ГЛАВА 24

Februa 1786

Был рассвет, когда Хелена добралась до верхних этажей Башни Алхимии. Когда-то это здание было городским особняком семьи Холдфастов, а теперь здесь жили Люк, паладины и несколько алхимиков.

Повернув за угол, она увидела, как дверь впереди распахнулась, и на пороге появился Люк.

— Хел! — его лицо на мгновение осветилось радостью, но тут же померкло. — Что случилось?

Хелена остановилась, ошеломлённая тем, как быстро он всё прочитал по её лицу. Потом заметила, что он смотрит вовсе не в глаза — а на её одежду.

Она опустила взгляд. На ней всё ещё были запёкшиеся пятна крови.

Из комнаты за спиной Люка вышли Сорен и Лила — оба в полном вооружении. Паладины больше не позволяли себе расслабляться: после того, что случилось с Аполло, для Принципата не существовало безопасных мест.

— Это не моя кровь, — сказала Хелена. — Дежурство в госпитале. Только что закончила смену.

— О, ну слава богу, — Люк выдохнул с облегчением, но было видно, что мысли его уже далеко. Он взял её за плечи. — Ты слышала новости?

В его голосе звенела энергия, глаза сияли.

Хелена не помнила, когда в последний раз видела его таким.

— Мы отбили торговый район. А значит, к лету должны выйти к портам!

— Правда? — попыталась она придать голосу бодрости.

Если бы Сорен не упомянул раньше, что битву признали успешной, она бы решила, что ослышалась. Конечно, стратегически это имело значение. Городские сражения — самые трудные: уровни, сектора, зоны — всё переплетено, удары могут прийти с любой стороны. Захватить такой большой район — выдающееся достижение.

Но как можно называть победой бой, в котором погибли столько людей?

И всё же — порты означали еду, ресурсы, лекарства. Всё, чего им не хватало месяцами. Контрабанда из Новиса только чуть смягчала дефицит. Если они получат порты до лета, кризис можно будет переломить.

— У нас теперь есть новый трюк, — сказал Люк снова улыбнувшись . — Знаешь те кусочки лумитиума, которые остаются после сожжения личей и Бессмертных? Если вырвать его, они погибают. И все их некротраллы вместе с ними.

Хелена удивленно посмотрела на него.

— Как вы это поняли?

До сих пор единственным надёжным способом уничтожить Бессмертных было сжечь их настолько быстро и сильно, чтобы они не успели регенерировать. Но горящие мертвецы часто кидались прямо в ряды своих противников. Поэтому у всех было столько ожогов.

— Услышали слух и решили проверить, — усмехнулся Люк. — Лила первой попробовала. — Он кивнул на неё через плечо. — Мы собираемся отпраздновать. Только свои. Переоденься и пойдём с нами?

«Нет» застряло у неё в горле.

Она знала, что должна отказаться. Но ей не хотелось оставаться одной со своими мыслями.

И как же хотелось хоть ненадолго увидеть Люка счастливым.

— Я… — начала она, но заметила, как Сорен, стоявший позади, едва заметно покачал головой.

Слова застряли у нее в горле .

Конечно, она не могла пойти.

Как могла она уже забыть, что только что произошло перед Советом?

Даже если всем приказали об этом молчать — забыть невозможно. Если кто-то увидит её рядом с Люком, начнутся слухи.

— Я не могу, — сказала она.

Лицо Люка помрачнело.

— Всего на чуть-чуть, — сказал он, пытаясь улыбнуться по-старому, как тогда, когда заманивал её бросить книги ради прогулки. — Тебе ведь не нужно долго оставаться .

— Дай ей отдохнуть, Люк, — вмешался Сорен. — Она, наверное, в госпитале провела больше часов, чем мы на поле боя.

Люк не обратил внимания.

— Тогда хотя бы завтрак, — сказал он упрямо. — Ты никогда не приходишь в столовую. Иди умойся, мы подождём.

— Нет. Правда, не могу, — сказала она. — Мне нужно поспать. Может, в другой раз, ладно?

