ГЛАВА 23

Februa 1786

Челюсть Хелены была сжата, зубы скрежетали, а пальцы извивались в воздухе, тянулись, дергались за слабую связь, которая вот-вот могла распасться.

Правую руку сводило судорогой, острая боль пронзала сухожилия до локтя, но если она прервёт контакт, даст руке хоть мгновение отдыха, её пациент умрёт.

— Давай, — выдохнула она сквозь зубы, пока пальцы вращались в воздухе, отказываясь сдаваться. — Где же ты?

Как будто сама необходимость озвучить отчаяние помогла ей, она нашла его: внутреннее кровотечение там, где скапливалось давление.

— Ловлю, ловлю, — с лёгким вздохом облегчения прошептала Хелена, пальцы ускорились, манипулируя тканью, восстанавливая артерию, отводя кровь, чтобы сосредоточиться на главной задаче: грудной клетке, разорванной пополам.

Она одновременно трансмутировала регенеративную ткань лёгких одной рукой и поддерживала сердцебиение другой, когда поняла, что есть и другие повреждения. Теперь же её резонанс больше не кричал о неизбежной смерти.

Она позволила себе мгновение, чтобы размять правую руку, затем аккуратно вернула раздробленные кости на новые лёгкие, сшивая места переломов, восстанавливая утраченное. Она вернула на место израненную кожу, восстанавливая её насколько могла. Наконец, положила обе руки на восстановленную грудь, подняла её, заставив подняться для вдоха, и сама выдохнула.

Ещё предстояли недели восстановления, как минимум месяц реабилитации в Солис Сплендор. Лёгочная ткань была новой и хрупкой, восстановленные кости — ломкими, но он выживет, чтобы сражаться ещё.

Она позволила себе взглянуть на лицо, теперь, когда знала, что он не умрёт, проверила капельницу и снова жестом передала управление медикам.

Он был молод. Она знала так много лиц, но этого никогда не видела раньше. Новый рекрут, или, может быть, только достигший совершеннолетия. Нет, ему не могло быть столько лет. Он выглядел едва ли на четырнадцать .

Но у неё не было времени на размышления. Нужно было вымыть руки, обработать их антисептиком и перейти к следующей койке с ленточкой, обозначавшей необходимость вмешательства.

Не смотри на лицо, напомнила она себе, пока медики и сестры расходились, освобождая пространство.

Она больше не знала, сколько уже шла смена. День или два? Сложно сказать.

Сначала это были в основном боевые ранения: порезы и рваные раны, колотые раны, переломы. Потом пошли ожоги, обожжённые конечности, обугленные лёгкие, кожа, как угольная корка, трещащая и сочащая кровь.

В больнице пахло жареным мясом, кровью, зловонием кишечных ран и маслом лаванды, которым дезинфицировали.

Раньше Хелена любила запах лаванды.

С последним пациентом она потерпела поражение. Органы отказали быстрее, чем Хелена смогла их восстановить. Она была настолько уставшая, что руки дрожали неконтролируемо при каждом движении резонанса. Она была не достаточно быстра .

Резонанс отозвался в ней , импульс энергии, словно удар прямо в грудь. Призрачный холод пронзил ее и рассеялся.

Ушел.

Хелена обмякла, дыша неровно, с желанием закричать. Ещё минуту — и она могла бы…

Она поднялась, руки дрожали, когда она отступала назад, не успев остановиться, и посмотрела на лицо.

Тело было настолько обожжено, что нельзя было понять, мальчик это или девочка. Оно было ужасающе маленьким. Она осмотрелась, ища другую ленточку, но не нашла ни одной.

Она шла скованно к ближайшей стене, колени подкашивались. Во рту пересохло, руки тряслись, когда санитарка остановилась и протянула ей стакан воды.

Она была одной из молодых — с ярко-голубыми глазами. Новенькая, ещё с горящим желанием работать.

