг опасности весь свой отряд, ранил с десяток собственных солдат и члена Совета Яна Кроутера, а также нарушил собственные обеты и приказ генерала Элторна. Ты вызван на взыскание.

Люк вскинул подбородок. — Я поклялся защищать эту страну и олицетворять ценности Вечного Пламени, основанные моими предками. Ни одна из этих клятв не будет исполнена, если я позволю людям умирать за меня, когда сам могу их спасти.

— Ты — сердце Сопротивления. Символ надежды, света и добра. И у тебя нет права ставить одну жизнь выше этого. Ты предал людей, которые идут за тобой, и предал своих паладинов, особенно Лилу, которая знала, что обещала, и была готова исполнить клятву. Твой эгоизм едва не сделал её жертву бессмысленной.

— Я не символ, — резко бросил Люк, — и не сердце. Я принципат. Мы ведём своими поступками, а не приказами.

Весь этот спор был театром. Совет обязан был устроить ему взыскание, а Люк стоял там, как фигура из старых легенд, неотвратимый и непреклонный.

Ильва села, и взгляд её скользнул вниз на внучатого племянника, как у змеи. — Это не тебе решать. Если в присутствии своих... друзей, — она особенно чётко выделила это слово, и намёк был более чем понятен, — ты не способен соблюдать приказы и протокол, тебя переведут в другое подразделение и назначат новых солдат в качестве паладинов. Впрочем, в знак уважения к традиции мы позволим тебе сохранить при себе Сорена Байарда.

Рот Люка захлопнулся так резко, словно сработала ловушка, а лицо потеряло ещё немного цвета.

— Выбор за тобой, — сказала Ильва, явно удовлетворённая его молчанием. — Выбирай очень внимательно.

Люк простоял ещё несколько секунд, весь дрожа от ярости. Сорен стоял за его правым плечом, всё ещё исполняя обязанности главного паладина, пока Лила восстанавливалась. Лицо у него осунулось ещё сильнее.

— Я буду соблюдать свои обеты и те, что принял на себя, — сказал Люк. Голос его был глухим и побеждённым.

— Хорошо, — ответила Ильва, но голос её всё равно остался холодным, всё ещё осуждающим за то, сколько времени ему понадобилось, чтобы выбрать. — Группа спасения сумела убить химеру до того, как та ушла с Восточного острова. Также был найден пролом в одной из стен. По этому поводу начнётся расследование. Судя по поведению твари, нам следует исходить из того, что они способны на большее, чем мы думали. По донесениям выходит, что вас, Люк, хотели взять живым, и это животное умело охотиться целенаправленно. Элторн, вам слово.

ХЕЛЕНА ОТТЯГИВАЛА ВСТРЕЧУ с Кроутером так долго, как только могла, но в конце концов у неё кончились предлоги. Оглядываясь назад, она понимала: решение восстановить нервы в его руке было импульсивным. Это не было срочной необходимостью; можно было дождаться, пока он придёт в себя, и спросить, хочет ли он этого.

Это был чисто рефлекторный поступок. Она увидела, какой опасностью для всех оказался Люк, и среагировала только на это. Теперь же жалела. Кроутер с двумя рабочими руками скорее станет пытать вдвое эффективнее, чем хоть раз снова защитит Люка от него самого.

Когда Хелена вошла, Кроутер как раз убирал шахматы, медленно, правой рукой, беря каждую фигуру по отдельности и укладывая в коробку.

— Марино.

Хелена просто стояла, не зная, чего ждать. Кроутер замер, глядя на свою руку, медленно сжимая и разжимая пальцы. На ней почти не осталось ничего, кроме кожи и костей.

— Насколько я понимаю, за это мне стоит благодарить тебя.

Она не была уверена, сказал он это с сарказмом или нет.

— Мне следовало сначала спросить, — сказала она. — Просто... после Люка я испугалась, что было бы, если бы вас там не оказалось.

Она не могла прочесть его лицо, но он медленно кивнул.

— У тебя любопытная интуиция. Возможно, я её недооценивал, — сказал он наконец. — Признаться, я никогда особенно не ценил вивимантию. И всё же... ты приносишь Вечному Пламени честь.

ЗИМА ОБРУШИЛАСЬ НА ПАЛАДИЮ. Ледяной горный ветер хлестал над речной чашей, и здания с окнами сверкали от инея. Когда собирать в болотах уже было нечего, у Хелены появилось много долгих часов для работы в лаборатории.