Ее Голос дрогнул.

— Ладно, —его лицо вытянулось . — Если ты действительно не хочешь. — Он шагнул назад и попытался улыбнуться. — Но я запомнил. В следующий раз — без отговорок.

Комната Хелены, обычно аккуратная, выглядела, будто там пронёсся ураган. Лила вернулась с полным размахом, а это означало кучу грязной одежды, огнестойких поддоспехов из амьянта и защитной набивки, сложенных в один угол, в то время как доспехи, оружие, кобуры и ремни были разбросаны по её неубранной кровати, словно она вытащила всё из сундука, одеваясь.

Несмотря на впечатление холодной, зоркой и умелой паладины, за закрытыми дверями Лила была олицетворением хаоса. Вне службы она была нервной, не могла усидеть на месте и никак не могла заниматься тем, что её не интересовало, оставляя вещи повсюду. Неделями после её ухода Хелена находила эти вещи в странных местах. В основном это были защитные набивки , куски кольчуги или мелкие шестерёнки для снаряжения для спуска, которые Хелена надеялась, что не слишком важны.

Хелена устало стояла, глядя на беспорядок, прежде чем вздрогнула, увидев своё отражение в трюмо Лилы.

Она была покрыта засохшей кровью. Хелена не была уверена, удастся ли отбелить её форму. Жаль, что только ткань амьянтоса могла стать белой после огня.

Она заставила себя сесть за трюмо Лилы и снять шпильки с кос перед тем, как раздеться для душа. Амулет с солнечным камнем, спрятанный под формой, был тёплым от тела, когда она сняла его. Она остановилась, держа его в ладони, глотка дернулась, пока она рассматривала золотые солнечные лучи и мерцающую красную сердцевину камня.

Солнцеверт Холдфастов, с семью лучами вместо восьми, символизировал каждую из семи планет, кроме солнца, центра всего.

Илва подарила его ей, когда Хелена вернулась в город и официально дала обеты как целительница.

Церемония была приватной, неформальной, под светом Вечного Пламени, свидетелями были только стюард и Фалкон, потому что Илва не хотела, чтобы Люк знал о том, какие обещания Хелена давала от его имени. Он уже раздражался на традиционные обеты своих паладинов о защите его. Люк не хотел, чтобы кто-либо умирал ради него, и уж точно не давал обещания так, как это делали паладины.

Хелена тоже обещала.

Большинство целителей могли практиковать десятилетиями без последствий, но лечение ран, которые обманывали смерть, имело цену. Это называлось Плата.

Чтобы залечить смертельную рану или оживить мёртвого, требовалась жизненная энергия, капля самой жизни. Чем масштабнее работа, тем выше цена. Исцеление было самым дорогим; поэтому Вера считала его очищающим актом и позволяла практиковать, запрещая все другие формы вивимантии.

Став целителем, Хелена медленно отдавала свою жизнь, словно свеча, сжигаемая с обоих концов. Когда-то, когда именно — она не знала, её резонанс начнёт увядать и гаснуть, и вместе с ним уйдёт и Хелена. Иногда она ощущала это во время исцеления, словно песок в песочных часах, перенаправляемый из её кончиков пальцев к пациентам.

Она никогда не знала, сколько осталось, лишь знала, что тратит это.

После церемонии посвящения, когда Матиас ушёл, Ильва остановила её и надела на шею амулет, заправив его под вырез формы.

— Традиционно целитель носит святой амулет, — сказала Ильва. — Этот герб носят только Холлдфасты и их паладины, но я считаю правильным, чтобы носила его и ты.

Теперь Хелена стояла, глядя на амулет, холодная и пустая внутри. Выступающие лучи солнца впивались в её ладонь, оставляя круг из ямок и угрожая проколоть кожу. Она сжала сильнее, пока они не вдавились глубже, и кровь побежала по золоту.

