ЧАСТЬ 2. ГЛАВА 22

Четырьмя годами ранее

Канун солнцестояния, 1785 год П.Д.

На верхнем плато Восточного острова, недалеко от Института алхимии, стоял один из немногих отдельно стоящих домов на Палладинских островах.

Солис Сплендор, старинный особняк семьи Байард, был одним из немногих, переживших стремительный архитектурный взлёт города. Пока большая часть столицы уступала место гигантским соединённым башням, тянущимся всё выше, Байарды сохранили свой дом на его первоначальной земле. Город и новые богачи возвышались над ним, но Солис Сплендор никогда не стремился подниматься — он довольствовался тем, чтобы процветать в тени Института и Башни алхимии.

Семья Байардов была настолько неотъемлемой частью Института, что Хелена порой забывала, насколько близко находилось их родовое имение — и насколько они были богаты.

Даже во время войны, хоть и поддерживаемый кое-как, Солис Сплендор оставался прекрасным и поражал своими размерами — даже как лазарет. Его просторные залы теперь были заполнены рядами коек для тех, кто был слишком тяжело ранен, чтобы вернуться на фронт, — чтобы Штаб не переполнялся ранеными. Рея Байард занималась этим ещё до того, как её муж стал одним из постоянных постояльцев.

Хелена стояла у подножия ступеней, ведущих к парадной двери, собираясь с духом, чтобы постучать. Воздух был настолько холодным, что нос онемел, а кончики пальцев ныли даже сквозь лайковые перчатки. Первый день зимы — но мороз держался уже много месяцев.

Зимнее солнцестояние должно было символизировать надежду на свет и тёплые дни, но после пяти лет войны в это верилось с трудом, как бы ни удлинялся день и ни теплился огонь в сердцах.

Когда стоять на морозе стало невыносимо, Хелена поднялась по ступеням и нерешительно постучала.

Дверь распахнулась почти сразу — на пороге стоял Себастьян Байард, дядя Лилы и Сорена. Он был высоким, гибким мужчиной с бледной кожей и волосами, почти сливавшимися по цвету друг с другом. Единственным цветом в нём были мягкие голубые глаза, которые всегда, казалось, искали что-то, чего в мире больше не существовало.

Он был главным паладином при Принципате Аполло, среди прочего, и теперь, находясь в резерве, всегда выглядел настороженно-трагично, словно собака, ждущая, когда вернётся хозяин.

— Хелена, — сказал Себастьян, приглашая её войти. — Рад, что ты пришла. Рея очень надеялась, что ты появишься.

Когда Хелена вошла в тёплый дом, у неё в животе всё сжалось в тугой узел. Она сняла пальто, но перчатки оставила.

Мимо пробежали несколько детей — тихие, бледнолицые, но с сияющими глазами. Некоторые были так молоды, что никогда и не видели дня без войны. Они уже привыкли не путаться под ногами и заботиться о себе сами, но для них солнцестояние всё равно оставался временем чудес.

Парадные комнаты всё ещё использовались по назначению, и теперь они были полны людей — некоторые сидели в инвалидных колясках, другие опирались на костыли или были в бинтах, а кто-то выглядел вполне здоровым, хотя и не бодрым духом. Атмосфера праздника никак не сочеталась с уютным светом и теплом, с весёлой музыкой, звучавшей из граммофона: разговоры велись вполголоса, и в них слышалась усталость.

— А вот и она! — голос Лилы прорезал общий гул. Она поднялась с другого конца гостиной. Её светлые волосы, как всегда, были заплетены в корону вокруг головы, отчего она казалась ещё выше. Люди расступались, пока Лила шла через комнату, ловко перепрыгивая на сверкающем протезе через стулья и столы.

Для неё это было непривычно демонстративно, но Хелена знала — Лила отчаянно старалась доказать, что полностью восстановилась после ранения и готова вернуться на фронт.

Решение должен был принять Совет через три дня. Предстояло официальное слушание, и Хелену, как целительницу и одну из алхимиков, участвовавших в разработке титаново́го основания протеза, также собирались опросить, чтобы определить, может ли Лила вновь исполнять обязанности главного паладина.

Ледяно-голубые глаза Лилы скользнули по лицу Хелены, мгновенно всё оценивая.

— Ты выглядишь замерзшей. Иди сюда. У Люка есть огонь, он тебя согреет.

Они подошли к группе, от которой Лила только что отделилась — все были из одного батальона.

Они сидели вокруг камина, а в центре — Люк, их богом отмеченный Принципат. Он сидел, сутулясь, как школьник, и кончиками пальцев играл с пламенем. При каждом его движении языки огня принимали причудливые формы и плясали по поленьям, словно акробаты, озаряя его лицо золотистым светом.

Люк был меньше почти всех — и по телосложению, и по росту, за исключением некоторых девушек. Даже близнец Лилы, Сорен, которого считали невысоким для паладина, превосходил Люка на несколько дюймов.

Говорили, что это как-то связано с пироманами: они обычно миниатюрны, но некоторые ,насмехаясь , отмечали, что ожидание, что Принципат женится на более низкой женщине, тоже могло быть связано с тем, что рост их поколения постепенно уменьшался.

