ГЛАВА 37

Julius 1786

АЛКОГОЛЬ ОБОЖГЁЛ ХЕЛЕНЕ горло, яркий и мягкий, оставив на языке послевкусие древесного дыма.

Она вернула графин, не очень понимая, зачем они вообще передают друг другу такую неудобную штуку.

От одного глотка она уже почувствовала, как алкоголь расслабляет всё внутри, а Каин тем временем кивнул в сторону дивана. Она нервно свернулась калачиком на самом дальнем краю.

Он подтолкнул к ней бутылку, и когда она попыталась отказаться, придвинулся ближе, почти вплотную, так что сердце у неё взвилось куда-то под горло.

— Тебе надо нагонять.

— У меня печень не регенерирует, — запротестовала она, с сомнением глядя на количество оставшегося внутри, и только теперь поняла, что весь этот графин и был тем самым «одним бокалом», на который она согласилась.

Диван был достаточно длинный, чтобы он вовсе не сидел так близко, но между ними оставались считаные дюймы. Она сделала ещё глоток и попыталась вернуть графин, но он не взял, наблюдая за ней с любопытством кота перед прыжком.

— Ты ещё пожалеешь, если я вдруг начну плакать. — Она уже чувствовала, как алкоголь приливает к лицу. — Я становлюсь ужасно чувствительной, когда пьяная.

Его брови сошлись. — А у тебя есть причина плакать?

Она опустила взгляд, водя большим пальцем по вытравленному узору на графине. — Причина всегда найдётся.

Каин шевельнулся, потёрся плечами о спинку дивана, как кот, метящий территорию. Глаза его затрепетали и закрылись, из груди вырвался стон. — Я и не подозревал, до чего мне нравится просто на что-то опираться.

— Может, мне оставить вас с диваном наедине? — спросила она, пытаясь отодвинуться ещё дальше в угол.

Он тут же замер, глаза мгновенно распахнулись, и потянулся к ней. — Не уходи.

Жар поднялся до самых корней волос. Она отвела взгляд и сделала ещё глоток.

— Я знаю, тебе уже гораздо лучше, но в ближайшие несколько дней всё равно надо быть осторожным, — сказала она между глотками. — Мне кажется, я всё сделала правильно и рубцовая ткань не разойдётся, но когда Затишье закончится, всё может измениться. Если почувствуешь хоть что-то странное, позови меня. Я могу продолжать приходить и проверять.

Он покачал головой, будто не веря. — Есть вообще кто-то, за кого ты не чувствуешь себя ответственной?

Она отвела глаза, пытаясь заглушить в голове голос Люка, называвший её выборы лёгким путём. — Это моя работа, — тихо сказала она.

— Спасибо, Марино.

Она сглотнула и подняла на него взгляд. — Всё ещё не Хелена?

Он выдохнул, избегая её глаз.

— Хелена. — Он произнёс это медленно, растягивая имя, словно пробовал его на вкус.

Она улыбнулась ему. — Видишь? Не так уж трудно.

Он смотрел на неё, так и не улыбнувшись в ответ, и она старалась не отвлекаться, но он сидел слишком близко и всё ещё без рубашки. Взгляд у неё невольно всё время соскальзывал вниз. Она честно пыталась не пялиться, но обычно, если она видела людей без одежды, это значило, что они умирают.

А он был до невозможности живым.

Дышать стало труднее. Она резко отвела глаза, не желая снова услышать, что глазеет, но, похоже, в этот раз он ничего не заметил. Он всё так же изучал её.

Она не могла понять, насколько сильно он пьян, зато сама начинала чувствовать себя очень пьяной. Голова тяжелела, и её почти непреодолимо тянуло одновременно смеяться и плакать.

— Тебе стоит надеть рубашку, — сказала она, и голос предательски подпрыгнул. — Ты, наверное, замёрз.

Прежде чем она успела моргнуть, её рука уже оказалась в его ладони, а он прижал её пальцы к своей груди.

— Я похож на замёрзшего?

Она молча покачала головой, потеряв дар речи от тепла его кожи под своей ладонью. Теперь он больше не вздрагивал от её прикосновений, наоборот, словно сам подавался к ним.

— Можешь проверить резонансом, если мне не веришь.

По спине у неё пробежала дрожь.

— Пожалуй, с тобой всё в порядке, — сказала она, и её пальцы скользнули по его коже.

Он вдохнул неровно, и она почувствовала эту дрожь под своей ладонью. Его рука всё ещё лежала поверх её руки, но уже не удерживала её там силой.

Она подняла глаза и вдруг поняла, что считает его красивым.

Раньше он был слишком молодым и слишком ядовитым, как только что вылупившаяся гадюка, бросающаяся на всё, что движется. Потом — исхудавшим, умирающим, вечно искажённым яростью.

Теперь в нём появилась какая-то неподвижность. Черты лица налились, стали полнее. Серебристо-белые нити в тёмных волосах делали его на вид даже старше неё.

