ГЛАВА 33

Junius 1786

ХЕЛЕНА ВЫШЛА РАНО ВЕЧЕРОМ, чтобы точно не опоздать, прихватив новые пропускные бумаги, где значилось, что она направляется в Аутпост с медицинской помощью.

Ей было неловко, что это не настоящая цель её поездки. В Аутпосте становилось всё теснее, но Сопротивление не могло позволить себе ещё больше урезать и без того скудные запасы, раздавая их людям.

Когда она добралась до доходного дома, внутри оказалось несколько десятков человек, сбившихся вокруг огня.

Она резко остановилась, не зная, что делать.

С его ранением Феррон никак не мог пройти сюда незамеченным. Кто-нибудь мог его узнать. Она даже не представляла, как ему обычно удавалось это провернуть.

Пока она стояла, пытаясь среди сгрудившихся людей найти путь к лестнице, фигура, сгорбившаяся у стены неподалёку, поднялась. Капюшон, скрывавший лицо, на миг съехал назад — ровно настолько, чтобы она увидела восковые черты некротралла.

Хелена отшатнулась.

Когда-то это был мужчина. Спутанная борода закрывала половину лица, густые брови почти прятали молочную белизну глаз. Его оживили мастерски. Ни малейших следов разложения, кроме влажного блеска кожи и мутной плёнки на глазах.

Она настолько привыкла слышать, что некротраллы агрессивны, что ей и в голову не приходило, что они могут просто ждать, замаскированные и скрытые.

Он двинулся к ней, и сердце у неё подпрыгнуло к горлу. В висках забился пульс, тяжёлый, как барабан, сбоку шеи вспыхнула знакомая жгучая боль...

Не думай об этом.

Некротралл остановился и задрал рукав. На предплечье у него был нарисован тот же стилизованный символ железа, что и над входом в дом.

Этот некротралл принадлежал Феррону. Она почти успела забыть, что он некромант. Рукав снова опустился, а некротралл молча указал налево.

Осознание, что некротралл принадлежит Феррону, ничуть не облегчало добровольный спуск в недра Аутпоста.

Сердце колотилось так, что отдавалось в груди, когда они подошли к двери, сливавшейся со стеной. Некротралл вынул маленький ключ и отпер замок, открыв металлическую лестницу, уходившую в самое нутро одной из фабрик.

Наверху мигали тусклые электрические лампы. Они прошли через котельную — проход был узкий, тесный, — потом через ещё одну запертую дверь вышли в более просторный коридор. Там стояла большая дверь; когда они приблизились, она открылась изнутри. Толщиной дверь была едва ли не с её предплечье — будто банковский сейф.

За дверью находилась огромная комната, набитая роскошной мебелью, люстрами со свисающими мерцающими подвесками, и Ферроном, который... пил.

Излишество этой комнаты казалось отвратительным.

Стены были завешаны тяжёлыми дорогими драпировками и росписями. Вдоль одной стены стояли ряды графинов и бутылок. В одной части комнаты располагался уголок для отдыха с резными столиками, большим диваном и креслами. В другой — письменный стол из красного дерева и кушетка. Всё вокруг было вычурным, сделанным с тем видом мастерства, который стоит целое состояние.

— А вот и ты, — сказал Феррон, отрывая её внимание от комнаты. На нём были только брюки и белая рубашка, застёгнутая лишь наполовину.

Она привыкла видеть его всегда наглухо закрытым, закованным в слои форменной защиты, и хотя уже дважды раздевала его до пояса, оба раза это происходило исключительно по медицинской необходимости.

Комната, в которой они оказались, никак не ощущалась рабочей. Несмотря на измождённый вид, Феррон — Каин, мысленно поправила себя Хелена, — выглядел здесь странно уместно, даже по-своему ярко, будто прежде она просто никогда не видела его в подходящей среде.

— Что это такое? — спросила она, осторожно заходя внутрь.

Некротралл внутрь не вошёл, лишь отступил назад и закрыл дверь, которая с тяжёлым, усиленным глухим ударом запечаталась.

— Комната на случай осады, — сказал Феррон. — Мой дед велел построить её во время одной забастовки несколько десятилетий назад. На всякий пожарный.

— Даже не представляю, с чего бы кому-то хотеть причинить вред твоему деду, если он настолько разумно тратил деньги, — сказала она, бросив взгляд на три хрустальные люстры под потолком.

