ГЛАВА 27

Februa 1786

Когда Хелена рассказала Кроутеру, на что способен Феррон, её исключили со всех собраний Вечного Пламени и лишили любой информации о местонахождении Люка. Все считали, что это связано с её загадочным «срывом», о котором шептались. Это было удобно для Кроутера, но делало Хелену ещё большей изгоем, чем обычно. Она облегчённо вздохнула, когда в следующий раз Феррон спокойно пригласил её войти, вместо того чтобы нападать на неё ещё до того, как она успела переступить порог.

Жилой дом был удручающе безликим. Очевидно, что никто особо не заботился о комфорте рабочих, когда фабрики ещё работали.

— Готова? — спросил он, делая шаг к ней и снимая чёрную кожаную перчатку. Хелена сжала собственные непокрытые руки, ощущая текстуру шрама на ладони, и кивнула.

На этот раз он не парализовал её. Он просто приложил ладонь к её лбу. Она не смогла сдержать вздох.

Её глаза закатились назад так резко, что она почувствовала напряжение по зрительным нервам.

Несмотря на то, что она знала, что будет дальше, её разум забарахлил, охваченный паникой, мгновенно отвёл внимание на то, на чём она не хотела сосредотачиваться. Офис Кроутера. Его лицо в тени.

Она заставила себя вернуть внимание.

Люк.

Кроутер разрешил ей использовать последнее собрание Вечного Пламени, на котором она присутствовала, как отвлекающий манёвр.

Там обсуждали новый способ уничтожения личей и Бессмертных, а также что делать с талисманами, которые они успели вернуть. Подразделение Люка принесло несколько штук.

Резонанс в её разуме внезапно остановился, и она зашаталась, пытаясь заставить глаза сфокусироваться, пока мысли вихрем кружились в голове.

— Лучше, чем я ожидал, — смутно услышала она, как сказал Феррон. — К сожалению, это произойдёт не только один раз.

Его резонанс прорезал её сознание снова.

Во второй раз было хуже, словно старую рану разорвали заново и сделали ещё шире. Думать становилось всё труднее.

Когда Феррон наконец отпустил её, Хелене показалось, что череп вот-вот расколется пополам.

Глаза наполнились слезами, она дико прикусила губу, грудь задыхалась, пока она пыталась вдохнуть.

Комната плыла перед глазами, угрожая исчезнуть. Она зашаталась, ощупывая стену вслепую.

— Выпей это, — в руку был сунут пузырёк с чем-то .

— Иначе можешь потерять сознание.

Она отправила это в рот, сомневаясь, что Феррон её отравит, но если бы и отравил, она не была уверена, что стала бы возражать. Череп стучал внутри, словно в нём бьёт барабан.

Невыносимо горькое обезболивающее растеклось по её языку. Она чуть не выплюнула его обратно в пузырёк, когда поняла, что он дал ей лауданум от головной боли. Имел ли он хоть малейшее представление о том, как ограничены запасы опиума на Севере? Но оно уже оказалось во рту, и она проглотила.

Когда Хелена снова открыла глаза, комната окуталась мягким сиянием. Она моргнула, удивляясь, как это смягчало контуры всего вокруг, включая Феррона.

— У тебя это случалось? — спросила она, язык казался ватным. Он был Бессмертным; она не знала, бывают ли у них головные боли. Или они вообще спят.

— Не раз, — ответил он. — Тренировка была жёсткой.

Она кивнула. Странно, насколько он выглядел нетронутым войной. Но когда она заставила себя смотреть за его внешность, там ощущалась зловещая, опасная неподвижность.

— Зачем? — спросила она.

Он посмотрел на неё свысока, глаза стали жёсткими. — Чтобы проверить, смогу ли я быть лучше отца или тоже сломаюсь под допросом.

Она никогда не думала о том, что произошло с Атреусом Ферроном после его ареста. Все знали, что он сознался; она всегда считала, что это было добровольно.

— Это было… до того, как ты убил Принципата Аполло?

Феррон уставился на неё, искривив губы.