Та холодность, с которой он у неё всегда ассоциировался, казалась теперь далёким воспоминанием; кожа у него была тёплая, и дыхание, касавшееся её щеки, тоже было тёплым. Пьяная, чувствуя под пальцами его сердцебиение, она уже не могла вспомнить, когда именно перестала его бояться.

— Должен признаться, — сказал он тихо, будто поверяя ей тайну, — если бы мне кто-то сказал, что ты станешь такой красивой, я бы ни за что к тебе не приблизился. Когда я увидел тебя снова, это застало меня врасплох.

Она нахмурилась, не понимая.

— Ты как роза на кладбище, — сказал он, и губы его искривились в горькой улыбке. — Интересно, какой ты могла бы стать, если бы не война.

— Я... никогда об этом не думала.

Он кивнул. — Это меня не удивляет. — Он потянулся и поймал выбившийся локон у неё за ухом. — Я помню твои волосы. Они всё такие же?

Она вспыхнула. Надо же, именно это он запомнил.

— К сожалению, — сказала она.

— Значит, как и ты, — сказал он, наматывая локон себе на палец, — застряла на месте, но где-то в глубине всё та же.

Она уставилась на него, потрясённая этими словами, и тут слёзы сами выступили у неё на глазах и покатились по щекам. Его глаза расширились.

— Боги, Марино, только не плачь, — торопливо сказал он.

— Прости, — сказала она, высвобождая руку и вытирая лицо. — Я просто... очень пьяная.

Мгновение рассеялось, как туман под солнцем. Она несколько раз вытерла глаза, внезапно ощущая себя совсем без кожи.

Когда она снова посмотрела на него, он уже отвёл взгляд, а брови у него были сведены.

Она ещё никогда не видела его таким непринуждённо выразительным. И сидя рядом, вдруг почувствовала, будто впервые видит настоящего Каина. Сначала на лице у него была такая печаль, что у неё сжалось сердце; но пока она смотрела, глаза его пустели, наполняясь горечью, и тьма снова расползалась по лицу.

Она потянулась к нему, сама не вполне понимая, что делает, просто желая вытянуть его обратно оттуда, куда уносили мысли. Она взяла его левую руку в свои, и когда он не воспротивился, провела большими пальцами по ладони вверх, пока его пальцы не дрогнули, а потом начала мягко разминать кисть от запястья к кончикам пальцев.

— Почему ты это делаешь? — спросил он через минуту.

— Мой отец всегда так делал для меня, — сказала она, не поднимая глаз. — Говорил, что алхимики похожи на хирургов, а значит, мы должны беречь руки.

— Но почему ты делаешь это для меня?

Её пальцы на мгновение замерли; она смотрела на линии его ладони. — Когда мне было семь, умерла моя мать. Она долго болела. Вообще-то всю мою жизнь. Однажды я пошла её будить, а она была... холодная. Ушла ночью, тихо, без предупреждения, без прощания. После этого я боялась засыпать. Не потому, что боялась смерти, а потому, что мне казалось: отец или я тоже можем вот так исчезнуть и оставить другого совсем одного. Поэтому он держал меня за руку, пока я не засыпала, чтобы я знала, что он рядом. Ты только что выглядел очень одиноким, вот я и подумала... — Она покачала головой и отпустила его. — Не знаю. Ничего. Прости.

Она неловко сидела, теребя пальцы. Если задержаться ещё немного, пропускной пункт закроют, и ей придётся ночевать вне города. Она уже открыла рот, чтобы извиниться и уйти, но он заговорил первым.

— Ты сделаешь кое-что для меня? — спросил он тихо.

Она подняла глаза. Лицо его уже разгладилось, а волосы упали на лоб, смягчая черты.

Она быстро окинула его взглядом. — Что ты хочешь?

Он склонил голову набок. — Распустишь волосы? Хочу посмотреть.

Она удивлённо моргнула. — Правда?

Он только коротко кивнул, не сводя с неё глаз.

Она неловко подняла руки и вытащила шпильки. Две косы упали вниз; она сняла ленты, пропуская пальцы сквозь пряди и расплетая их, чувствуя, как с кожи головы уходит натяжение. Потом опустила руки на колени, не желая видеть его реакцию, пока жар уже обжигал лицо и шею.

— Вот. Моя грива.

Он молча смотрел, словно ему нужно было время, чтобы это осмыслить. — Я и не думал, что они такие длинные.

Она сжала шпильки в ладони и рискнула поднять взгляд. — Из-за тяжести их легче укрощать.

Больше он ничего не сказал, только смотрел, будто заворожённый.

Она вспыхнула. С распущенными волосами ей казалось, будто она открыла в себе нечто глубоко интимное, то, что привыкла тщательно прятать, потому что к этому так часто относились либо как к чему-то неправильному, либо как к чему-то жалкому. К такой реакции она точно не была готова.

Он подался вперёд, запустил пальцы ей в волосы у виска и медленно провёл сквозь них. На лице у него было любопытство. Она дрогнула от этого ощущения, от его близости.