Хелена проснулась от боли в руках, глубокой, пронизывающей кости, отдающейся от ладоней до кончиков пальцев. Повреждения от повторяющихся нагрузок были обычным явлением у алхимиков. Она начала массировать правую ладонь, пытаясь размять мышцы, морщась от боли. Круг порезов от амулета снова открылся, кровь стекала по запястью. Её следовало залечить — заражение кровью в больнице было серьёзным риском — но вместо этого она лежала, глядя на раны, пока они не перестали сочиться.

Наконец она оделась, заплела волосы и направилась в больницу, только чтобы узнать, что у неё нет дежурств в ближайшие два дня. Эта новость должна была обрадовать, но оставаться наедине с собственными мыслями было последним, чего она хотела.

Хелена нехотя двинулась вперёд, составляя список дел, которые откладывала. Сначала она проверит инвентарь больницы, а затем…

Повернув за угол, она увидела Кроутера, стоящего в коридоре и рассматривающего фреску Ориона Холлдфаста.

Каждый угол Института был красиво оформлен различными формами алхимического искусства, но эта фреска была любимой у Хелены. Она часто оказывалась перед ней после самых тяжёлых смен или когда Люк не возвращался слишком долго.

На большинстве изображений принципатов Холлдфаста прослеживалось некое равнодушие в выражении лиц, вероятно, чтобы придать им величественность и божественность. На этой фреске лицо Ориона излучало нежность, с лёгкой тенью улыбки.

Это делало его похожим на Люка.

Солнечные лучи сияли позади Ориона, образуя нимб, а на его голове была лучистая корона. Его пылающий меч лежал в стороне, всё ещё пронзая череп Некроманта, а в ладонях он держал большой шар ослепительного света.

Каждый раз, стоя перед этой фреской, Хелена думала, что когда-нибудь подобные картины будут и о Люке.

— Понимаю, почему тебе нравится именно эта, — сказал Кроутер, бросив на неё косой взгляд.

Хелена знала о Яне Кроутере совсем немного, хотя он пришёл в преподаватели Института, когда ей было пятнадцать.

Он был студентом на спонсировании, как и она, привезённым в Паладию ребёнком после того, как некромант убил его родителей на далёком северо-востоке континента. Он учился в Институте, вступил в Вечное Пламя и воевал в походах, где и получил ранение. Когда он присоединился к преподавательскому составу, студенты думали, что его взяли, чтобы обучать Люка — пироманты были редкостью, — но у Люка с Кроутером не было никаких общих дел. Меньше чем через год Кроутер снова ушёл, но вернулся сразу после убийства принципата Аполло.

Он обернулся и пристально посмотрел на неё. Его правая рука была плотно притянута ремнями к туловищу. Хотя на левой руке он всё ещё носил воспламеняющие кольца, Хелена никогда не видела, чтобы он ими пользовался.

— В мой кабинет, думаю, — сказал он, указав по коридору в сторону Алхимической Башни.

Хелена промолчала. Они поднялись на лифте на один из преподавательских этажей, и он провёл её к двери со своим именем.

Его ладонь скользнула по металлической панели, дверь щёлкнула и открылась.

Кабинет внутри был явно обжит. Одна стена была завешана картами — не только Паладии, но и соседних стран и других континентов. В углу была втиснута ветхая софа.

Свободного места на полу почти не оставалось.

— Садись, — сказал он, обойдя стол и устраиваясь в кресле. Единственное окно в комнате находилось прямо за его спиной, оставляя его в тени . — Что ты знаешь об истории семьи Ферронов?

Хелена села, глядя на свои колени, а не пытаясь разглядеть выражение Кроутера.

— Только общее, — сказала она. — Это одна из старых гильдейских семей. Их резонанс связан в основном со стальными сплавами. У них железные рудники, а несколько поколений назад они разработали методы промышленного производства стали. Сейчас большая часть инфраструктуры Паладии сделана из Ферроновской стали.

Силуэт Кроутера кивнул.

— Семья Ферронов, возможно, старше самой Паладии. Они были железными алхимиками ещё тогда, когда этот бассейн был пойменной равниной; их ранний резонанс и техники развивались на поиске болотной руды.

Хелена не была уверена, какое это имеет отношение к делу, но, наверное, любая информация о Ферронах была полезной.

