ГЛАВА 34

Julius 1786

ОНА ЗАМЕТИЛА СЕРЕБРИСТЫЕ ПРОЖИЛКИ, пока обрабатывала Каину спину. Их едва было видно у виска — тонкие серебристо-белые нити в тёмных волосах.

Она замерла и наклонилась ближе, всматриваясь. — Это только началось?

Он поднял руку и провёл пальцами по этому месту. — Сегодня утром заметил.

— Я думала, ты не можешь меняться.

— Ну, теперь я, по сути, эксперимент, — сухо сказал он. — Никто ведь не знает, что должно произойти. В этом и смысл экспериментов.

Она наклонилась ещё ближе, пытаясь убедить себя, что он просто седеет и что этот оттенок вовсе не в точности такой же серебристо-белый, каким был тот камень.

Он резко повернул голову к ней, и их лица оказались в одном дыхании друг от друга. — Ты не против?

Она вспыхнула и поспешно отпрянула. — Прости.

Он заговорил снова, пока она накладывала бинты: — Похоже, мне собираются подарить химеру.

— Подарить?

То, с какой будничностью он это сказал, звучало так, будто речь шла о навязанном домашнем питомце, а не о бешеном чудовище, которое к тому же начинало разлагаться ещё при жизни.

— Пока что все они были дикими, но приручаемая химера — идеальный вариант. — Он поднялся. — Всем, у кого хватит «ресурсов» её растить, «дарят» по химере для дрессировки. Это, разумеется, просто испытание.

Она обошла его, помогая надеть рубашку. Измождённые синяки под глазами у него почти совсем сошли. — Но ты ранен. Нечестно требовать, чтобы ты приручал такое существо, когда ты толком не можешь исцеляться и даже рук поднять не можешь.

Он сверху вниз посмотрел на неё с едва заметным снисхождением. — Марино, сейчас я открою тебе поразительную тайну: Верховному некроманту плевать на честность. По его мнению, всякий, у кого не хватает ума и воли выжить, заслуживает страданий и смерти. Желательно для его развлечения.

Она чувствовала, что он её намеренно поддевает. — Ты знаешь, что это будет за химера?

— Ну, раз уж речь идёт о дрессировке, предполагаю, в ней будет хотя бы частично собака. Но я не самый любимый человек Беннета. Что бы это ни было, худшая наверняка достанется мне.

Мысль о химере, которую можно дрессировать, была ужасающей. Их появлялось всё больше и больше. Жили они недолго, но число смертей из-за них медленно росло.

— Ты мог бы... убить её?

Он приподнял бровь. — Ты считаешь, я должен убить подарок, на котором меня испытывают?

Её бросило то в жар, то в холод, и она не сразу нашлась с ответом.

Он и так был ранен. Если химера, которую ему поручат, погибнет, его наверняка накажут, но...

Он поймал её за подбородок, заставив поднять голову, пока их взгляды не встретились. В его глазах мелькнул смутный серебряный отблеск. — Если бы ты была на моём месте, что бы ты сделала?

— Я... — запнулась она. — Попробовала бы сделать её преданной.

— А если бы не вышло? Если чудовище невозможно сделать преданным, что бы ты тогда сделала?

Их лица были совсем близко. Горло у Хелены сжалось, сердце забилось слишком быстро.

— Искала бы изъяны в трансмутации, — сказала она. — Сращение сделано плохо, так что там наверняка есть ошибки, которые можно усилить и тем самым ускорить разрушение. Тебе не пришлось бы убивать её сразу, ты бы просто... ускорил неизбежное.

Он наклонился ещё ближе, так что она почувствовала его дыхание. На миг ей показалось, что он собирается её поцеловать.

— Какая ты прагматичная. — Эти слова почти коснулись её губ.

Он резко отпустил её подбородок и шагнул назад, глаза у него блеснули.

Щёки у неё всё ещё горели, пока она в спешке собирала свои вещи, упрямо стараясь больше на него не смотреть.

Он заговорил, когда она уже уходила.

— Не умри, Марино. Я, пожалуй, буду скучать.

ВАНЯ ГЕТТЛИХ БЫЛА НЕВЫСОКОЙ старой девой с короткими ногами, маленькими глазками, большим круглым носом и острыми ушами. Именно это сочетание, как она всегда уверяла, и было секретом её успеха как одной из лучших разведчиц Сопротивления. На невзрачную женщину никто не обращает внимания.