— И правда загадка. — В стакане у него ещё оставалось на пару пальцев, но он тут же допил всё одним глотком.

Она покосилась на него. — Вообще-то в таких количествах можно было бы пить обезболивающее, если тебе нужен просто эффект онемения.

— В этом нет никакого удовольствия, — сказал он, и рука у него дрогнула, когда он наливал себе ещё. — Алкоголь притупляет всё лишь на несколько минут. Когда мне действительно хочется опьянения, я предпочитаю яд. Обычно он держится дольше, да и у некоторых ядов бывают крайне любопытные побочные эффекты. Хотя я подумал, что ты можешь это не одобрить. — Он вздохнул. — С учётом нынешней обстановки в Аутпосте и того, что у меня нет ни малейшего желания снова валяться на кухонном столе, это место показалось более уместным.

Хелена кивнула, не понимая, обижена она или, наоборот, благодарна за то, что обычно они встречаются не здесь. Если бы её сразу привели в подобное место, она, вероятно, просто запаниковала бы.

Она подтащила один из тонконогих столиков и даже не стала думать о том, не поцарапает ли его полировку, пока доставала свои принадлежности.

Феррон допил второй стакан, оседлал стул задом наперёд и стал расстёгивать рубашку. Прежде чем она успела ему помочь, он резко двинул плечами, стягивая ткань, и приглушённо зашипел от боли.

— Тебе хоть немного стало легче? — спросила она, положив голую ладонь ему на руку. Он вздрогнул и отстранился. Кожа у него была ненормально холодной. Но жара не было, и это, как она надеялась, было хорошим знаком.

Он не ответил.

Она продезинфицировала руки разведённой карболовой кислотой и начала как можно осторожнее разматывать бинты, пока на ранах не осталась одна только марля. Промыла их солевым раствором и попробовала приподнять один кусок — тот присох. Каин дёрнулся всем телом, содрогаясь.

— Блядь! Не... — костяшки у него побелели от того, как сильно он вцепился в спинку стула.

Она тут же отдёрнула руку. — Мне нужно снять марлю.

— Правда нужно? — Он уткнулся лбом в спинку стула, дыша неровно, надсадно.

По её мнению, ответ был очевиден.

Он снова содрогнулся. — Блядь.

— Прости.

— Замолчи.

Она молча стояла рядом, пока его дыхание немного не выровнялось.

— Ладно, — выдавил он. — Продолжай.

— Хочешь, я снова тебя усыплю? — спросила она.

Он поднял голову и посмотрел на неё. Глаза были пустыми. Лицо — в синяках от усталости. — А есть в этом вообще смысл?

Хелена выдержала его взгляд. Она могла это исправить. Она не позволит ему страдать и умирать за то, что он наконец-то сделал в своей жизни что-то хорошее.

— Пожалуйста. Дай мне попробовать.

В его глазах мелькнуло что-то недоверчивое. Губы дрогнули, будто он собирался сказать что-то ещё, но он только отвернулся, снова уткнувшись лбом в спинку стула.

— Ладно, — сказал он устало, будто смирившись.

Она скользнула пальцами к основанию его черепа. Нескольких секунд хватило, чтобы он обмяк.

Она сняла марлю и очистила раны, промыв ему всю спину сначала солевым раствором, а потом разведённым карболом. По крайней мере, теперь у Сопротивления было достаточно запасов, чтобы лечить его как следует.

Она вновь исследовала его своим резонансом, медленно и тщательно пытаясь понять, что именно делает с ним массив. Закончив в лаборатории, она отправилась в библиотеку и перелопатила всё, что смогла найти о массивах, надеясь отыскать хоть что-нибудь полезное. Ничего. Никто ещё никогда не вырезал действующий массив на человеке.

Она чувствовала резонансом, как его тело умирает. Крошечные вспышки той жуткой, рассеивающейся стужи — снова и снова. Массив не просто вытягивал энергию из талисмана, он ещё и выедал из тела все доступные ресурсы.

У Феррона не оставалось физиологических резервов, чтобы уравновесить это разрушение, и с каждой минутой всё становилось только хуже.

Она положила ладонь ему на руку, пытаясь своим резонансом хотя бы согреть его. Если бы она узнала раньше, если бы он позвал её раньше, может быть, она успела бы сделать больше...

Она опоздала. Так мучительно, непоправимо опоздала.