— Ты хочешь признания? Хочешь, чтобы я рассказал всё, что сделал? Она вгляделась в его насмешливые глаза. — А ты хочешь? На мгновение на его лице промелькнуло удивление, смягчив черты. Он был одинок. Она догадывалась, что это может быть так. С тех пор как Кроутер рассказал ей о браке его родителей, она по-новому оценила свои смутные воспоминания о Ферроне в Институте. Она не помнила, чтобы у него были друзья. Он общался с другими учениками гильдии, но не проводил много времени ни с кем особенно близко. Если бы и проводил, те люди после убийства были бы засыпаны вопросами и обвинениями. Ученики их года говорили что-то вроде: «Я жил с ним в прошлом году, но он почти не разговаривал» или «Мы работали вместе над сплавом металлов, но задания он всегда делал сам».

Если его воспитывали на наследственных амбициях и ничем больше, постоянно наблюдая за ним в поисках слабостей или признаков вивимантии, у него, вероятно, никогда не было никого, кому он мог бы доверять. А теперь, во время войны, ставки только выросли.

Он жил среди бессмертных мужчин, поглощённых собственным желанием власти и мести. Он не мог позволить себе доверять кому-либо.

— Почему я должен что-либо тебе рассказывать? — сказал он язвительно, отступая от неё.

Она не настаивала. Ей не нужно было знать.

Ей нужно было только, чтобы он понял: он хочет кому-то рассказать —

— что он хочет рассказать ей.

Это сделало бы её эмоционально ценной для него. Это сделало бы её достаточно интересной, чтобы он начал ослаблять свою защиту.

— Хочешь попробовать ещё раз? — спросила она через мгновение, надеясь произвести впечатление.

Вместо этого он встал. — Раньше меня пытали, пока Беннет наблюдал. Называли это практикой — на случай, если я окажусь пойман.

Его рот искривился в усмешке. — Но это было лишь оправдание. Ему нравится, что он ощущает, находясь внутри сознания, когда оно кричит. Если тебя поймают, вот что он будет с тобой делать.

Он не стал ждать ответа. Быстро бросил конверт, слишком стремительно, чтобы она успела поймать, и вышел, ещё до того, как он упал на пол. Хелена работала на смене в травматологическом отделении, когда появились Ильва Холдфаст и Фалкон Матиас, за которыми следовали четыре девушки.

— Целитель Марино, мы поняли, что вы испытываете чрезмерное напряжение, будучи нашей единственной целительницей, — сказала Ильва с совершенно непроницаемым выражением лица, пока Матиас монотонно вещал о святом долге, произносил заклинания и надевал солнечные амулеты на шеи четырёх девушек. — Фалкон Матиас был божественно направлен к этим четырём. Он тщательно опросил их, чтобы убедиться в искренности их веры и чистоте их душ. Ваша священная обязанность — направлять их, пока они учатся обеспечивать заступничество Сола. Наступила пауза; Хелена не знала, что сказать. Когда тишина стала невыносимой, она с трудом кивнула в знак согласия. Кроутер говорил, что есть и другие, кто может заменить её как целительницу. Но она не ожидала сразу четырёх. Матиас всегда отвергал идею новых целителей. Казалось, что вспышка гнева Хелены убедила его в том, что любое количество целителей будет лучше, чем сама Хелена. Хотя девушки были её ученицами, от Хелены не ожидалось, что она будет обучать их полностью. Матрона Пейс также была назначена для предоставления новичкам базовой медицинской подготовки. Хелена воздержалась от замечаний о том, что этот процесс создаст тот самый гибрид медицины и целительства, которому Матиас всегда открыто противился в работе Хелены.

Матрона Пейс уже проверяла с ученицами протоколы безопасности больницы, подчеркивая, что каждого пациента, которого приносят в отделение, нужно проверять на наличие реанимационных признаков, прежде чем приступать к лечению. В недавно умерших это было определить непросто, но каждый случай должен был пройти двойную проверку: сначала стражами при поступлении, затем медиком или медсестрой. Любых пациентов, не помеченных дважды разрешением, нужно было обходить с предельной осторожностью; они могли быть некротраллом или, что ещё коварнее, личем.

Хелена перестала слушать лекцию, сдерживая желание прикоснуться к шраму на боку шеи. Она слышала это предупреждение так много раз, что сбилась со счета, но каждый раз при этом ей хотелось окунуть лицо в ведро с ледяной водой и закричать. Она знала, что должна радоваться появлению новых целителей, но вместо этого в животе скрутился узел, когда она рассматривала каждую из девушек. Это были её заменяющие, потому что её работа целительницы теперь стала второстепенной по сравнению с её функцией и предназначением как владения Феррона.