Вообще разведчики жили недолго. Если кто-то продержался несколько месяцев, это уже считалось впечатляющим результатом. У многих срок был куда меньше. Ваня же годами ходила туда-сюда через вражескую территорию, добывая сведения, за которыми никто другой не осмелился бы сунуться.

Но когда она исчезла, все понимали: назад она не вернётся. Две недели её числили пропавшей, а потом внесли в список предположительно погибших.

Поэтому, когда Хелену срочно вызвали к воротной заставе после радиосообщения одного из патрулей, утверждавшего, что Геттлих нашли, это стало потрясением. Геттлих была тяжело ранена. Они удостоверились, что это не некротралл, но было куда труднее исключить, что это не лич, пытающийся проникнуть в Штаб-квартиру, используя её изувеченный труп.

Когда её проверили на наличие талисмана, внутри тела обнаружились аномальные формы металла, распределённые по всему организму, в том числе и следы люмития.

Правила не допускали исключений. Любой, у кого внутри тела находили лумитий, не мог войти в Штаб-квартиру без полного обездвиживания.

Геттлих привязали, пока она кричала и умоляла этого не делать, клялась, что это действительно она, но лечить её иначе Хелене не позволили.

Хелена только шагнула вперёд, как двери распахнулись, и вошёл Люк, пообещав уложить в землю собственных стражников, если они попробуют его остановить.

Лила стояла рядом с ним, оружие наготове, и по её лицу было видно, как ей тяжело, пока Люк склонялся над Геттлих с полным безразличием к опасности.

— Геттлих, — сказал он хрипло. — Мне так жаль.

После этого Геттлих успокоилась. Люк всегда так действовал на людей. Она пресекла его извинения, назвала глупым мальчишкой. И пока Хелена работала, почти незаметная для всех, Ваня успела дать свой последний доклад.

Её схватили, когда она расследовала новую лабораторию у Западного порта. Бессмертные использовали её там как подопытную, пытаясь подавить её алхимию. Несколько дней подряд ей вводили металл. Эксперимент признали неудачным, когда у неё начали отказывать внутренние органы.

Стражники, которым велели от неё избавиться, решили сначала использовать умирающую пленницу в своих целях. Они вывели её из здания под предлогом уединения, а когда закончили, оставили умирать.

Пока Геттлих всё это рассказывала Люку, Хелена успевала проверить каждое её слово. Металл в крови мешал её собственному резонансу, превращая его в сплошной статический шум. Руки и ноги Геттлих были покрыты старыми синяками от удерживающих ремней. Ниже пояса всё было в крови. Да, она умерла бы от отравления металлом, но внутренние повреждения убили бы её ещё раньше.

Из-за обилия металла её вивимантия была слишком сильно нарушена, чтобы она могла хоть чем-то помочь. Каждый раз, когда Люк умолял сделать что-нибудь, ей оставалось только качать головой.

Единственным, что Хелена могла дать, был лауданум. Облегчение — до самого конца.

Сердце Геттлих всякий раз снова пыталось удержаться, когда Люк говорил, что Вечное Пламя никогда её не забудет, что он найдёт каждого, кто причинил ей боль. Что заставит их всех расплатиться.

Совету пришлось запереть Люка в его покоях, чтобы он не попытался увести свой батальон на поиски лаборатории. Геттлихи были старым семейством. Люк знал Ваню всю жизнь.

Из-за обстоятельств смерти традиционные траурные и кремационные обряды отменили. Тело перенесли в охраняемую комнату, оставив привязанным к каталке и накрыв простынёй.

Хелену вызвали в кабинет Фалкона Матиаса — в унылую комнатушку без единого украшения, если не считать одной очень большой картины с солнцем. В любой комнате, где находился Матиас, ей всегда становилось холодно.

— Совет постановил, что на теле Геттлих необходимо провести вскрытие, — без всяких предисловий сказал Матиас, брезгливо морщась, когда смотрел на Хелену. — Исполнить его поручено тебе.

— Я не обучена...

— Есть книги по этому вопросу. Можешь взять их у хирурга Майера, — сказал Матиас, отмахнувшись рукой.