— Я был академическим наставником Каина Феррона здесь, в Институте.

Она подняла глаза.

— Вы его знали? Думаете, его предложение работать шпионом — настоящее?

Кроутер вздохнул, упершись пальцами в стол так, что суставы выгнулись.

— Феррон был замечательным лжецом и отстранённым студентом. Думаю, он ненавидел это учреждение. Наши разговоры едва ли были более чем минимально вежливыми.

— Почему?

— Почему? Это же очевидно. Ферроны — амбициозны. Они никогда не скрывали своего раздутого мнения о собственной значимости. Ты видела герб, который они себе купили на свои капиталы?

Хелена попыталась вспомнить.

— Там… ящерица?

— Нет. — Кроутер придвинул к ней листок бумаги.

Хелена взяла его и уставилась. На гербе был дракон, свернувшийся в идеальный круг, длинные клыки вонзались ему в собственный хвост. В правом верхнем секторе над изогнутым телом поднимались когтистые крылья.

— Это уроборос, — сказала она, сомневаясь, что семейный герб может что-то сказать о характере. Кроутер молчал, и она рискнула предположить: — В алхимии Кхема змея-уроборос символизирует бесконечность или возрождение. Возможно, так Ферроны видели своё новое могущество. Хотя у Цетуса он ещё обозначает жадность и самоуничтожение. Может, поэтому они выбрали дракона вместо змеи. Мифическое существо — выбор странный в любом случае.

Она протянула листок обратно.

— Посмотри ещё раз.

Она тяжело вздохнула, не понимая, чего он хочет.

— Прищурься, если нужно.

Она прищурилась, позволяя изображению размыться.

— Ах. — Она почувствовала себя дурой. — Они выбрали дракона, потому что крылья делают его похожим на символ железа.

— Да, — сказал Кроутер. От его снисходительного тона у неё сжалась челюсть. — Это многое говорит о том, как семья видит саму себя. Круг не предполагает иерархии, и всё же в этом гербе именно железо её формирует. — Кроутер постучал пальцами по столу. — Железо никогда не станет благородным металлом, но отрицать уже невозможно, что сталь Ферронов построила Паладию ничуть не меньше, чем золото Холдфастов. Холдфасты правили почти пятьсот небесных лет по божественному праву, но остальной мир догнал нас благодаря технологическим открытиям. Напряжение между старым идеалом и новой реальностью и дало толчок этой войне.

— Что вы имеете в виду?

В тени вспыхнул блеск его глаз.

— Я имею в виду, что время позволило стране начать задаваться вопросом, что такое божественное — и имеет ли это значение. Наш Принципат способен алхимизировать золото и владеть священным пламенем. Два дара исключительной редкости. Когда-то этого было достаточно, чтобы считаться чудом. Но мир изменился, а Принципат — нет. Морроу может поднимать мёртвых и даровать бессмертие. Ферроны нашли способ превращать своё ничтожное железо в бесконечные горы богатства. В таком мире — какое значение имеют огонь или бескрайнее золото?

Хелена была ошеломлена, услышав подобную критику из уст члена Совета.

— Если вы так думаете, почему вы всё ещё здесь?

— Потому что я желаю, чтобы каждый некромант был стёрт с лица этой земли. В этом смысл Вечного Пламени и причина существования короны Принципата. Я скорее превращу этот город в пепел, чем позволю некромантам использовать его как свою крепость, — сказал Кроутер ,оскалившись. — Пока Вечное Пламя верно своей цели — избавить мир от некромантов, я буду верен ему.

Его слова были леденящими.

— Тогда принятие предложения Феррона — это компромисс: работать с одним некромантом, чтобы остановить других.

— А ещё потому, что сейчас у нас нет других вариантов, — сказал Кроутер,махнув рукой .

Хелена воздержалась от упоминания своей альтернативы.

— Но я хочу понимать, что в этой сделке есть хоть какая-то реальная цель. Я единственный целитель в Сопротивлении, и если Феррон… — Она не смогла заставить себя озвучить, на что Феррон мог сделать . — Судя по всему, что вы сказали, у Феррона нет причин помогать Вечному Пламени. Я не понимаю, почему стоит ему доверять.