Это знание сидело внутри неё, как раскалённый уголь.

Одна из учениц шагнула вперёд, протянула руку, но, заметив перчатку Хелены, вместо этого неловко поклонилась.

— Вы Марино, я знаю. Это Марта Рамли, Клэр Рейбек и Энн Стоффл. Я — Элейн Бойл.

МЕНЕЕ ЧЕМ ЗА НЕДЕЛЮ Хелена устала от всех своих учениц. Они не привыкали к своим новым обязанностям, как только начинали осознавать, что целительство — это вовсе не почётный ранг.

Клэр и Энн едва пытались создавать резонансный канал. Марта не любила пачкать руки. Элейн Бойл была полна энтузиазма, но всё время пыталась лечить умерших пациентов.

Все они думали, что раз они «чувствуют», как что-то делать, то это автоматически правильно, и при исправлении ошибок, вместо того чтобы искать ответы, вели себя как птенцы, пассивно открывая рты и ожидая, что Хелена сама придёт и засуёт им необходимые знания. Быть инициативными или искать ответы самостоятельно им, похоже, даже в голову не приходило — они всегда ждали указаний, что учить или делать.

Она не могла перестать обиженно думать о них, когда возвращалась на Аванпост. Казалось, Феррон заметил её рассеянность; он схватил её за подбородок, запрокидывая голову так, чтобы их глаза встретились.

Она напряглась в ожидании его ментального вторжения, но вместо этого почувствовала его резонанс — ощущение такое же лёгкое, как паутина, пробежало по её нервам. Что это было — Его ладонь уже прижалась к её лбу, и у неё едва хватило времени сосредоточиться, прежде чем её разум распахнулся, и всё, что она могла сделать, — это удерживать свои мысли о ученицах от него, пытаясь сосредоточиться на повторяющихся аспектах своей жизни, которые он считал незначительными. Насколько ему было известно, она проводила дни, занимаясь учётом, проверкой медицинских форм и мытьём рук. Когда всё наконец закончилось, он изучал её с выражением, которое она не могла распознать. Вместо того чтобы отойти, он приблизился.

Она окаменела, заставляя себя взглянуть на его лицо, чтобы не сосредоточиться на его физическом присутствии. Его голые пальцы слегка коснулись её подбородка, запрокидывая голову так, что её шея оказалась обнажённой. Она снова почувствовала его резонанс.

Он проверял её, пытаясь понять, чувствует ли она его?

— Напомни-ка, какой у тебя был репертуар? — мягко спросил он.

— Широкий, — ответила она, зная, что нельзя врать: Ассамблея Гильдии могла иметь доступ к её иммиграционным документам. — Именно поэтому Институт меня принял. Были несколько редких соединений, с которыми я не справлялась, но в целом мой резонанс — широкого спектра.

Он наклонил голову набок, оставаясь тревожно близко. — А к чему ты стремилась?

— Я ещё не решила.

Он сжал её подбородок. — У тебя было два года учёбы в бакалавриате. Как ты могла не решить?

— Люк хотел путешествовать и хотел, чтобы я пошла с ним. Я думала, что смогу выбрать потом.

Его рука опустилась , резонанс исчез.

— Конечно. Ты, должно быть, считала себя такой особенной, будучи маленькой собачонкой Холдфаста. — Он косо посмотрел на неё и протянул конверт. на себя теперь.

— Посмотри Шрамы на её ладони зачесались, когда она взяла его.

На конверте было привычное имя: — Кто такая Аурелия Инграм? Он презрительно покачал головой. — Никто. — Потом рассмеялся. — Это девушка, на которой мой отец хотел, чтобы я женился, когда мне было девять. Гильдия настаивает. Они боятся, что случится, если меня преждевременно поглотит огонь.

— Но ты же… — Она замялась, находя слово странным для разговора. — …бессмертен.

— В определённом смысле. — Он закатил глаза. — Но я всё равно могу потерять тело в какой-то момент. Им хотелось бы, чтобы у меня был наследник на всякий случай. Моя невеста недавно достигла совершеннолетия , но я посетил её один раз и больше никогда этого делать не собираюсь. Я всё собираюсь писать ей письма, но, как ни странно, — он покачал головой, — они все теряются.