Хелена сжала стакан в руках, тупо глядя на палату для раненых, на ряды кроватей и груды пропитанных кровью одежды, бинтов и простыней на полу. Она ощущала ту же кровь на лице и волосах. Только руки оставались почти чистыми. Единственное, что она хоть как-то вымыла за целый день.

Она приложила руку к груди, находя амулет из солнечного камня под своей грязной формой. Ткань была настолько жесткой от крови, что почти треснула, когда она сжала амулет, пытаясь собраться.

— Ты уже должна была уйти на перерыв несколько часов назад.

Она подняла глаза и увидела Матрону Пейс рядом, вытирающую лоб почти чистой тряпкой, в другой руке у неё была сколотая чашка.

Фартук матроны был запятнан кровью так же, как у Хелены, а красноватые пряди седеющих волос прилипали к её распухшему, раскрасневшемуся лицу.

— И тебя я не видела на перерыве. — Даже голос Хелены дрожал от усталости.

Пейс работала в медицине дольше, чем существовал Центральный госпиталь Паладии. Хелена слышала, что раньше она была акушеркой, ещё до введения национальных законов о медицинской лицензии. Женщинам требовалась сертификация алхимика, а Пейс алхимиком не была, поэтому стала медсестрой.

Хелена села, суставы рук болели от постоянного повторяющегося напряжения. Внутри груди тянулось чувство, словно верёвка натянута до предела. Она боялась даже мысли о том, что ей придётся снова почувствовать ноги.

— Иди отдохни, — сказала Матрона Пейс.

Хелена покачала головой, глаза её были прикованы к двери, через которую могли привезти новых раненых. — Я должна остаться на случай экстренного вызова. Маер ещё в операционной?

Маер был одним из самых искусных хирургов-алхимиков , когда-либо созданных Паладией. Он покинул госпиталь в Новисе, чтобы присоединиться к Сопротивлению и поддерживать работу их больницы после того, как Бессмертные уничтожили все полевые госпитали и клиники.

Маер был гениальным хирургом и трудягой, но легко раздражался и не любил женщин. Невесело, когда госпиталь военного времени в основном содержался и управлялся женщинами. Он держался обособленно, с несколькими мужчинами-ассистентами, которых привёз с собой, оставляя руководство госпиталем и любые взаимодействия с медсестрами, санитарками и помощниками Пейс.

— Марино, здесь достаточно опытных медиков. Ты работала дольше, чем следовало бы. Иди отдохни.

Хелена наблюдала, как проезжает носилки, накрытые простыней, уже направляясь к крематорию. — Я не хочу сейчас спать. Мне просто приснится , что я здесь.

Пейс вздохнула. — Не знаю, стоило ли тебе это говорить, но идёт заседание. Совет запросил отчёт из госпиталя. Если хочешь, можешь пойти.

Усталость притупила ум Хелены почти до полной неясности, но мысль о том, что придётся отчитываться в военном зале, оставляла её оцепеневшей.

Она ненавидела этот зал, где всё сводилось к цифрам и зонам интереса. Там мёртвые существовали лишь в виде чисел.

— У нас уже есть цифры? — спросила она.

— Пока только предварительные, — сказала Пейс, поднимая папку и протягивая её.

ЗАСЕДАНИЕ УЖЕ ШЛО, когда Хелена вошла в военный зал. Штаб Сопротивления располагался в здании, которое когда-то было Институтом алхимии и науки Холдфастов. Военный зал раньше служил заседательным помещением факультета; теперь это была аудитория. На всю стену тянулась многоярусная карта всего города-государства, двух главных островов и материка у подножия гор, с отмеченными уровнями и водными районами.

Большинство зон были окрашены в чёрный или красный — прилив крови, подступающий к синей области, сосредоточенной в верхней части Восточного острова. Среди синей массы выделялась золотая точка — сам Институт.