Кроутер только фыркнул.

— Уверен, Ильва уже наполнила твою голову красивыми историями о твоей незаменимости, но тебя легко заменить. У нас уже есть несколько кандидатов.

Комната на мгновение расплылась, и Хелена почувствовала, будто её ударили в живот.

Лицо Кроутера было различимо настолько, что она увидела, как его щёки растянулись в улыбке.

— А что касается того, почему я верю в искренность предложения Каина… Именно потому, что он не лоялен и ему плевать на наше дело, я считаю его намерения настоящими. Ферроны провели последнее столетие, выкапывая свою родословную и убеждая себя в каком-то вымышленном праве на власть, которое Холдфасты у них “отобрали”. Они не искали, кому бы послужить, когда появился Морроу; они решили, что он — средство для достижения их целей, чужак с ресурсами, способный бросить вызов Принципату и подорвать его. Но теперь у Морроу слишком большое преимущество. Феррон делает ставку на то, что сможет саботировать Бессмертных, помогая нам до тех пор, пока силы не сравняются.

— Потому что если Бессмертные и Вечное Пламя уничтожат друг друга, тогда…

— Кто лучше подойдёт для правления на пепелище, чем семья, чья сталь может отстроить этот город заново?

Хелена выпрямилась, начиная понимать стратегию.

— То есть он нас предаст — но не раньше, чем мы станем угрозой для Бессмертных .

— Да.

Она медленно кивнула, игнорируя тошнотворный узел в животе.

— Он никогда не будет лоялен, но, полагаю, он станет отличным шпионом хотя бы из-за своего тщеславия. Он уже сделал для нас за один день больше, чем Сопротивление — за последний год.

— Что вы имеете в виду?

Кроутер щёлкнул двумя пальцами — такими длинными, что напомнили Хелене пауков-сенокосцев.

— Когда он сделал своё предложение и озвучил условия, в доказательство своей… искренности он рассказал нам, как убить личей и Бессмертных без огня.

— Люмитий, — сказала Хелена, вспомнив слова Люка , ту “слуховую” утечку, что они обсуждали.

— Да. Уязвимость “талисманов”, как он их называет, — это образец той информации, которую он может предоставить. Это будет очень выгодное сотрудничество в ближайшее время.

А когда этого не произойдет? Что будет с ней потом?

— Однако… Меня крошки от Феррона не интересуют. Мы этим воспользуемся.

Хелена наклонилась вперёд.

— Как?

Кроутер поднял брови, странная улыбка скользнула по его губам.

— Потому что он ошибся, когда попросил именно тебя.

Сердце Хелены екнуло.

— Он хотел, чтобы мы поверили, будто причина его шпионажа — его мать. Когда я не дал ему проскочить с этой ложью, ему пришлось импровизировать, и он выдумал оправдание, будто хочет тебя. Довольно серьёзная ошибка, как по мне.

Её рука сжалась, и она почувствовала, как проколы в ладони снова кровоточат, липнут к внутренней стороне перчатки.

— Почему?

Кроутер наклонился вперёд, и его тонкие черты выступили из тени.

— Странный запрос, не находишь? Почему Каин Феррон, наследник железной гильдии, хочет Хелену Марино?

Она покачала головой.

— Он мог попросить что угодно — ссылаться на кризис совести, требовать горы золота, — но вместо этого он хочет… тебя? Нелогичный выбор. — Кроутер задумчиво постучал пальцами. — Признак подсознательной одержимости, пожалуй.

Он оценивающе скользнул по ней взглядом.

— А одержимость — это слабость. А слабость — это наша возможность. Как мы и договорились: ты будешь ходить к Феррону дважды в неделю и приносить мне его послания. И во время этих визитов ты будешь делать всё, что он пожелает.

— Я знаю.