— Тогда, может быть, именно Майер должен...

— Мне доложили, что состояние Геттлих крайне отвратительно на вид. Ты это уже видела, так что повторно тебе это не повредит, — снова оборвал он её. — За всем процессом будут наблюдать, чтобы убедиться, что ты не предпримешь ничего недопустимого. — Его водянистые голубые глаза сузились. — Если тебя заподозрят хоть в малейшем осквернении этого тела, я велю отрубить тебе руки, а душу проклясть, чтобы она ушла в тёмные огни под землёй. Я ясно выражаюсь?

Он сверлил её взглядом, и, пока говорил, во рту у него виднелись липкие нити слюны. Он пил ровно столько воды, чтобы не умереть, считая потребности плоти чем-то, что следует покорить. Среди людей веры такие взгляды встречались часто, но Матиас доводил их дальше, чем кто-либо, кого Хелена знала.

Хелена стояла, и желудок у неё свело холодным ужасом. Она никогда не делала вскрытия.

Геттлих преподавала вводную алхимию, была одной из первых наставниц Хелены. Она знала её.

Но Матиас никогда ничего не просил. Для Хелены его слово было законом.

Она медленно кивнула.

— Процедура пройдёт завтра, в час, когда Сол будет в зените, — снова чавкнул языком Матиас. — Иди и очищайся в подготовке.

Хелена вышла, чувствуя пустоту в голове, но сделать ничего не могла. Втягивать в это Люка она не хотела. Он и так был сломлен смертью Вани и уж точно не одобрил бы вскрытие, но Совет был прав: нужно было понять, что именно с ней сделали.

Весь вечер она провела за книгами о методах вскрытия, пока не пришло время идти в Аутпост. От страха она почти оцепенела и даже была благодарна за возможность ненадолго спрятаться в привычной рутине.

Феррон сидел на своём обычном месте, свесив стакан с пальцев, но вся мебель в комнате была отодвинута к одной стене. На лице у него лежало ленивое выражение, веки были приспущены, но под ними сверкал острый, почти серебряный блеск.

Хелена ничего не спросила. Её и собственных забот хватало.

Было очевидно: он в одном из своих настроений. В нём чувствовалась какая-то грань, что-то странное в том, как его глаза остановились на ней, когда она вошла. Не привычная неприязнь.

Хелена сделала вид, что ничего не замечает, и молча сняла бинты, изучая раны. Цвет кожи у него почти вернулся к норме, нигде не было и следа гнили или инфекции. Только крохотные участки мёртвой ткани непосредственно вокруг самих символов.

Через неделю, может быть, она попробует стянуть разрезы. Выживет он или нет, с открытой раной постоянно жить было нельзя. И как бы он ни прятался за привычной рутиной, она знала: двигаться без мучительной боли он едва может. Да и на благосклонность Кроутера с Илвой долго рассчитывать не приходилось, если Каин не сможет вернуться к шпионажу.

Она на миг положила руку ему на плечо. Он слегка шевельнулся, но даже не вздрогнул.

— Всё, — тихо сказала она, закончив перевязку и помогая ему надеть рубашку.

Он ничего не ответил, лишь поднялся и налил себе ещё.

Она собрала сумку и направилась к двери. Обычно, стоило ей подойти, дверь тут же открывал некротралл, но сегодня она оставалась закрытой.

Она подождала немного, а потом всё-таки обернулась к Каину, стоявшему у бара. — Я ведь так и не успел тебя потренировать, да, Марино?

Во рту у неё пересохло. Вся комната вдруг стала слишком реальной, слишком близкой.

Она знала, что, как только Каин начнёт чувствовать себя лучше, ему потребуется напомнить ей: именно он здесь главный. Он так явно ненавидел ощущать уязвимость рядом хоть с кем-то, что неизбежно должен был попытаться снова поставить её на место.

Она это знала — и просто отложила эту мысль как проблему на потом.

Она шагнула назад.

— Подойди сюда.

Она покачала головой. — У меня... у меня завтра процедура. Ты не можешь сегодня ночью сделать мне больно.

Он застыл, а потом костяшки его пальцев побелели на стакане, и лицо потемнело. — Я понимаю, что ты считаешь меня полным чудовищем, — процедил он. — Но вообще-то я обычно держу слово. Я не собираюсь делать тебе больно. Иди сюда. Я хочу, чтобы ты попробовала на меня напасть. Посмотрим, что ты умеешь.

