ГЛАВА 35

Julius 1786

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО ХЕЛЕНУ разбудило самое чудовищное похмелье в её жизни. Она лежала в постели, так мучительно тошнящая, что даже не почувствовала угрызений совести из-за того, что проспала, пока за ней не прислали напомнить: она должна проводить вскрытие.

От одного напоминания её чуть не вывернуло, но тянуть больше было нельзя. Несколько минут она перестраивала собственное тело трансмутацией, пока не смогла хотя бы стоять вертикально без тошноты.

Вскрытие должно было пройти в операционном театре Башни Алхимии, чтобы Фалкон Матиас и несколько Хранителей Пламени, управлявших крематорием, могли наблюдать и удостовериться, что она ничем не нарушит святость тела.

Во рту у Хелены пересохло, когда она встала перед накрытой каталкой. Металлические инструменты были разложены на подносе и блестели под ярким светом лампы, освещавшей только её и Геттлих, тогда как зрители тонули в тени.

Она чувствовала себя оторванной от собственного тела, когда откинула простыню.

— Могу начинать? — спросила она в темноту.

— Начинай, — донёсся голос Матиаса.

Было что-то особенно чудовищное в том, чтобы разрезать тело человека, которого она знала, вынимать органы, разбирать его на части, исследуя каждую, и вслух перечислять следы издевательств, которые она находила. Всё, что она могла и не могла прочитать резонансом об этих экспериментах.

Ей хотелось закрыть лицо Геттлих, чтобы не смотреть на него во время работы, но мёртвых следовало почитать.

Когда всё закончилось, двое Хранителей Пламени вышли из тьмы и бережно увезли тело. Было важно сжечь всё до последнего фрагмента, чтобы ничто земное не удерживало душу от восхождения.

В зале совета Хелена слушала, как стражник докладывает, при каких обстоятельствах нашли Геттлих и что она успела сказать. Потом Люк ровным, пустым голосом повторил всё, что она рассказала ему перед смертью.

Генерал Альторн показал расположение лаборатории у Западного порта. Вклад Феррона. Она была защищена лучше прежней: здание основательно укрепили, чтобы отразить штурм. Добраться туда было трудно, а если лезть так глубоко на вражескую территорию, Сопротивление рисковало слишком большим числом бойцов.

— Совет признаёт заслуги Целительницы Марино, — сказал Матиас. Это был первый раз, когда Хелена заговорила перед Вечным Пламенем после её «истерической выходки». Она не знала, что её вызовут. Доклад Матиас мог бы сделать и сам.

Илва метнула взгляд на Кроутера, когда Хелена шагнула вперёд.

Она облизнула губы. — Судя по... моему исследованию, информация, которую Геттлих передала Люку — принципату, — выглядит достоверной. Вероятнее всего, это была неудачная попытка нейтрализовать её резонанс. По всему телу было множество следов инъекций, некоторые у мозга, но большинство вдоль рук. Это были различные металлы, измельчённые до микрочастиц и введённые в мышцы вместе с жидкостью-носителем. Точно проанализировать их через резонанс я не смогла; там, похоже, были соединения, выходящие за пределы моего репертуара. Всё, что удалось извлечь, я передала металлургам. Установить, действительно ли метод подавлял алхимические способности, было невозможно, хотя перед смертью мне и правда было трудно облегчить её состояние лечением.

— Как такое вообще может работать? — спросила Илва, рассеянно выводя пальцами круги по столу.

Хелена вдохнула, надеясь, что за принесённую весть не убивают вестника. — По моей теории, инъекции должны были создать внутреннюю помеху резонансу Геттлих. Поместив микрочастицы в тело рядом с мозгом и руками, они, вероятно, рассчитывали затуманить её способность ощущать металл вне собственного тела. Судя по количеству уколов, они продолжали вводить дозы, пока она окончательно не утратила способность резонировать, но к тому моменту объём металла уже стал токсичным.

— Каковы шансы, что у них получилось? — спросил своим низким голосом Альторн.

— Я не могу сказать, — ответила Хелена.

— Лично я хотел бы понять, — вступил Фалкон Матиас, сидевший рядом с Илвой, — какова вообще цель подобного эксперимента. Какой прок им от подавленного резонанса?

— Не знаю.