Совет Пятерых сидел на возвышении за длинным мраморным столом. Два кресла были пусты. Слева сидел Фалькон Матиас, а рядом с ним — Стюард Илва Холдфаст, тощая, седеющая женщина с большой солнечной вставкой на груди.

Почетное место в центре оставалось пустым. Прошли недели с тех пор, как Хелена в последний раз видела Люка. Он всё ещё сражался?

Четвёртое место тоже было пусто; его владелец стоял рядом с картой, держа в руках длинный жезл. Генерал Алторн касался участков карты своим жезлом, и зоны, которые были чёрными, становились красными, обозначая активные участки боя.

Слева на возвышении сидел Ян Кроутер, его глаза сканировали зал, наблюдая за присутствующими, а не за Алторном.

Все остальные сидели на стульях, расставленных рядами посередине , образуя проход . Хелена держалась позади. Все присутствующие были чистыми, а сама Хелена была покрыта кровью и другими жидкостями.

— Если мы продолжим наступление в верхнем торговом районе, мы сможем использовать наше преимущество… — говорил Алторн, указывая на ряд зданий возле портов.

— Стоп, Алторн, — вмешалась Илва. — У нас наконец есть отчёт из госпиталя.

Все обратили внимание на Хелену, приподняв брови при виде неё. Ей следовало бы привести себя в порядок перед приходом, но путь сюда казался таким срочным.

— Марино, слово предоставляется вам.

Хелена проглотила комок в горле и опустила взгляд на папку в руках, грудь сжалась, когда она направилась к центру зала, где на полу был большой мозаичный солнечный знак с расходящимися лучами. Именно здесь должны были стоять выступающие.

— Это только предварительные оценки, — сказала она, голос еле доносился, но всё же звучал; место, где она стояла, было устроено так, чтобы любой звук усиливался за счёт ступенчатого потолка.

— Предварительные оценки подойдут, — сказала Илва.

Хелена раскрыла папку. Цифры казались такими непостижимыми, что угрожали растянуться и исказиться, пока она зачитывала их. Примерное число жертв, число тех, кто был выведен из боя навсегда, число тех, кто может восстановиться и вернуться на фронт. Все цифры, кроме последней, были слишком велики.

Доклад встретили долгой тишиной.

Алторн прочистил горло. — Вы бы сказали, что эти оценки в окончательном отчёте, скорее всего, вырастут или снизятся? — спросил он.

— Вырастут, — ответила она монотонно. — Госпиталь перешёл к процедурам сортировки по протоколу и приоритетно лечил тех, у кого были наилучшие шансы выжить, но предварительные отчёты обычно занижают цифры.

Раздались встревоженные пересуды.

— Спасибо, Марино, — сказала Илва, в голосе которой слышалось напряжение, и кивнула в сторону карты. — Олторн, продолжайте.

— Подождите, — сказала Хелена. Сердце колотилось, ей пришлось заставить себя поднять глаза от цифр и уставиться в пустое кресло, где должен был сидеть Люк. — Я неделю назад подала предложение в Совет вместе с отчётом по инвентарю госпиталя, и ещё раньше. Мне так и не ответили.

Наступила напряжённая пауза. Она рванулась дальше.

— Я знаю, — начала она, — это тяжело обсуждать, но я считаю, что нам стоит предложить бойцам Сопротивления возможность пожертвовать свои тела на благо дела, если они погибнут в бою. Вместо кремации мы могли бы… — она замялась на мгновение, понимая, что уже не сможет ничего взять обратно, — …реанимировать их и использовать в качестве пехоты, чтобы защитить живых бойцов. Это делалось бы только по их письменному согласию.

— Категорически нет! — перебила её Илва.

— Это измена! — донёсся ещё один голос.

Хелена подняла голову и встретилась глазами с Фалконом Матиасом; он смотрел на неё в ярости, лицо его побледнело.