Она стояла над ним, не сводя глаз, и горло у неё сжалось так, что было не сглотнуть. О его ране она доложила Кроутеру, но тому, похоже, было совершенно всё равно — и то, что Каин ранен, и то, что Хелена раскрыла свою вивимантию. Он просто выдал ей бумаги и велел сделать всё возможное, чтобы вытащить из Феррона ещё какую-нибудь информацию, добавив, что если надежды на выздоровление не останется, она должна принести назад талисман. От Феррона в виде лича им не было никакой пользы.

Спасти его или убить.

Она стояла, уставившись на массив, и сжимала амулет сквозь ткань рубашки, чувствуя, как его лучи впиваются в шрамы на ладони.

Убить его она не могла. Не после того, как он ей доверился. Не после того, как помог им.

Месяц назад — может быть. Но не теперь.

Сопротивлению он был нужен. Все преимущества, вся возвращённая ими территория существовали благодаря Каину, а война ещё не была выиграна. Она должна была его спасти.

Она сняла амулет и большим пальцем провела по его поверхности.

Когда она снова начала его носить, то поняла, что почти перестала чувствовать прежнюю усталость, прежнее физическое истощение от вивимантии.

Она знала, что амулеты с солнечным камнем должны быть чем-то особенным, будто хранящим внутри частицу света и силы Сола, но не понимала, насколько сильно он всё эти годы ей помогал. Выигрывал для неё время. Дотянул её именно до этого момента.

Если он мог делать это, значит, возможно, он сможет спасти и Каина, склонить чашу весов, дать ему шанс.

Если Каин умрёт, уже не будет особой разницы, что случится с ней. Целители теперь были и другие, а с возвращением портов её лекарства тоже больше не были так нужны.

Она была заменима. Феррон — нет.

Резонанса к золоту у неё никогда не было много, но она всё же попыталась подогнуть золотые лучи на амулете вниз. Каин ни за что не согласился бы носить герб Холдфастов, но если придать ему чуть более обычный вид...

Оправа поддалась, и солнечный камень выскользнул, полетел на пол.

Он ударился и разбился вдребезги.

Хелена в ужасе уставилась на рассыпавшиеся повсюду красные осколки, а на полу осталось только что-то серебристо-белое.

Она опустилась на колени и потянулась к нему. Это походило на ртуть, на лужицу жидкого металла, но блеск был жемчужным, будто изнутри светящимся. Стоило ей коснуться его, как оно стало твёрдым и холодным.

Она подняла его — и оно снова растеклось. Даже не прибегая к резонансу, она чувствовала, как от него через кожу идёт тёплый гул энергии. Но, стоило веществу шевельнуться, оно вновь застывало, становясь твёрдым, как камень.

Она зачарованно смотрела. Гул будто усиливался, и всё происходящее стало походить на сон. Мир выглядел почти настоящим, но детали расплывались, как только она пыталась всмотреться.

Без оправы, открытое, это вещество обжигало почти так же, как талисман в груди Феррона, только мягче, привычнее. Как старый друг.

Хелена всегда отмахивалась от разговоров о лекарской интуиции, от идеи, будто вивимантия дарует какое-то врождённое, почти божественное понимание человеческой физиологии, но сейчас она была уверена: то, что у неё в руке, может исцелить Феррона. Исцелит.

Она подошла к нему, неся это в ладони. Очень осторожно, свободной рукой, откинула его назад, стараясь не давить на разрезы.

Она прижала ладонь к его груди, рядом с талисманом, и жидкость свернулась и перекатилась. Коснувшись кожи, она не растеклась снова, но осталась тёплой и текучей под рукой Хелены.

Она прижала ладонь к сердцу Каина и пустила в ход резонанс. Это было словно опустить руку в кипяток. Жар стрелой пошёл по нервам.

Камень был твёрдым, но, когда её резонанс протолкнулся сквозь него к Каину, под её рукой он вспыхнул теплом и исчез.

Она отдёрнула руку ровно вовремя, чтобы увидеть, как серебристый свет исчезает у Каина под кожей.

На мгновение всё его тело засветилось изнутри.

Она увидела тени его костей, вен и сердца, подсвеченные этим сиянием, а потом свет погас.

Хелена моргнула, будто очнувшись. Гул исчез, комната снова застыла, и от Солнцеверта осталась только искорёженная золотая оправа да россыпь красного стекла на полу.