— Ты вивимант, — многозначительно напомнил он. — Наверняка у тебя есть хотя бы предположение, чем это могло бы быть полезно для вашего рода.

Люк, до того сидевший обмякший после того, как Альторн окончательно отклонил идею штурма лаборатории, вдруг резко выпрямился. — Это ещё что должно значить?

Матиас чавкнул языком и прижал платок к узким ноздрям. — Это уместный вопрос. Целительница Марино, — титул прозвучал у него как оскорбление, — обладает теми же способностями, что и те, кто стоит за этим. Поэтому ей могли бы прийти в голову соображения, которые не пришли бы никому из нас.

В глазах Люка опасно полыхнуло. — Хелена — целительница. Она посвятила жизнь нашему делу. Она так же преданна, как любой здесь. И она ничем не похожа на тех, кто это сделал.

Вместо ответа Люку Фалкон Матиас снова посмотрел на Хелену. — Целительница Марино, до этого вскрытия вы ведь проводили трансмутационное рассечение, верно?

Хелена кивнула, пальцы в перчатках непроизвольно разжались и снова сжались. — По требованию Совета...

— Это был вопрос, на который требуется «да» или «нет», — резко сказал Матиас.

— Да.

— И во время этого рассечения вы использовали трансмутационные способности, чтобы исследовать и обратить создание химеры так, как не смог бы ни один другой медик, верно?

— Мне было велено...

— Да или нет?

— Да.

Матиас торжествующе повернулся обратно к Люку. — Тогда мой вопрос остаётся в силе. Целительница Марино, как вивимант, чем, по-вашему, могут быть полезны люди с подавленной алхимией?

Комната исчезла у неё из виду, и перед глазами осталась только Геттлих, распластанная и разрезанная, с серо-лиловой кожей вокруг следов инъекций, с проколами от шприцов, и собственное подсознание Хелены, которое, несмотря ни на что, уже раскладывало по полочкам методику, пытаясь понять замысел и технику, не умея не замечать возможных улучшений, потому что именно так её учили видеть любую алхимию. Даже пытку.

Если бы она озвучила эти догадки, это стало бы доказательством того, кто она такая. Если бы отказалась — возможно, поставила бы Вечное Пламя под угрозу, скрыв жизненно важную информацию.

— Это удобно для контроля над пленными, — сказал Кроутер прежде, чем она успела ответить, — или же они могут пытаться превратить это в оружие. Или использовать для облегчения контроля над человеческими объектами во время экспериментов. Вариантов множество, Фалкон.

Матиас метнул в сторону Кроутера ядовитый взгляд. В зале зашептались. Кроутер почти никогда не говорил на собраниях.

Хелена неловко кивнула. — У подавления алхимии действительно может быть множество применений, но на данный момент нет никаких доказательств, что они нашли надёжный способ это делать. Есть только доказательство, что они пытаются.

— Следует готовиться к такой возможности, но не распространять эту информацию среди широких масс, — сказала Илва. — Нам не нужно сеять страх из-за того, что, возможно, никогда не произойдёт. И Матиас. — Она властно повернулась к Фалкону. — Должна ли я напомнить Совету, что работа и титул Целительницы Марино благословлены как Верой, так и принципатом?

Матиас с кислым видом кивнул, и Хелена вернулась на место.

То, что Фалкон Матиас хочет удалить Хелену из Вечного Пламени, а возможно, и из самого Сопротивления, было одновременно и неудивительным, и очевидным. С появлением новых учениц-целительниц Хелена перестала быть той незаменимостью, какой была раньше. Люк, вероятно, и оставался единственным, что мешало это сделать.

Совет должен был состоять из пяти равных голосов, но влияние Люка было сильнее, чем у остальных четверых вместе взятых. Они могли его переспорить, но ни разу не решились открыто наложить на него вето.

Им было проще держать его в неведении.

У Люка было непреодолимое чувство правильного и неправильного, и все его решения определялись совестью, но именно поэтому его постоянно исключали из множества обсуждений Совета, мягко подталкивая проводить время на передовой, где выбор не требовал такой тонкой политики.

Хелена смотрела, как он сидит среди них: Илва и Матиас по одну сторону, Альторн и Кроутер по другую, будто марионетка, не замечающая собственных нитей.

Ей хотелось спасти его от этого, но она знала: оставь его наедине с самим собой — и он без колебаний пожертвует собой при первом же удобном случае.