— Вы стоите перед нами и предлагаете осквернить естественный порядок. Именно поэтому вивимантам никогда нельзя доверять — ни на мгновение. Они порочны от своего зачатия! Именно поэтому эта страна и сейчас на войне. Мгновение снисхождения — и их испорченная натура начнёт распространять своё заражение, — сказал он, повернувшись к членам Совета и кивнув им. — Мне стыдно, что такое отступничество мог произнести мой воспитанник. Прошу у Совета прощения. С ней поступят надлежащим образом — закуют в цепи и лишат всего—

— Мы воюем с мёртвыми и Бессмертными, — сказала Хелена. Она знала, что её не послушают, но уж к этому моменту, должно быть, они понимали: Вечное Пламя не сможет выиграть, если всё останется по-прежнему. — Это не делалось бы с теми, кто не дал согласия при жизни. Наши солдаты готовы умереть за дело; почему бы хотя бы не дать им выбор продолжать сражаться и пощадить живых?

— Что ты знаешь о бое?

Раздался вопрос позади неё. Она обернулась, но людей, уставившихся на неё, их было так много, что она не сумела угадать, кто произнёс реплику.

— Ваше предложение нарушает всё, за что Вечное Пламя боролось с момента своего основания, — холодно сказала Илва. — Вы предлагаете нам мыслить о проклятии душ наших солдат? Вы давали клятвы, Марино. Я ошиблась в вас? Ваши способности заставили вас забыть, что такое человечность?

— Нет! — воскликнула Елена, голос её дрогнул от отчаяния. Папка в руках сминалась, пока она сжимала её до боли. — Я верна делу. Мои обеты — защищать жизнь и бороться с некромантией любой ценой. Всё это — во имя той же цели. Я бы отдала свою душу за Вечное Пламя. Возможно, есть и другие, кто согласился бы. Разве мы не можем хотя бы спросить?

Фалкон Матиас вскочил. Маленький, жилистый человек, он выглядел так, будто готов был броситься через кафедру и задушить её.

— Орден Вечного Пламени, основанный самим Орионом Холдфастом, был создан на принципах Сола — естественного цикла жизни и смерти! — воскликнул он. — Именно за свою доблесть и готовность отдать жизнь он был благословлён небесами и стал победителем. Любое применение некромантии — это нарушение цикла! Твои мысли и слова — позор для Вечного Пламени и для самой истории!

— Кого мы сейчас спасаем? — Хелена повысила голос. — Сколько ещё мы можем терять, прежде чем —

Раздался резкий хлопок ладони о мрамор стола, и потолок над головами внезапно перестроился. Слова Хелены захлебнулись в гробовой тишине.

Ян Кроутер опустил руку, глаза его сузились, в них читалось холодное внимание.

— Марино, ваш голос более не признаётся этим собранием, — сказала Илва после короткой паузы, её голос звучал ровно и холодно. — Однако совершенно очевидно, что вы… взволнованы. Поскольку вы явно не в здравом уме, мы не станем лишать вас сана за это. — Она бросила острый взгляд на Матиаса, который уже открыл рот, чтобы возразить. — В благодарность за ваши годы службы этот инцидент будет исключён из протокола. — Она закрыла глаза, будто в краткой молитве. — Хвала Солнцу, что Принципат Люсьен не присутствовал при этом отступлении от веры. Передайте старшей сестре Пейс, что впредь она будет подавать все отчёты из госпиталя. Вы свободны.

Не удостоив Хелену больше ни взглядом, Илва вновь повернулась к карте, положив руку на плечо Матиаса, чтобы его успокоить.

— Продолжим. Алторн, вы можете говорить.

Голос Алторна звучал для Хелены глухим, далёким гулом, пока она, не чувствуя под собой ног, выходила из зала военного совета.

Стоя в коридоре снаружи, Хелена опустила взгляд на себя.

Кроме чистых перчаток, которые она надела, выходя из госпиталя, всё остальное на ней было в крови.