Она нерешительно коснулась груди Феррона, задаваясь вопросом, не привиделось ли ей всё только что произошедшее. Всё это ощущалось так, будто последние несколько минут не были настоящими.

Она потянулась к нему резонансом, сама не понимая, что именно сделала. Он ощущался всё так же: диссонанс мёртвенности и силы. Никаких явных перемен — разве что он стал чуть теплее.

Она осторожно подалась вперёд, усаживая его ровнее на стуле, и дрожащими пальцами стала собирать с пола осколки. С внешним спокойствием, которого вовсе не чувствовала, ссыпала их в пустой стеклянный пузырёк и спрятала в сумку, разрываясь между отчаянной попыткой убедить себя, что всё это действительно случилось, и не менее отчаянной — что ничего такого не было. Ни то ни другое не казалось правдоподобным.

Потом она вернулась к Феррону и осмотрела его снова, уже как обычного пациента. Для её резонанса, похоже, всё оставалось прежним, кроме того, что теперь он действительно был теплее; вспышки холодной мертвенности больше не рвали её резонанс так яростно, когда она к нему прикасалась. Но внутри него не было ничего, кроме талисмана, по-прежнему пылающего у сердца, и лумитиевого сплава в спине.

Она на мгновение закрыла глаза и по привычке потянулась к амулету, только тогда вспомнив, что его больше нет. Оставалось лишь ждать и смотреть, что будет дальше.

Она стала наносить мазь, которую приготовила вместе с Шисэо. В качестве обезболивающего они использовали морфин, связав его в разных формах с вазелином и пчелиным воском для длительного высвобождения, а также добавили медь и мёд против инфекции.

Потом она снова его забинтовала и надела испорченный амулет обратно, пытаясь примять пустую оправу, прежде чем спрятать её под рубашкой. Золото холодило кожу.

Когда она будила Каина, то снова взяла его за руку, напряжённую, как проволока, и медленно разминала, выманивая из неё скованность. Она почувствовала, как он приходит в себя, но он несколько минут не двигался и ничего не говорил. Наконец выдернул руку и поднялся, молча потянувшись за рубашкой.

Она помогла ему одеться, чувствуя его взгляд на себе, пока застёгивала пуговицу за пуговицей. Она старалась не смотреть на то место, где исчез камень.

Глаза подняла только тогда, когда дошла до горла. Взгляд у него как будто стал яснее. Более живой, но, может быть, просто потому, что он протрезвел.

— Завтра вечером я вернусь, — сказала она.

На следующую ночь кожа Феррона уже не была такой заметно серой. Он всё ещё выглядел как скелет, лицо оставалось напряжённым от боли, но вместе с краской вернулось и лёгкое тепло. Снова усыплять себя он отказался. Она чувствовала его подозрительность, чувствовала, что он хочет знать, что именно она сделала, но он не спрашивал, а она не собиралась сама рассказывать, что произошло.

Он не исцелялся и не регенерировал — он просто перестал умирать так яростно. Впереди всё равно оставался долгий путь, на котором его тело каким-то образом должно было приспособиться к массиву.

Она старалась быть как можно мягче, но он всё равно вздрагивал, вцепляясь в спинку стула так, что белели костяшки, пока она промывала и очищала раны. Она работала быстро, предупреждая его перед каждым прикосновением, объясняя каждый шаг, стараясь не дать ему потерять из виду конец этого мучения.

И всё равно он вздрагивал всякий раз, когда она к нему прикасалась.

Каждый вечер она возвращалась в Аутпост и повторяла один и тот же ритуал. В большинство вечеров Каин вообще с ней не разговаривал. Он всегда был слегка пьян и, казалось, раздражался уже от одного того, что она снова пришла. Через пять дней талисман перестал излучать энергию так, будто из него утекала батарея, и она почувствовала, как замедляется агрессивный распад от перенапряжения.

После больше чем недели безмолвного лечения он внезапно заговорил, когда она мыла руки. — Верховному некроманту нужен один человек.

Она обернулась. — Кто?

— Охранник из одного из тюремных комплексов Хевгосса.

— Зачем?