КОГДА СОБРАНИЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ, КРОУТЕР жестом велел Хелене идти за ним.

— Матиас станет для меня проблемой? — спросила она, когда они остались вдвоём.

— Да, — ответил он, пока они переходили по небесному мосту в Башню Алхимии.

Они вошли в лифт, но вместо того чтобы подниматься к его кабинету, он вставил ключ, и кабина пошла вниз.

— Он хочет тебя убрать. И теперь уже начал предпринимать шаги к этому.

Хелена тяжело сглотнула. — И ты это позволишь?

Он скользнул на неё взглядом. — А ты делаешь что-то, ради чего стоило бы вмешиваться? Насколько мне известно, последние несколько недель ты только и делала, что переводила наши ограниченные запасы опия на Феррона.

Лифт продолжал опускаться. Они миновали первый этаж. Желудок у Хелены будто ухнул вместе с кабиной.

— Куда ты меня ведёшь? — спросила она.

— Посмотреть, насколько полезной ты можешь быть, — только и сказал Кроутер, когда лифт дёрнулся и остановился, а двери открылись в тёмный проход.

Хелена знала, что под землёй есть какие-то помещения. Несколько раз она спускалась сюда за вещами в кладовые. Плато, на котором стояла Башня, было каменным и за века его много раз выдалбливали изнутри. Но зачем Кроутеру вести её сюда, она понятия не имела.

Он пошёл первым, снял с выступа электрический фонарь, включил его и, зажав между корпусом и пристёгнутой к нему парализованной рукой, отпер тяжёлую дверь. За ней оказалась не комната, а лестница, ведущая вниз, в кромешную тьму. Снизу пахнуло плесенью.

Хелена замерла. — Куда мы идём?

— Иногда у меня бывают... особые пленники, которым требуется медицинская помощь. У Айви не всегда хватает нужной тонкости. Пойдём, Марино. Покажи, сколько усилий ты стоишь.

ХЕЛЕНА НЕ МНОГО ЗНАЛА О пленных Сопротивления, но точно знала одно: их не должны были держать в чём-то вроде дыры под землёй. Под Башней лежали развалины — тоннели и подземные комнаты, слишком сложные, чтобы их выкопали только ради складов Института. Большую часть переделали в камеры, полные незнакомых ей узников.

Она также знала, что ожоги на войне — обычное дело, но боевая пиромантия была грубым оружием. Она оставляла большие участки поражения, а не раны, выжженные с хирургической точностью именно там, где сосредоточено больше всего нервных окончаний.

Для этого человека пришлось бы удерживать, а пиромант должен был быть очень опытным.

Хелена потеряла счёт времени в этой тьме, пока глаза безуспешно ловили детали в неровном свете фонаря Кроутера, выхватывавшего лишь куски грязных тел и обугленную плоть. Она лечила на ощупь — тянулась в темноту и находила тела вслепую.

Это казалось преступлением. Облегчение — но ради чего? Ради продолжения новых зверств?

Она счищала мёртвую ткань, выращивала новую, закрывала открытые язвы, сращивала переломы и находила множество рук, где каждая кость была переломана с поразительной тщательностью.

Какую угрозу Кроутер хотел ей показать, приведя сюда?

— Я... я смогу залечить Феррона к следующей неделе, — сказала она уже потом, в лифте, изо всех сил стараясь не дать голосу дрожать. Она замёрзла до костей, глаза болели от света. Соучастница. Соучастница. Соучастница. Слово звенело у неё в голове. — Я это сделаю.

Кроутер ничего не ответил, лишь его тонкие, паучьи пальцы лениво постукивали по парализованному предплечью.

Она заговорила быстрее. — Он... кажется, снова начинает нормально регенерировать. С массивом будет трудно, но я справлюсь. Думаю, в долгосрочной перспективе это может даже дать нам преимущество. Из-за этой раны он сейчас гораздо более эмоционально уязвим, чем был бы в обычном состоянии.

Пальцы Кроутера замерли. — Не путай это с лояльностью.

У неё в лёгких холодком шевельнулся страх.

— Я не путаю. Я понимаю, что это ещё не обязательно рычаг, но... массив на него влияет. Он сам говорил, что ему стало труднее отговаривать себя от того, чего он хочет. Я могу этим воспользоваться.