Папка выскользнула из её пальцев и упала на пол. Она прижала руки ко рту, чтобы не застонать, когда грудь начала судорожно вздыматься.

Тяжёлая рука легла ей на плечо.

— Не здесь. Святое пламя, ну и дура же ты,

Её повели по коридору, в соседний проход, и там отпустили. Хелена осела у стены, сползла на пол, уткнулась лбом в колени и рыдала, пока голова не опустела.

Она взглянула на Сорена. Он стоял в шаге от неё, прислонившись к стене, наблюдая своими глубоко посаженными глазами.

Если он здесь, значит, Люк тоже вернулся. Наверняка рухнул от усталости, раз собрание прошло без него.

Сорен покачал головой.

— Надо было поплакать до того, как пошла на доклад. Разве что ты рассчитывала, что Ильва простит тебя по причине временного помешательства.

— Заткнись, — прошептала она, съёжившись, чувствуя, как снова подступают рыдания.

— Могла хотя бы умыться, если хотела, чтобы тебя всерьёз восприняли.

— Заткнись, — повторила она.

— Ты ведь знала, что это не сработает, — сказал он, скрестив руки. — Не могла не знать. Они никогда, ни за что, ни через миллион лет не одобрят использование некромантии на наших солдатах. Или на ком-то ещё, прежде чем у тебя появятся другие идеи.

Она прижала колени к груди.

— Ты понятия не имеешь, каково это — в госпитале.

— Нет, не имею, — ровно ответил Сорен. — Как и никто из тех, кто сидит там, в зале. Так почему ты решила, что крики, да ещё в таком виде, изменят их мнение?

Она была слишком вымотана, чтобы спорить.

— Знаешь, в чём твоя проблема?

Хелена промолчала. Он всё равно скажет — он всегда говорил, что думает. В нём были все острые грани и осторожность, которых не хватало Люку.

— У тебя нет веры в богов.

— Есть, — поспешно ответила она.

— Нет. Ты думаешь, что веришь, потому что считаешь, что они, наверное, существуют. Но это не вера. Ты им не доверяешь.

— А с чего бы? Они ничего не сделали, чтобы заслужить доверие, — голос дрогнул. — Я пробовала всё, Сорен. Пыталась верить, но этого никогда не хватает. И даже если бы я по-настоящему верила… если ценой спасения тебя, всех — была бы моя душа… — она захлебнулась, — это не цена. Это сделка.

Он присел перед ней на корточки, чтобы их лица оказались почти на одном уровне.

— Это всё равно неважно. Они никогда не согласятся. Никто не согласится. Ты только себя ранишь.

Хелена опустила взгляд.

— Значит, мы проиграем, — глухо сказала она. — А я снова и снова буду собирать тебя по кускам, пока однажды не придётся смотреть, как ты умираешь. И всё равно мы не победим.

Сорен тяжело выдохнул.

— Не знаю, сказал ли тебе кто-то, но эта битва для нас — победа.

Она не почувствовала ничего. Пустота.

— Победа или поражение — я вижу только цену.

— Просто подумал, что тебе стоит знать. Люк считает, что это знак — будто дела наконец пошли на лад.

У Хелены словно сжалось сердце.

— Не отбирай у него это. Пожалуйста.

Она молча кивнула. Сорен положил руку ей на плечо. Похоже, он хотел сказать что-то ещё, но лишь поднялся.

— Мы здесь на несколько дней. Уверен, ещё увидимся. А ты — умойся и поспи. Тебе это нужно.

Он ушёл.

Хелена осталась сидеть, прижавшись к стене, раздавленная отчаянием, слишком измождённая, чтобы пошевелиться.

— Марино.

Холодный голос выдернул Хелену из сна.

Она резко открыла глаза — перед ней стояла Ильва Холдфаст, обе руки спокойно опирались на набалдашник трости. Хелена всё ещё сидела, скорчившись у стены, там, где её оставил Сорен.