— Что? — Она уставилась на него, не веря услышанному.

— Ты ходишь ночью, вне территории Сопротивления. — Он говорил сквозь зубы. — Мы уже выяснили, что с защитой у тебя всё дерьмово. Посмотрим на нападение. Иди. Сюда.

Она недоверчиво оглядела расчищенное пространство. — Я не собираюсь нападать на тебя, когда ты ранен.

Он посмотрел на неё с недоумением. — Будто я могу умереть.

Ей хотелось сказать, что он сумасшедший, но она постаралась выразиться мягче. — Слушай, Феррон... Каин... я ценю заботу, но я вивимант. Со мной всё будет в порядке.

— Правда?

Она резко кивнула. — Да. Может, с защитой у меня и правда не всё идеально, но она у меня по крайней мере есть. Так что о моих боевых способностях тебе беспокоиться не нужно. Но... — она глубоко вдохнула, — я правда благодарна, что ты всё это затеял.

— Пожалуй, в этом есть смысл, — медленно сказал он, и взгляд его вдруг словно расфокусировался.

Она услышала, как за спиной открылась дверь, и ещё раз кивнула ему, уже поворачиваясь к выходу.

Но в дверном проёме, вместо одного некротралла, ожидавшего её, весь проход был забит ими. По меньшей мере дюжина. Одни старые, серые, другие совсем свежие, с ещё красными ранами.

Кровь отхлынула у неё от головы.

— Не волнуйся, они все мои, — где-то вдалеке услышала она голос Феррона. — Ну а теперь посмотрим, как ты дерёшься вивимантией.

Он ещё что-то сказал, но она уже не слышала. Её взгляд приковали некротраллы, один за другим втягивавшиеся в комнату и надвигавшиеся на неё. Лица у них были пустые.

Их было так много.

Они сжимались вокруг неё. Она была в ловушке. В ловушке с ними. Ей было не выбраться.

Сейчас они сомкнутся.

— Ты называешь себя вивимантом. Так покажи.

Она едва различала его слова.

Это не госпиталь. Ты не в госпитале. — говорила она себе, но каждый вдох только сильнее сжимал грудь. Ей удалось сделать шаг назад.

Она выставила вперёд руку, будто пытаясь их оттолкнуть, но та дрожала так сильно, что едва держалась.

— Марино, — раздражённо сказал Каин. — Ты что, боишься тварей больше, чем меня? Я, между прочим, даже оскорблён.

— Ф-Феррон, убери их, — сказала она, и голос её задрожал. Отвести взгляд от некротраллов она не могла.

— Нет. Я хочу увидеть, как ты дерёшься.

— Я не хочу драться, — сказала она, пятясь всё дальше. — Прекрати. Ты сам сказал, что я могу отказываться. Я отказываюсь.

Голос её поднимался всё выше.

— Это трупы. Ты же сказала, что умеешь себя защитить. Так покажи!

Желудок её свело, ноги начали подкашиваться.

— Пусть они уйдут. — Голос дрожал.

— Выруби хоть одного, и я его сожгу. — В тоне его звучала язвительность, будто всё происходящее казалось ему забавным. — Ну же. Покажи, на что способна.

Некротраллы разошлись полукругом, прижимая её к углу. Плечи у неё ударились о стену.

— Феррон! — голос сорвался, в нём уже слышалась истерика. — Убери их. Я не хочу этого делать!

— Это война. — Его голос доносился откуда-то из-за тел, окруживших её. — Здесь не бывает «хочу». Здесь либо живут, либо умирают.

Она вжалась в стену, стараясь стать как можно меньше. Горло смыкалось так, будто чьи-то пальцы уже стиснули ей шею. Сейчас её распорют насквозь.

Она закричала и выбросила руки вперёд.

Всё стало красным.

Всё.

Она моргнула — и не увидела ничего, кроме густой, сворачивающейся крови, стекавшей по лицу. Кровь облепила кожу, склеила ресницы. Некротраллов больше не было. Остались только куски тел.

Ноги подкосились, и она сползла по стене на пол, вцепившись в ремень своей сумки.