Шисео сделал то, чего не смог никто другой, и определил оставшиеся соединения в том сплаве, который много месяцев назад ввели Ване Геттлих.

Последнее соединение дольше всего не поддавалось анализу.

Шисео и Хелена вручную, старыми приёмами химиатрии, установили — так же, как и остальные металлурги, — что это не природное соединение, а синтетический сплав люмития с чем-то, чего Хелена никогда прежде не встречала.

Когда Шисео несколько раз подряд перепроверил результат, у него задрожали руки.

— Я не понимаю, как это вообще к ним попало, — сказал он наконец. — Этого здесь быть не должно.

— Что это такое?

Он долго молчал.

— На Востоке есть редкий металл, который добывают глубоко в горах. Он... реже золота. Владеть им дозволено только самому Императору. Мы называли его мо'лианьши. Он... создаёт инерцию.

Хелена никогда не слышала о чём-то подобном. Существовали металлы и вещества, которые в своей природной, сырой форме были инертны, существовал люмитий и его излучения, которые могли обращать инерцию вспять и создавать резонанс. Железо часто бывало инертным, но стоило переработать его в сталь, как даже без излучений в нём возникал слабый резонанс.

Необратимость резонанса была установлена ещё Цетусом как один из базовых законов алхимии. Один из немногих его принципов, который выдержал испытание временем и научной проверкой.

Ничто нельзя было сделать инертным.

— Я никогда о таком не слышала, — сказала Хелена.

Он покачал головой, сведя брови.

— И не могла. Это часть власти Императора. Если люмитий создаёт резонанс, то мо'лианьши забирает его обратно. А то, что у нас здесь... — Он опустил взгляд и выглядел по-настоящему встревоженным. — Это мо'лианьши, сплавленный с люмитием. Одновременное действие обоих создаёт резонансную помеху.

Он снова посмотрел в свои записи. — Сплав нестабилен. Сцепление распадается, но в будущем они, возможно, доведут метод до совершенства. Вероятно, это была всего лишь первая попытка. Но... — голос его оборвался. — Я не понимаю, как это оказалось у них.

Он снова надолго замолчал, а потом наконец сказал: — Когда новый Император пришёл к власти, возникли вопросы... тайны о том, откуда у него взялись деньги, чтобы оплачивать армии.

Работая с Шисео, Хелена успела услышать несколько слухов о том, почему он оказался в Паладии. Что он был евнухом при дворе прежнего Императора. Или незаконнорождённым ребёнком кого-то из приближённых.

Хелена смотрела на Шисео и думала, кто же он на самом деле. Одно дело — исключительная образованность. Другое — знание о тайном имперском металле.

— Возможно, Бессмертные просто купили его на чёрном рынке, — сказала она, но сама уже думала о том, как это истолкуют Кроутер и Ильва. Если у Морроу союз не только с Хевгоссом, но и тайные торговые связи с Восточной империей, нависшая над Паладией угроза только что выросла многократно.

Если новый Император и вправду получил трон, продавая нечто, принадлежащее исключительно Империи, он тем самым нарушил собственные торговые законы.

Шисео покачал головой. — Ты не понимаешь, насколько тщательно охраняют мо'лианьши. Это редкая и капризная вещь. После добычи его нужно очень тщательно обрабатывать, чтобы раскрыть свойства. Его почти всегда сразу сплавляют с другим металлом, чтобы он не начал разрушаться. Но это... — Он легко коснулся флакона. — Это сделано из чистого мо'лианьши. Доступ к такому мог получить только человек королевской крови, с императорской печатью.

— А ты о нём знаешь, — медленно сказала она.

Шисео на миг встретился с ней взглядом, а потом глаза его снова скользнули в сторону. — И я о нём знаю.

Теперь уже она молчала.

— Ты подозревал это? — спросила она наконец. — Поэтому и попросил разрешения его исследовать?

Он рассеянно окинул взглядом лабораторию. — Когда я услышал, что металлурги не могут ничего понять, я решил, что это просто новая разновидность сплава. Но в этом я уверен: это императорский материал. Их техника очистки не могла бы оказаться полностью идентичной случайно.

Хелена чувствовала, будто стоит прямо на политической мине. У них в руках было доказательство не просто сделки Морроу с другим государством, а измены правителя собственной империи. Эта информация была опасной и поднимала больше вопросов, чем давала ответов. Если Император и правда был в долгах, откуда Морроу взял деньги, чтобы вообще в это ввязаться?