— Поговорим наедине, — сказала Ильва ровным, безэмоциональным тоном.

У Хелены внутри всё сжалось. Она с трудом поднялась на ноги.

Они поднялись на этаж выше — в кабинет Ильвы. Та вынула из кармана маленький ключ и отперла дверь.

Хелена всегда восхищалась тем, что Ильва никогда не пыталась скрывать отсутствие резонанса — не притворялась, не извинялась. Хотя у большинства людей не было заметных проявлений резонанса, в среде алхимиков его отсутствие всегда воспринималось почти как уродство. Гильдейские семьи ставили на него всё — и судьбу, и состояние, — ведь от силы крови зависело их будущее. Ребёнок без дара считался дурным знаком, слабым звеном рода.

Но Ильву Холдфаст никогда не прятали. Вера издавна учила: резонанс — не знак превосходства, а лишь проявление воли Сола.

Семья Холдфаст дала Ильве те же возможности, что и любому другому её члену. Она была одной из первых женщин, допущенных к изучению наук, прежде чем поняла, что её путь — иной. И первой женщиной, не являвшейся алхимиком, вступившей в Орден Вечного Пламени, когда её брат Хелиус (Helios на англ) , дед Люка, стал Принципатом.

Теперь Ильва была последней из рода, кто остался у Люка, — его управляющей, доверенным лицом, его голосом в Совете, когда он отсутствовал.

Хелена вошла в кабинет — и застыла.

В одном из двух кресел перед столом сидел Ян Краутер.

Худой, вытянутый человек, одет просто; пепельно-русые волосы зачёсаны назад. Краснопламенный пироман (на англ. pyromancer) , он когда-то воевал в крестовых походах Вечного Пламени против некромантии, пока его правая рука не была парализована.

На общих заседаниях он почти не говорил — занимался вопросами логистики, снабжения, пайками, распределением и назначением мирных жителей . Хелена не понимала, зачем он здесь; если её собирались отчитывать, логичнее было бы увидеть Фалькона Матиаса.

— Садись, — сказала Ильва, устраиваясь за столом, заваленным папками.

Хелена опустилась в кресло рядом с Краутером. Она едва держалась прямо от усталости.

— Похоже, мне не суждено когда-либо вести с тобой простой разговор, — произнесла Ильва.

Хелена промолчала. Повисла долгая пауза — словно, Ильва раздумывала с чего начать.

— Мы проигрываем войну, — наконец сказала она.

Хелена моргнула, будто мир внезапно обострился, стал резче. Её взгляд метнулся от Ильвы к Краутеру — оба молчали, наблюдая за её реакцией.

Она не знала, что ответить. Большинство считало, что победа Сопротивления — лишь вопрос времени. Вечное Пламя всегда побеждало. В битве добра и зла добро неизбежно восторжествует.

— Я знаю, — наконец сказала Хелена.

Ильва слегка кивнула, её взгляд стал прозрачным, пронизывающим.

— Люк — исключителен. Лучший из всех Холдфастов, как я всегда говорила. Когда проживёшь столько, сколько я, понимаешь, как редко бывает, чтобы кто-то с такой способностью к величию был по-настоящему добрым, но Люк - один из таких немногих. Это невероятно тяжело - пытаться защитить такого человека.

Она на миг закрыла глаза — все её годы проступили в складках лица.

— Я никогда не думала, что стану управляющей Принципата. Часто ловлю себя на мысли: как бы поступил Аполло? Или мой брат, или отец? Но это бесполезно — ни один из них не был похож на Люка. Он слишком искренен. Это больно.

Ильва прижала ладонь к груди и взглянула прямо на Хелену.

— Я благодарна хотя бы за то, что ты не озвучила своё предложение в его присутствии.