Во рту стоял вкус крови. Воздух был пропитан трупным разложением. Она всё ещё задыхалась, давясь кровью и внутренностями в попытке вдохнуть.

Две жёсткие руки вцепились ей в плечи.

Она оттолкнула их резонансом, но тот встретил её удар и швырнул обратно с такой силой, будто у неё в голове взорвалась пушка.

Перед глазами вспыхнуло белым, а когда зрение вернулось, перед ней было лицо Феррона, только он словно светился. Глаза стали ярко-серебряными.

— Что за херня, Марино?

В голове стоял звон, и слова не складывались. Она просто стояла на коленях, глядя на его живое лицо.

— Я же говорила... не хочу, — выговорила она наконец. И тут лицо её смялось, и она разрыдалась.

На несколько секунд повисла пауза.

— Пожалуй, я всё-таки слегка тебя недооценил. — Он вытащил платок и вытер ей лицо, пока на ресницах не осталось ни сгустков крови, ни ошмётков.

Она сидела, онемевшая, пока он не поднял её с пола. Руки у него едва держали, когда он тащил её за собой в ванную.

Он втолкнул её внутрь, провернул кран, включая душ, затем открыл шкафчик и достал несколько полотенец и чистую одежду.

— Приведи себя в порядок, — сказал он.

Хелена опустила взгляд на себя. Она была покрыта внутренностями. Пахло хуже, чем в госпитале. Вся эта гниль. Горло судорожно сжалось.

Она шагнула в душ прямо в одежде, и пальцы у неё дрожали, пока она заставляла себя раздеться, стягивая с себя намокшие слои так, будто сдирала кожу.

Словно Феррон нашёл гноящуюся рану и специально вонзил в неё пальцы. Под струями воды, скрытая от всего, она едва могла заставить себя выйти обратно.

Она понимала, что всего лишь оттягивает неизбежное, пока медленно вытиралась, заново заплетала косы и аккуратно закалывала их на место, прежде чем посмотреть на одежду, оставленную Ферроном. Его вещи. Брюки и рубашка.

Он здесь жил? Она медленно натянула их на себя.

И пока стояла, осторожно застёгивая знакомые пуговицы, шок начинал отступать, а на поверхность поднималась обнажённая ярость.

Когда она вышла из ванной, то приготовилась снова увидеть кошмар из крови и мяса, но комнату уже отмыли. Значит, она просидела там дольше, чем думала.

Пол вымыли. Мебель вернулась на места. Запах всё ещё держался, но от самого зрелища не осталось ничего.

Феррон сидел на стуле задом наперёд, прижимая пальцы к виску так, будто у него разыгралась чудовищная мигрень.

Хелена очень надеялась, что так и есть.

Он поднял глаза, лениво уронив руку.

— Что ж, — медленно сказал он, выговаривая каждое слово с безупречной чёткостью. Глаза его всё ещё странно серебрились. — Ты и правда полна сюрпризов.

Вид его полной нераскаянности только подлил масла в её уже кипящую ярость.

Она подошла к бару и щедро плеснула себе что-то из особенно дорогой на вид бутылки.

Сделала глоток. Вкус был резкий и горький. Она тут же пожалела о выборе; ей всегда больше нравилось вино, но, похоже, Феррон его не держал. Вероятно, оно было недостаточно крепким на его вкус.

Она стиснула зубы и всё равно выпила. Ей было абсолютно плевать, как напиток свернул ей язык и прожёг горло до самого пустого желудка.

Она зажмурилась и тут же налила себе ещё, выпив почти так же быстро.

Ей хотелось опьянеть как можно скорее. Она шевельнула пальцами и своим резонансом ощупала собственное тело, заставляя пищеварение чуть быстрее впитывать алкоголь, вгоняя его в кровь раньше, чем она сделает что-нибудь вроде того, чтобы разбить о голову Феррона все бутылки до единой.

Она закрыла глаза, тяжело провалившись в тёплое, расплывчатое облегчение.

Она редко пила, и теперь отлично вспомнила почему. Так было куда лучше, чем чувствовать себя так, как она чувствовала себя обычно: обнажённым нервом.

Она сжала стакан в руке и налила ещё.

— Думаю, хватит, — сказал Феррон у неё за спиной. — Насколько мне известно, твоя печень не регенерирует.