— Сейчас я всё ещё persona non grata, так что всех деталей не знаю. Похоже, в какой-то момент Морроу пообещал хевготским милитократам ключ к бессмертию. Прошли десятилетия, а нужную им версию он так и не создал. Они поддерживают Совет гильдий только потому, что Верховный некромант как-то убедил их: если взять Паладию, он сможет довести разработку до конца. После последней неудачи союз начал трещать, и теперь Морроу внезапно очень хочет заполучить этого охранника так, чтобы Хевгосс ничего не узнал. Несколько аспирантов уже отправились туда тайно и пытаются его отыскать. Если Вечному Пламени нужны подробности, им стоит послать кого-то следом за ними.

— Почему не отправить Бессмертных? — спросила она.

— Нас сложнее отправлять. Для этого нужны особые приготовления, и есть предел тому, сколько времени мы можем провести вдали.

Она замерла. — Почему?

Она почувствовала, как он раздражён самим вопросом. — Потому что мы привязаны к Морроу.

Руки её замерли. — В смысле как... — тут невозможно было подобрать вежливую формулировку. — В смысле вы как... как некротраллы?

Он сердито взглянул на неё через плечо.

Все знали, что некротраллы могут отойти от своего некроманта лишь на определённое расстояние, а потом снова «умирают». Большинство некромантов справлялись максимум с несколькими милями. У Бессмертных оживление было куда сильнее; некротраллы в Паладии передвигались настолько свободно, что никто не знал их точного предела, но считалось, что он где-то внутри границ самой Паладии.

То, что ограничение по расстоянию распространялось и на Бессмертных, означало: между ними и некротраллами куда больше общего, чем все думали.

— Да, — сказал Каин неохотно.

— Но Морроу ведь уезжал, и не всех забрал с собой. Ты оставался здесь. Как это работает? — спросила она, нанося мазь на разрезы, всё ещё свежие и сырые.

— Мы не всегда привязаны к нему напрямую. — Он вздохнул. — Он использует свои кости. Части костей, когда нас создают. На мне использовали часть наружной кости его правой руки. Он называет их филактериями. Именно они создают нашу физическую неизменность. Из части этого материала делают и талисманы. — Он указал на грудь. — Иногда он вынимает филактерии и либо отращивает новую кость, либо берёт запасную у какого-нибудь некротралла. Так он поступил во время поездки, чтобы часть из нас могла остаться здесь. Он не любит делать это часто, но если путешествовать, не оставляя филактерии, связь разорвётся, и мы... умрём.

— Его кости? — Хелена никак не могла уйти от этой мысли.

Он кивнул. — Да. Он делится с нами частью самого себя, а мы отдаём ему всё своё.

Некоторое время он молчал, а Хелена продолжала работать, лихорадочно прокручивая всё это в голове, пока он снова не заговорил.

— Когда война только началась, несколько человек пытались сбежать. Когда поняли, что это будет вовсе не аккуратный маленький переворот с целью свергнуть Холдфастов. Верховный некромант велел вернуть тела. Он сделал из каждой филактерии новые талисманы и вложил их в трупы. Кажется, вы называете это личами, когда тело уже мёртвое. Именно тогда мы начали понимать, что значит быть «Бессмертными».

— А что случится, если украсть свою филактерию?

Он тихо рассмеялся. — Ты просто никогда не бывала рядом с Морроу, если считаешь, что это вообще возможно. Он способен заполнять комнаты своим резонансом. Но даже если бы у него удалось что-то украсть, филактерии со временем начинают крошиться. От этого Бессмертный не умирает, но... разум начинает рассыпаться.

Что ж, по крайней мере, теперь становилось понятно, почему Феррону так нужно Вечное Пламя; он действительно зависел от того, удастся ли им победить Морроу.

— Я передам Кроутеру, — сказала она, заканчивая.

ХЕЛЕНА ОСТАНОВИЛАСЬ НА СЕРЕДИНЕ МОСТА к Восточному острову и оглянулась назад, на плотину и горы. Лумития убывала, уже превратившись в тонкий серп перед летним Затишьем, но всё ещё золотила своим светом всё вокруг.

Ещё несколько недель — и летний отлив окончательно откроет путь через моря, а за ним хлынет месячный поток торговли, устремляясь с побережья вглубь страны. Сопротивление отбило порты как раз к началу ежегодного торгового сезона.

Хелена стояла и смотрела на суровый мир вокруг, залитый чёрным и серебром.

Она чувствовала себя потерянной. Ранение Каина разъедало её отстранённость. Она ощущала, как теряет концентрацию. Теперь, когда появились признаки его выздоровления, нельзя было позволить себе забыть о собственном задании.