Хелена сжала губы. Она понимала: благодарность Ильвы была не из-за того, что Хелена могла бы ранить Люка, а из-за того, что он мог бы согласиться с ней. Потому что он верил ей. Потому что ценил её мнение — даже когда оно противоречило его собственному.

Но если бы она сказала это при Люке — и он бы её выслушал, — все остальные увидели бы в ней змею, шепчущую ему яд на ухо, развращающую их золотого наследника.

— Я остаюсь при своих словах, — сказала Хелена.

Краутер шумно выдохнул — почти шипя, — и пальцы на его руке нервно дёрнулись. Взгляд Хелены зацепился за зажигательные кольца, украшавшие его пальцы.

— Ты же понимаешь, что это невозможно, — сказала Ильва.

Хелена пожала плечами.

— Даже если мы проигрываем?

— Даже тогда, — отрезал Краутер, впервые заговорив — сквозь стиснутые зубы.

— Я знаю, ты хочешь помочь, — сказала Ильва. — Но мы сражаемся не только за себя. Мы боремся за душу Паладии. Как Принципат, Люк не может позволить себе предать принципы своих предков. — Она опустила взгляд на сложенные перед собой руки. — Но страна истощена этой войной. Моральное отвращение к некромантии притупилось. Всё больше людей в городе думают, как ты: что лучше, если сражаться будут мертвецы, а не их сыновья. Бессмертные не требуют пищи, солдат и жертв, и это позволило их Гильдии узаконить себя, заявив, будто именно они — на стороне народа.

— И что же нам делать? — спросила Хелена.

Ильва сжала губы, глубоко вдохнула.

— Ты помнишь Каина Феррона?

Хелена коротко усмехнулась, не веря ушам.

Каина Феррона помнили все.

Он убил отца Люка — вырвал ему сердце у подножия Башни Алхимии.

Феррону тогда было шестнадцать. Просто ещё один ученик. Без всякого предупреждения он совершил худшее преступление в истории Паладии.

Его никогда не арестовали, не осудили — хоть свидетелей было множество, и все указали именно на него. Он исчез.

Позже появлялись редкие донесения, что, возможно, он теперь среди Бессмертных, но достоверных сведений не было.

— Да, помню Феррона, — сказала Хелена, осознав, что Ильва ждёт ответа.

— Каин Феррон предложил стать шпионом Сопротивления, — произнёс Краутер.

Хелена резко повернула голову.

— Что?

Верхняя губа Краутера изогнулась: — Он утверждает, что делает это, чтобы отомстить за мать. Странный мотив, учитывая, что Энид Феррон умерла мирно в своём городском доме всего год назад. Когда ему это напомнили, он признал, что у него есть… несколько условий за предоставленные услуги.

Хелена посмотрела на него выжидающе , но ответила Ильва:

— Он требует полного помилования за все свои военные действия.

Это звучало ожидаемо, хотя и абсолютно невозможно. Люк никогда не простил бы убийцу своего отца.

Но в голосе Ильвы было что-то ещё. Хелене стало ясно: прошение о помиловании — не единственное условие.

— И…? — спросила она.

— Он хочет тебя, Марино, — сказал Краутер. — Сейчас и после войны.

Он произнёс это буднично, почти небрежно, но губы Ильвы побелели.

Хелена переводила взгляд с одного на другого, уверенная , что она что-то не так поняла, но вокруг было тихо .

— Его сведения могут быть неоценимы, — сказала Ильва, не встречаясь взглядом с Хеленой.

Хелена медленно покачала головой — ей нужно было остановить этот разговор, хотя бы на миг.

Краутер и Ильва сидели на расстоянии друг от друга, и приходилось переводить взгляд то на одного, то на другую. Ильва не смотрела на неё, а Краутер наблюдал с хищным любопытством.

Голос Хелены дважды сорвался, прежде чем она смогла заговорить:

— Но… почему он… Я не думаю, что Феррон вообще знает, кто я.