— Ты обманываешь себя.

С чего вдруг он стал таким скептичным, если именно это задание он ей и поручил?

Он повернул к ней голову. — Каин Феррон остаётся самым молодым из Бессмертных. За всё это время никого настолько юного больше не было. Казалось бы, его должны были использовать в своих целях сразу же: мальчишка с колоссальным состоянием, ещё не мужчина, без отца, в разгар войны. Но он поднялся в рангах. У него нет друзей, нет любовников, нет даже одной любимой шлюхи. Он расчётлив, текуч, как ртуть, и идёт на такие риски, которые всякий другой счёл бы безумием.

— Я знаю...

— Нет, не знаешь. Если бы знала, понимала бы, где ошибаешься. Он не человек, не человеческое существо, и ты не создаёшь с ним отношения доверия. Он зверь.

Хелена уставилась на Кроутера в полном недоумении. Лифт остановился, двери раскрылись, и, выходя, она едва не споткнулась. — Но ты же сам сказал...

— Я сказал использовать вивимантию, — прорычал Кроутер. — А вместо этого ты всё время кормила меня оправданиями: что тебе нужны правильные обстоятельства, что всё будет слишком заметно, и теперь вдруг решила, что этот массив, эта рана — решение твоего провала.

— Ты велел сделать так, чтобы я стала для него важнее его первоначальных целей. Именно это я и делаю.

Брови Кроутера сошлись в острую складку, и он схватил её за локоть, таща в кабинет, не отвечая, пока дверь не закрылась за ними.

— Я велел тебе очаровать его вивимантией. — Голос Кроутера стал ледяным. — А то, что делаешь ты, — это превращаешь его в человека, который от тебя зависит, который считает тебя необходимой. Это совершенно другое. Ты можешь выключить этот массив? Управлять силой его воздействия? Нет. Я не просил чего-то необратимого. Я просил одержимость, управляемую вивимантией.

— Но вивимантия так не работает, — огрызнулась она. — Нельзя просто включать и выключать человеческие чувства так, как тебе хочется, особенно если речь идёт о таком рычаге. Это не магия.

Он сердито смотрел на неё, усаживаясь за стол. — Мне не нужны инструменты, которыми я не могу управлять. Если ты преуспеешь таким способом, то скорее погубишь Вечное Пламя, чем спасёшь. Семью Ферронов движут их амбиции. Они всегда ненавидели благородные семьи. Теперь Паладия построена на их стали, и они считают, что это делает город их собственностью — либо для захвата, либо для разрушения. Они не делятся. Они одержимы тем, что считают своим. Сделай это, и Каин Феррон никогда тебя не отпустит, и не смирится с тем, чтобы быть вторым хоть для кого-то.

Страх полоснул Хелену, как ножом, но она расправила плечи и выдержала его взгляд, отказываясь отступать, потому что отступать ей было некуда. Все мосты за спиной были сожжены. И сжёг их он.

— Это ты отдал меня ему, — сказала она, и голос был полон ярости. — И сейчас, и после войны. Таковы были условия. Ты сказал: либо Феррон, либо проигрыш. И я выбрала его. Когда вообще предполагалось, что он должен будет меня отпустить?

Она неровно вдохнула. — Ты сам сказал сделать меня для него миссией. Сейчас он переменчив, и, возможно, другого такого момента у него больше никогда не будет. Если ты считаешь, что то, что я делаю, слишком опасно, тогда дай мне другой вариант, потому что это — единственный способ дать тебе то, чего ты требовал.

Она видела злость у него в глазах, но он молчал.

Чего он вообще от неё ожидал? Что вивимантия способна породить в Ферроне одержимость без ощущения нужды? Что это кран, который можно открыть и закрыть? Разве никто из них не понимал, что такое вивимантия на самом деле?

Кроутер сидел и смотрел на неё, и она почти видела, как у него в голове переставляются фигуры, как он пересчитывает стратегию, пытаясь решить, что делать дальше. Когда он молчал ещё несколько минут, она наконец развернулась и вышла.

Коридоры Башни казались слишком тёплыми и душными в летний зной. Хелене не хватало воздуха.

Она вышла на небесный мост.

Внизу Люк и Лила спарринговались со своим подразделением, а Сорен выкрикивал замечания к их технике. Вокруг уже собралась небольшая толпа зрителей.