Шисео, вероятно, был единственным, кто вообще мог это обнаружить. Когда сделка заключалась, её, скорее всего, совершали в полной уверенности, что никто никогда не сможет связать металл с Востоком.

— Официально мы можем назвать это синтетическим сплавом на основе люмития и неизвестного соединения, — медленно сказала она, наблюдая за его реакцией. — А если однажды станет необходимо открыть возможное участие Империи... тогда мы сможем открыть его и тогда.

Шисео медленно кивнул.

— По крайней мере Ильве и Кроутеру придётся сказать. Им нужно знать об этом.

— Каин, — тихо сказала Хелена. Она сидела на полу, пытаясь унять сырое жжение в собственном резонансе. — Как ты думаешь, Вечное Пламя вообще может выиграть эту войну?

Он стоял, опираясь на стену. — А имеет значение, что думаю я?

— Я живу среди идеалистов, но вижу только тела. Мне хотелось бы услышать мнение человека, который не считает, будто оптимизм сам по себе повышает шансы на победу.

Он покосился на неё. — У Вечного Пламени есть стратегия, чтобы победить?

Она опустила взгляд. Насколько ей было известно, весь план сводился к тому, чтобы отвоёвывать потерянные территории, оттеснять Бессмертных и сжигать как можно больше мертвецов. Тот же самый способ, которым Вечное Пламя действовало во всех прошлых войнах с некромантией.

Она неловко, наполовину, кивнула.

— Верховный некромант сделает всё, что потребуется, чтобы победить. Ему безразличен способ. Он хочет Паладию, желательно вместе с городом, но если не сможет взять её целой, то сровняет с землёй. Вы пытаетесь выиграть у человека, для которого единственное возражение против геноцида — это бесполезная трата ресурсов. Даже геноцид его устраивает, если в итоге останется достаточно материала для новых некротраллов. А вы пытаетесь победить чем? — Он вскинул брови. — Ожиданием вмешательства Сола? Есть у вас хоть какой-нибудь план, который не держится на врождённом превосходстве добра?

Насколько ей было известно, нет.

— Тогда почему ты помогаешь нам? — спросила она. — Если не веришь, что мы можем победить.

На лице его появилась насмешка. — А ты разве не думаешь, что ты того стоишь?

— Ах да, твоя роза на кладбище, — сказала она, презрительно кривя губы. — Массив ты тоже ради меня сделал?

— А ради кого ещё? — спросил он, и в голосе его была пустота, только едва уловимая ирония.

— Может быть, ради Аурелии.

Он улыбнулся. — Точно. Совсем про неё забыл.

— Почему ты помогаешь нам, Каин?

Он посмотрел на неё. За последние месяцы черты его заметно изменились. От прежней подростковой угловатости не осталось ничего; теперь в его лице появилась жёсткость, которая куда больше соответствовала его сущности. Волосы становились всё серебрянее с каждой новой встречей. В глазах совсем не осталось прежней карей дымки.

Он был уже бесконечно далёк от того темноволосого, наглого мальчишки, каким она увидела его в Аутпосте впервые. Теперь в нём появилась какая-то нечеловеческая инаковость.

Коснись его — и она истечёт кровью, но всё равно не могла спастись от того притяжения, которое в нём было.

Их взгляды встретились, и по его лицу прошла волна горечи.

— Это неважно, — сказал он и отвёл глаза.

Она уже раскрыла рот, собираясь спорить, но любая её фраза была бы ложью. Каков бы ни был его мотив, он не доверял Вечному Пламени настолько, чтобы позволить им использовать его против него же. И они оба знали: Кроутер так и сделал бы.

— Наверное, неважно, — сказала она, натягивая толстый зелёный свитер, чтобы хоть немного защититься от холода. Уже у самой двери она обернулась.

Взгляд Каина метнулся в сторону, как будто он вовсе не следил за тем, как она уходит.

В нём было что-то до боли призрачное.

— Только не умирай, Каин, — сказала она. Тот путь, по которому он шёл, пугал её. Если массив был расплатой за провал, то какова же будет цена предательства?

Кривоватая усмешка тронула его рот, когда он посмотрел на неё. — Есть судьбы куда хуже смерти, Марино.

Она кивнула. — Знаю. Но из этой уже не возвращаются.

Он коротко, горько рассмеялся. — Ладно. Но только потому, что ты попросила.