Она и так собиралась долить совсем чуть-чуть, но, услышав это, перевернула бутылку, выливая всё до последней капли в стакан. Часть плеснула через край, пролившись на ковёр.

— Да пошёл ты.

— Надо же, я не знал, что ты умеешь ругаться. — В голосе его звучало веселье.

Челюсть у неё сжалась, и она послала его к чёрту ещё на трёх языках.

Он приподнял бровь. — И я теперь должен воспринимать тебя серьёзнее?

— Ненавижу тебя.

Он натужно усмехнулся. — Я в курсе.

Она опустила взгляд в стакан. Ей хотелось уйти — она устала, вся дрожала и окончательно потеряла почву под ногами, — но дверь снова была закрыта. Феррон явно не собирался её отпускать. Она отошла к дивану и свернулась клубком на самом дальнем его краю, так далеко от него, как только могла.

— Ненавижу тебя, — повторила она.

— Я тебя тоже.

Алкоголь развязал ей язык. — Эта война — твоя вина. Все, кто умер. Это на твоей совести. А теперь из-за тебя у меня не останется ничего, даже когда всё закончится.

— Я должен из-за этого страдать? Ты правда думаешь, что испортить тебе жизнь — худшее, что я когда-либо делал?

Она отвернулась.

— Когда ты поняла, что ты вивимант?

Она была ещё недостаточно пьяна для такого разговора. Сделала ещё глоток. Завтра её будет рвать от похмелья.

— Надо было задуматься об этом раньше, да?

Она ничего не ответила, и он продолжил:

— Вивимантия часто проявляется поздно. В середине или ближе к концу взрослой жизни. У молодых она обычно возникает как реакция на травматическое событие. Ты не удивилась тому, что сделала с теми тварями, а значит, это был не первый раз. Так что же это было? Что тебя так взорвало?

Хелена запрокинула голову и уставилась в потолок. Внутри всё становилось мягким, когда она была так пьяна.

— В начале мы думали, что война будет идти по обычным правилам. Мы устроили полевые госпитали, чтобы людям не приходилось пробираться через боевые зоны до настоящей больницы.

— Резни.

Она кивнула.

Резня в госпиталях стала первым по-настоящему крупным зверством этой войны. Убийство принципата Аполло было ужасным, но именно после резни всё стало безвозвратно реальным.

Бессмертные не подчинялись никаким правилам. Это не была «честная» война. Морроу хотел, чтобы люди либо боялись, либо умирали.

Совет гильдий оправдывал нападения тем, что госпитали якобы содержались Вечным Пламенем как прикрытие для военных баз, и соседние страны проглотили эту ложь — потому что так было проще, чем вмешиваться в паладийский конфликт.

— Мой отец был хирургом из Кхема. Здесь, в Паладии, ручная хирургия считалась устаревшей, так что с работой у него не сложилось. — Хелена тяжело сглотнула, глядя через комнату. — Когда началась война, он хотел вернуться в Этрас, но я пообещала Люку, что останусь. А раз я не уехала, то и он тоже. Сопротивление как раз разворачивало полевые госпитали. Это была моя идея — устроить туда его. Я думала, там он будет в безопасности, и если люди увидят, какой он талантливый, то потом, после войны, у него появятся возможности...

Она снова отпила. Комната слегка качнулась.

— Я собиралась стать боевым медиком, так что во время подготовки волонтёрила в госпитале. В тот день мы думали, что это яд. К нам начали везти людей с лихорадкой. Мы не могли сбить температуру. Один всё становился всё горячее и горячее и кричал: «Уберите его» — а потом стал буйным. Отец послал меня за кем-то, и когда я вернулась, пациент уже умер. Они пытались установить причину смерти, и тут он вдруг сел. — Она икнула. — Мы знали, что Бессмертные регенерируют, но о личах тогда ещё не знали.

Голос её стал почти шёпотом.

— Они заблокировали двери и начали убивать и оживлять всех подряд. А созданные ими некротраллы помогали убивать ещё быстрее. — Она сглотнула. — Госпиталь не был к этому готов. Мой отец... он никогда... он только слышал о некротраллах. А тут были его коллеги. Пациенты. Я говорила ему, что это уже не люди, но он всё равно не стал сопротивляться, когда они его схватили.