— Ты также будешь изучать его. Твоя задача — замечать всё. Вычислять его слабости, тайные желания. Заставь его думать, что власть вся у него, и постепенно сделать так, чтобы он начал жаждать того, чего не может потребовать. Как бы там ни возник его интерес — ты должна превратить его в одержимость, которая его поглотит.

Она смотрела на него ошеломлённо.

— Я понятия не имею, как это сделать.

— Что ж, к счастью, у тебя есть преимущество.

Хелена растерянно посмотрела на него.

— Феррон ушёл ещё до того, как твою вивимантию обнаружили. Он не знает, кто ты. С твоими способностями ты можешь заставить его чувствовать что угодно. Порабощай его.

Хелена застыла.

— Я никогда не использовала свою вивимантию для…

— Но ты можешь, верно? — его лицо заострилось, тёмные глаза сузились. Это был смысл разговора , цель, к которой он вел ее все это время . — Твоя задача, Марино, — любыми средствами поставить Феррона на колени. Ты будешь использовать свои проклятые способности, чтобы он забыл, что когда-либо хотел что-либо, кроме тебя.

Её горло сжалось, лицо вспыхнуло.

— Я не думаю, что это вообще возможно…

— Тогда сделай так, чтобы стало возможно. Или ты всего лишь послушный ягнёнок, каким тебя считает Илва?

Хелена вздрогнула.

— Если ты хочешь быть только жертвой — пожалуйста, уходи. Или же можешь действовать по-моему: тогда Каин Феррон не станет твоим хозяином, он станет твоей целью, и твоя работа будет заключаться в том, чтобы выудить из него как можно больше информации, пока мы не перестанем в нём нуждаться. — Он тонко улыбнулся. — Выбор за тобой.

КОГДА КРОУТЕР НАКОНЕЦ РАЗРЕШИЛ ЕЙ уйти, Хелена чувствовала себя выжатой так же, как после очередной трёхдневной смены в госпитале. Он сказал, что «передаст ей весточку», когда будут назначены дата и место первой встречи, а до тех пор она должна вести себя как обычно.

Она отправилась в библиотечные архивы и нашла старые выпуски газет, которые печатали после убийства Принципата Аполло. Там была фотография Феррона. Его ученический портрет, сделанный всего за неделю до того.

Она смотрела на мальчика на чёрно-белом снимке.

Он был в своей ученической форме — с белым жёстким воротником, что держал подбородок поднятым, и с булавами гильдий на лацкане: железо и сталь. Студенты гильдий носили только свои металлы, тогда как Хелене приходилось таскать через плечо ленту со значками всех металлов, в которых она считалась компетентной — будто она и так недостаточно выделялась.

У него были тёмные волосы, но светлая северная кожа и глаза, а выражение напряжённое, с едва заметной высокомерной дерзостью, будто он заранее знал, для чего этот снимок потом используют.

Она изучала его, запоминая каждую деталь, пытаясь представить, каким он стал теперь, спустя более чем пять лет.

Когда газеты закончились, она взяла несколько медицинских учебников, а также труды и теории о человеческом поведении и разуме.

Она не нашла ни одной причины, по которой не смогла бы эмоционально и физически подчинить его с помощью вивимантии так, как хотел Кроутер. Но это ещё не значило, что это осуществимо. Только теоретически возможно.

Ничего чересчур явного — лишь небольшие изменения сердечного ритма, стимуляция определённых гормонов и реакций на раздражители, пока не сформируется закреплённый физиологический отклик. Вивимантия здесь была бы просто коротким путём, аналогом старых поведенческих экспериментов.

Хелена знала по годам исцеления, что большинство людей не чувствуют, когда резонанс воздействует на них, если манипуляция не слишком груба. Именно поэтому люди так боялись вивимантов: возможность, что что-то может быть сделано без их ведома.

Но если Феррон хоть что-то заподозрит — он убьёт её в тот же миг.

А значит, всё должно быть постепенно. Ей придётся узнать Феррона до мельчайших деталей, улавливать малейшие изменения его тела и эмоций. Вызванные ею чувства должны казаться естественными. Накопленными, как яд, пока будет уже слишком поздно искать противоядие.