Удерживать его внимание. Сделать его преданным. Или одержимым. Что получится быстрее. Насколько бы ценны ни были его сведения, он всё равно оставался угрозой, если продолжал служить только по собственной воле.

Бессмертный. Убийца. Шпион. Цель. Инструмент.

Она повторяла этот список про себя, но убеждённость в этих словах звучала всё пустее.

Мотивы, которые Кроутер приписывал Каину, казались ей плохо подогнанной маской, чем-то, за чем Каин прятался. Хелена была алхимиком; она не привыкла менять или использовать что-то, пока не поймёт его истинную природу.

Она пошла дальше по мосту, к Штаб-квартире, но вдруг взгляд зацепился за дождевой сад. Она проходила мимо него бесчисленное количество раз, ни разу не остановившись. Но сегодня что-то в нём её притянуло. Когда-то это место, наверное, было красивым, но теперь пришло в запустение. Посреди ручья стояло святилище богине Луне.

Упоминания Луны в Паладии встречались редко. Открыто пренебрегать одним из богов считалось опасным, но её почти не признавали иначе, как частью Квинтэссенции.

В Паладии Луну считали капризной и тщеславной, такой же коварной, как сами приливы. Согласно Вере, из-за изменчивой природы Луны Сол породил Лумитию из собственного сердца и поместил её в ночное небо, чтобы человечество не боялось тьмы. Луна, позавидовав большей яркости Лумитии, попыталась утопить мир в возмездии. Лумития вступила с ней в небесную битву такой силы, что на землю лился огненный дождь. После битвы Лумития осталась в небе и — чтобы исправить разрушения Великой Катастрофы — даровала человечеству алхимию. А Луна, не раскаявшись даже после поражения, продолжила выражать ярость, вздымая океан и море своей вечной завистью и успокаиваясь лишь в те ночи, когда властвовала в небе одна.

Прошли тысячелетия, а Луну всё так же презирали — маленькую, ничтожную рядом с ослепительной красотой и могуществом Лумитии.

Статуя Луны стояла стёртая почти до безликости, и в ней едва угадывались черты человеческой фигуры.

Паладийское отношение к Луне когда-то стало для Хелены настоящим потрясением. Она знала о великой преданности Паладии Солу и Лумитии, но сам подход к религии здесь оказался совершенно другим.

На островах Этраса почти не было металла для алхимии, а постоянная близость к морю означала, что этрасийцы именно Лумитию считали виновницей страшных приливов, которые определяли их жизнь. В их мифах Лумития была жестокой пришелицей, попытавшейся разрушить землю, а Луна бросилась ей наперерез. Этот поступок изувечил Луну так тяжело, что она едва не сорвалась с неба, и моря попытались подняться ей навстречу, чтобы её подхватить. Лумития, пристыженная этим самоотверженным поступком, умерила свою ярость и с тех пор разделила с Луной бдение над ночным небом. Но моря не забыли: они по-прежнему поднимаются в ярости, когда Лумития наливается полной силой, и успокаиваются только в её отсутствие.

Поэтому в Этрасе Луна была не только владычицей морей; её считали покровительницей защиты, заступницей. Матерью.

Хелена подняла из ручья гладкий камень.

В Этрасе, молясь Луне, вдоль берега складывали башенки из камней, и каждый камень становился молитвой, которую прилив должен был донести до неё.

Здесь не было приливов, которые могли бы это смыть, но Хелена всегда любила сосредоточенность и покой этого ритуала. Она сложила аккуратную стопку: первый камень — Люк, затем Лила и Сорен, матрона Пейс, медики, сиделки и ученицы в госпитале, Шисэо, Илва (неохотно), Вечное Пламя и Сопротивление.

Башенка становилась всё выше, пока не зашаталась опасно сильно.

В руке остался последний камень. Она замерла.

Если, добавляя его, она всё уронит, значит, всё было зря. Она едва не положила камень обратно.

Но всё же поставила.

Не делай меня ответственной за смерть Каина Феррона.

Башенка закачалась, едва не падая. А потом устояла.

Горло у неё перехватило, и тяжесть в груди чуть отпустила, будто сама вселенная сказала ей, что это возможно.

Южному ритуалу не было места на Севере, но она уже отдала войне всё, что у неё было, и этого всё равно оказалось недостаточно.

Суеверие было единственным, что у неё осталось.