Она подняла руку и на миг прижала ладонь к горлу, пальцами нащупывая тонкий шрам чуть ниже левого уха, уходивший к самой шее.

— Он был таким мягким. У него был глубокий голос, он гудел у тебя в груди, когда он тебя обнимал. Он никогда не сделал бы мне больно...

— В отчётах сказано, что выживших не было. — Голос Феррона доносился словно издалека.

— Меня нашли не сразу, — глухо сказала она.

Она сильнее сжала стакан. — Все полевые госпитали. В один день. Они убили всех: сиделок, врачей, хирургов, всех пациентов. И тогда мы узнали о личах. И о том, кем оказалась я.

— Мне говорили, что личи, которых отправили в госпитали, были неудачным экспериментом, — тихо сказал Феррон. — Морроу и Беннет проверяли, смогут ли Бессмертные, если поместить талисманы внутрь других живых тел, захватывать их и при этом оставаться живыми. Но тела-носители всегда впадали в шок.

— Понятно, — только и смогла выговорить Хелена. Опьянение уже полноценно ударило по ней; даже строить фразы становилось трудно. Но она всё же заставила себя продолжить, и перед глазами всплыло лицо Геттлих. — А ты знаешь, над чем они работают сейчас?

Глаза его сузились. — Почти ничего, кроме слухов, я сейчас не слышу. А что?

Она отвела взгляд. — Да так. Ничего.

— А почему из тебя сделали именно целительницу?

Она моргнула. — Исцеление — эффективно. То, что обычно требует недель или месяцев, с вивимантией можно исправить за минуты или часы. Им нужен был кто-то, кто сможет спасать людей.

Феррон презрительно хмыкнул.

В ней снова вспыхнула злость. — Ты понятия не имеешь, как трудно кого-то спасти, как трудно собрать людей заново после того, как такие, как ты, их ломают. — Она зло посмотрела на него. — Надеюсь, когда-нибудь тебе придётся попробовать самому. Вот тогда и посмотрим, как мало ты об этом думаешь.

Он отвёл глаза.

Она почувствовала странную искру удовлетворения.

Надолго повисла тишина. Феррон будто совсем ушёл в свои мысли, а сама Хелена была так пьяна, что едва видела прямо. Она закрыла глаза и словно провалилась. Когда открыла их снова, он смотрел на неё.

Она посмотрела в ответ и не смогла отделаться от мысли, что теперь он выглядит иначе.

Старше. А может, это просто от алкоголя.

— Можно я спрошу? — спросила она, пытаясь справиться с головокружением. — Ты чувствуешь массив? Понимаешь, что он на тебя влияет?

— Да, — с едва заметным кивком ответил он. — Я думал, что не могу меняться, но это как холодная ковка. Меня постепенно избивают в новую версию самого себя. Это не отменяет того, кто я есть, но некоторые вещи я чувствую слабее, чем раньше. Быть безжалостным и сосредоточенным стало проще, а отговаривать себя от импульсов, которые совпадают с моими желаниями, — труднее.

Она прищурилась. — Почему именно такой рисунок? Во что Беннет вообще пытался тебя превратить?

— Его придумал я, — тихо сказал он.

Эта новость подействовала отрезвляюще. Хелена резко села ровнее.

— Это было моим наказанием, — сказал он. — Я думал, оно меня убьёт, но если бы я всё-таки выжил, то не хотел, чтобы они сами решали, кем я стану. Поэтому попросил позволить спроектировать его мне. Как доказательство моего покаяния.

Она наклонилась вперёд, всматриваясь в него. Ей не мерещилось: он и правда менялся. Это было похоже на медленное преображение. И, вероятно, эффект массива только усилился из-за того, как поздно началось лечение, потому что разрушение делало его более податливым.

Черты его лица стали жёстче и чётче; он всё ещё был измождён после болезни, но теперь из его лица как будто вырезали остатки мальчишества. Впервые он действительно выглядел взрослым мужчиной.

Она наклонила голову набок. Если бы она увидела его без знания о том, кто он такой, то, возможно, сочла бы его весьма красивым.

Эта мысль заставила её так резко моргнуть, что комната ушла из фокуса.

Она быстро поднялась. — Мне нужно обратно; скоро закроют пропускные пункты.