Зная Илву, она, скорее всего, велела Сорену или Лиле чем-то занять Люка, чтобы он не изводил себя мыслями о лаборатории у Западного порта.

Боевая алхимия могла быть такой красивой, что почти забывалось, для чего она существует на самом деле, и какое непрекращающееся уродство оставляет после себя.

Хелена стояла, слушая крики восхищения внизу, и сердце у неё ныло.

Она всегда думала, что ради друзей способна на что угодно. Ей не нужна была благодарность, лишь тихое знание, что она сделала необходимое. Прагматизм давно украл у героизма всякий блеск, и она всё говорила себе, что так и надо...

Но ей было так одиноко.

Пальцы её сомкнулись на пустом амулете, и острые лучи царапнули ладонь. Эта глухая пустота теперь не проходила никогда — медленно растущая рана, которую она не могла залечить.

Она больше не могла починить саму себя, а никто вокруг, похоже, даже не собирался замечать, что она ломается.

Ты совсем одна, и когда война закончится, ты всё равно останешься одна.

Она моргнула, и фигуры внизу расплылись в золотые и серебряные ореолы.

ТОЙ НОЧЬЮ ОНА ИЗУЧАЛА массив с новой, болезненной срочностью. Он уже стал для неё привычным зрелищем, но стоило позволить себе увидеть его заново целиком — и он вновь поражал пугающей красотой. Чтобы спроектировать нечто настолько сложное, нужен был алхимик с безупречной точностью.

Чем Феррон и был когда-то, до того как стал убийцей.

Она не могла представить, как можно начертить нечто столь изощрённое, зная, что каждая линия потом станет разрезом на собственной коже.

— Думаю, скоро я смогу закрыть раны, — сказала она.

Он слишком долго молчал. Странно долго. — Правда?

Голос у него был таким ровным, что понять его реакцию было невозможно.

— Сама процедура будет экспериментальной, — сказала она, нанося мазь. — Но теперь я уже понимаю, как работает твоя регенерация и как она пересекается с моим резонансом. Есть только одно...

Он напрягся. Она увидела, как по спине пробежала еле заметная волна, как чуть шире разошлись надрезы.

— Что?

— Затишье. В это время резонанс будет на самом низком уровне. Работать с люмитием в сплаве у тебя на плечах станет проще, но я не уверена, безопасно ли завершать работу над массивом, когда его влияние ослаблено.

— Это не должно иметь значения, но на низком уровне отлива я буду медленнее регенерировать.

— Это нормально. Даже предпочтительно.

Она уже стояла у двери, когда он окликнул её из-за спины. — Марино.

Она обернулась.

— Ходит слух, что Беннет экспериментирует с подавлением алхимии.

— Зачем? — спросила она, надеясь, что он знает больше, что она сможет унести к Кроутеру новую информацию, доказательство того, что Каин по-прежнему полезен.

Каин не пожал плечами, но выражение его лица ясно говорило: пожал бы, если бы мог. — Кто знает.

Она отошла от двери. — Ты как-то говорил, что Морроу считает Паладию ключом к тому бессмертию, которого хочет Хевгосс. Может, он ищет Камень Небес?

Он поставил стакан, который как раз наливал. — Ты серьёзно думаешь, что Верховный некромант явился сюда, чтобы украсть магический шар, которого не существует?

Она вспыхнула. Камень был сказкой. Вера в то, что благословение Сола было физическим предметом, возникла из неправильного понимания ранних изображений Ориона Холдфаста. Тогда регион ещё не знал ни науки, ни грамотности, и для многих людей именно образы были единственным источником знаний.

Исторические записи потом давно уточнили, но мифы остались. Хелена сама много лет верила, что камень был реальным, пока Люк однажды неловко не поправил её.

— Нет, — быстро сказала она. — Я знаю, что его не существует. Просто подумала, может, Морроу слышал эти истории и пришёл сюда, думая, что он настоящий. Не то чтобы Сол не мог сделать его именно камнем.

Феррон усмехнулся. — Ты веришь в Сола?

Она неловко шевельнулась, сильнее сжимая ремень сумки. — Да, ну... может, и не совсем так, как люди здесь, но... А ты разве нет? Совсем? Совсем ни во что?

У Каина дёрнулся уголок губ. — Совсем ни во что.