— Они мягче, чем я ожидал, — сказал он. В глазах его стояло почти зачарованное изумление.

Она не знала, что ответить.

Его ладонь скользнула ей выше по шее, запутавшись в кудрях у основания черепа. Дышать он стал неглубоко.

Он больше не смотрел на её волосы; взгляд его уже был прикован к её лицу, к губам, и в глазах снова зажёгся тот серебристый свет, когда он придвинулся ещё ближе.

— Если не хочешь, чтобы я тебя поцеловал, скажи сейчас, — произнёс он.

Он был так близко, что она чувствовала вкус его дыхания, жгучий привкус алкоголя в нём.

Всё вокруг стало размытым, как во сне, кроме него.

Она ощущала, как вся тяжесть её жизни давит сверху, день за днём, неизменно требуя больше, чем она может отдать, но одновременно ощущала и Каина: его тепло, его пальцы, вплетённые в её волосы.

Он был нежнее, чем она считала возможным. Он смотрел на неё так, словно действительно видел.

И он спрашивал.

Она поцеловала его.

На этот раз по-настоящему.

В то же мгновение, как её губы коснулись его губ, он перехватил инициативу. Словно она что-то в нём высвободила: его рука уже обвилась вокруг её талии, притягивая ближе, пока их тела не прижались друг к другу, а сама она не оказалась у него на коленях.

Её руки легли ему на плечи, кончики пальцев задели самый край массива, пока он углублял поцелуй так, словно хотел поглотить её целиком. Когда его губы оторвались от её губ, он запрокинул ей голову, и по обнажённому горлу скользнули горячие дыхание и язык.

Казалось, он заново вычерчивал её кончиками пальцев, как картограф, исследующий линию ключиц, каждый изгиб, каждую впадину, каждую выпуклость кости и плоти.

Он притянул её так близко, что она чувствовала преграду одежды между ними, ткань юбок на своих бёдрах. Его ладони сжали её талию, большие пальцы очерчивали рёбра.

Она провела рукой по его челюсти, и когда ладонь задела щёку, он сам прижался к ней лицом, глаза его затрепетали и закрылись, с губ сорвался выдох, будто он изголодался по прикосновениям.

Его руки скользнули вверх по её спине, вдоль позвоночника, и она выгнулась, как кошка, сама подаваясь к нему. От его прикосновений по телу разливался дурманящий прилив, мысли понесло, как будто её подхватила волна.

Она и не понимала, как сильно сама хотела, чтобы к ней прикасались. Что тоже изголодалась по этому.

Она обвила руками его плечи, вцепилась в него, и сердце билось так сильно, что она слышала его удары. От его прикосновений по ней проходила почти болезненная сладость, так что грудь сжимало. Его пальцы уже находили пуговицы на её блузке, одну за другой расстёгивая их. Слои между ними исчезали.

Она и не осознавала, до какой степени в её жизни отсутствовала близость. Теперь, пробуждённая, эта потребность будто рвалась наружу из-под кожи, голод, который она прежде знала только как пустоту.

Она знала, что людям нравится секс, но всегда думала, что это просто поблажка себе. Она не знала, что это может быть голодом.

И не знала, что сама умирает с голода.

Она прижалась ещё теснее, желая стереть между ними последний просвет, слишком устав быть всегда одной. Чем-то отдельным. Сведённой к своим функциям. Целительница. Химик. Связная. Инструмент.

Шлюха.

Глаза защипало, и она зажмурилась, пытаясь выскользнуть из себя, исчезнуть там, где её мысли не смогут догнать, но они настигали её снова, вползая под кожу туда, куда не дотягивались пальцы Каина. Шептали ей в черепе, как осуждающий, издевательский хор.

Это была миссия. Работа. То, ради чего её сюда послали. И что это говорило о ней, если она так этого хотела? Так жадно тянулась к самому ощущению, что её желают?

Зубы Каина скользнули по изогнутой кости её челюсти, и от этого прикосновения в ней поднялась такая боль-сладость, что, казалось, она сейчас расколется надвое.

Когда он впился зубами в бок её шеи, она содрогнулась, выдохнув сдавленный стон, пальцы впились ему в кожу, царапая, а он перевернул её так, что она оказалась под ним на диване, окружённая его теплом, его тяжестью, его телом.

Всё происходило слишком быстро. С чего бы ему вдруг так её захотеть?

Реальность догнала её, как удар в грудь: не захотел.

Он был пьян. И больше не ранен.

После месяцев боли он просто изголодался по удовольствию, по физической разрядке.

А она была рядом. Пьяная, послушная, готовая дать себя поглотить.

Изголодавшийся волк насытится чем угодно.

Она уставилась на него, и рёбра стиснули лёгкие так, что стало нечем дышать. Стыд горячими дорожками потёк у неё от висков, когда она отшатнулась.

Каин застыл, потом поднял голову. Смотрел на неё лишь мгновение, а затем убрал руки и отстранился сам.

— Думаю, тебе пора идти, — сказал он.