Краутер медленно моргнул — змеиным, безэмоциональным движением.

— Вы ведь соревновались, не так ли?

— Н-ну… формально, да. Но только по результатам национального экзамена. Мы никогда… не разговаривали. Он был из гильдии, а ты знаешь, какие они… а я была… — я была...

Только теперь, через тридцать шесть часов без сна, до неё дошло: Ильва позвала её сюда не для выговора.

Она снова посмотрела на них.

— Вы просите меня …?

— Нам нужны эти сведения, — сказал Краутер. — У нас есть шпионы, но ни один не располагает тем уровнем доступа, что может предложить Феррон. Мы тратим месяцы, чтобы собрать то, что он может дать напрямую. — Он чуть склонил голову, глядя на неё сбоку. — Учитывая твою сегодняшнюю пылкую речь о том, что Сопротивление должно сделать всё необходимое, невзирая на цену… — Он улыбнулся. — Мы подумали, что ты можешь быть заинтересована.

У Хелены пересохло во рту. Она с трудом сглотнула, слова застревали в горле.

— Мы не будем тебя заставлять, — быстро сказала Ильва. — Только если ты сама согласишься. Можешь сказать «нет».

— Да, — сказал Краутер со своей тонкой, пустой улыбкой. — Феррон был весьма точен в этом требовании: ты должна быть согласна.

Это должно было быть испытанием. Так не бывает. Не после всего.

Ильва не продала бы её.

— У тебя есть день, чтобы подумать, — сказала Ильва.

— Но ответ сейчас был бы предпочтителен — для всех сторон, — заметил Краутер с нажимом.

Пальцы Ильвы сжались в кулак.

— Ей нужно время, чтобы подумать , Ян.

Эти слова сделали всё реальным.

Ильва ни разу не дала Хелене времени обдумать ни одно из необратимых решений, которые ей предлагали принять. Хелена почти чувствовала теперь почти невидимый шрам от разреза чуть ниже пупка. Ильва, всегда спокойная и всегда делавшая то, что считала лучшим для Люка, независимо от цены, наконец нашла выбор, с которым боролась даже её совесть.

Это не испытание.

— Мне не нужно время на раздумья , — сказала Хелена. — Вы сами сказали, что мы проигрываем. Если это единственный способ — я согласна.

Пока она говорила, кровь отхлынула от лица, голова закружилась, тело будто стало невесомым.

Ильва посмотрела на неё, потом на Краутера — и резко кивнула.

— Хорошо.

В какой-то момент разговора пальцы Хелены онемели. Она сглотнула, пытаясь говорить снова:

— Как вы объясните… когда я исчезну?

Ильва прочистила горло : — Ты не исчезнешь. По крайней мере, не сразу. Для начала ты будешь связным между Сопротивлением и Ферроном. Ты будешь встречаться с ним… как там?

— Дважды в неделю, — уточнил Краутер.

— Да. Каждые четыре дня. Ты станешь его контактным лицом и будешь передавать полученные сведения Краутеру, чтобы он доставил их нужным членам Совета и командирам. Остальное время ты останешься здесь, всё будет как обычно.

— Оу.., — только и смогла произнести Хелена.

Она должна была почувствовать облегчение, но не чувствовала ничего. Мир сузился в длинный туннель, Ильва и Краутер были где-то далеко, на другом конце трубы. Даже их голоса звучали приглушённо.

— Учитывая чувствительность ситуации, никаких записей или официальных упоминаний не будет, — сказал Краутер. — И ни при каких обстоятельствах ни Люк, ни кто-либо из твоих знакомых не должен знать об этом. Ты поняла, Марино?

— Да.

В ушах у нее звенело.

Краутер ещё что-то говорил — о том, чтобы она исцеляла себя при необходимости, чтобы не вызвать подозрений. Слова тонули в шуме.

Она только кивнула и снова сказала: Да