Хелена почти ничего не знала о матери Люка, и тем более — какого она была роста. Она умерла от истощающей болезни, когда он был слишком мал, чтобы её помнить.

— Освободите место для Хелены, — сказала Лила, подтолкнув её вперёд. — Хел, я принесу тебе глинтвейн, он согреет.

Лила снова исчезла.

— Не думал, что когда-либо увижу Лилу такой полезной, — сказал один из мальчиков, с насмешливой улыбкой на лице.

Хелена была не уверена в его имени. Он был новеньким, специалистом по обороне. Его предшественник погиб в той же битве против Блэкторна, в которой Лила лишилась ноги.

— Заткнись, Алистер, — одновременно сказали Люк и Сорен, который сидел прямо за Люком.

Огонь вспыхнул в глазах Люка, а Сорен, казалось, вытянулся, словно зловещая тень. Все уставились на Алистера.

Алистер сместился и выдавил улыбку:

— Это была шутка. Думаю, мы все вели бы себя так же, если бы нам нужно было проходить слушание, чтобы вернуться в бой. Я просто не понимаю, почему она переживает. Она могла потерять и руку, и всё равно сражалась бы лучше большинства из нас.

Сорен расслабился, закатив глаза, а Люк смотрел на огонь каменным взглядом.

Пенни Фабиен повернула ноги в сторону и, встретившись с глазами Хелены, похлопала место рядом с Люком, но Хелена колебалась.

Села бы туда — и через несколько дней Ильва Холдаст вызвала бы Хелену «просто поболтать», а во время разговора она сделала бы ряд замечаний о том, насколько шатким было положение. О необходимости жертвовать, о том, что иногда забота о ком-то означает держаться от него подальше. Она говорила бы о преданности, о том, как члены Вечного Пламени следовали за Холдастами поколениями. Принципат должен соответствовать определённым стандартам, и было бы разрушительно для дела, если бы их вера в Люка поколебалась; если бы казалось, что он ставит других выше их.

Хелена покачала головой, бормоча что-то о том, чтобы найти Лилу, и отступила.

Следующая комната была тише, в ней находились более тяжело раненые пациенты. Они не обращали на неё внимания.

Среди них сидел бывший генерал Титус Байард.

Хотя он сам никогда не был паладином, он был выше и шире своего брата, с широким лбом, покрытым морщинами и складками. Большую часть жизни Люка он служил военным командиром Вечного Пламени, обучая и одобряя новых членов, включая собственных детей, выбирая их позиции и боевые назначения.

Теперь, с той же сосредоточенной внимательностью, он очень медленно сматывал клубок пряжи в своих огромных руках.

— Привет, Титус, — сказала Хелена тихим ровным голосом, опускаясь на колени рядом с ним. — Это целительница Марино, помнишь меня?

Он никак не отреагировал. Он всегда слушал только Рею.

— Можно я посмотрю твой мозг? Это совсем не больно, просто лёгкое прикосновение.

Он лишь невнятно урчал. Она сняла перчатку и протянула руку, пальцы скользнули по широкому шраму , который начинался на виске и терялся в волосах. Её резонанс развернулся из кончиков пальцев, как щупальца энергии, образуя сеть, исследуя ткани и кости, проникая в мозг, отчаянно ища признаки изменений.

Всё оставалось прежним.

С Титусом практически ничего не было физически. Даже его мозг почти не показывал признаков повреждений, кроме отсутствия активности. Вся тщательно, идеально восстановленная ткань, которую Хелена восстанавливала смена за сменой, спасла ему жизнь, но одновременно заперла его внутри собственного разума. Она не знала, как вывести его наружу. Если он вообще ещё там находился.

— Ты очень силён, — сказала она, ведя разговор, разглаживая волосы, чтобы снова скрыть шрам.

Его концентрация на клубке пряжи ненадолго ослабла, и он подарил ей скривленную улыбку. Их взгляды встретились, и Хелена снова ощутила ту же боль в груди, непреодолимое желание сказать ему: «Прости. Я пыталась тебя спасти. Я не хотела, чтобы так получилось».

— Хелена.

Её живот сжался от страха, когда она обернулась и увидела Рею Бэйард. Жена Титуса была высокой женщиной с чертами, похожими на вороние: длинные, острые, с глубоко посаженными зелёными глазами, унаследованными Сореном. По рассказам, она когда-то была алхимиком в Институте и довольно успешным, но вышла замуж и посвятила себя детям.

— Ты зашла так тихо, что я и не заметила. Ты уже видела Титуса? — Рея улыбалась, но улыбка была напряжённой.

Хелена понимала, зачем её пригласили. Рея жила в отчаянной надежде, что однажды Хелена найдёт способ вылечить Титуса. Она постоянно приводила его в больницу, даже когда все остальные уже отчаялись, убеждённая, что со временем и с помощью новых методов кто-то с навыками Хелены сможет его восстановить.

Хелена боялась, что Рея обвинит её в неудаче, но постоянная уверенность Реи в том, что она найдёт лекарство, порой давила сильнее.

— Да, только что, — сказала Хелена, хотя понимала, что Риа спрашивает совсем не об этом. — Ты так хорошо о нём заботишься.

Улыбка Реи исчезла, когда Хелена больше ничего не добавила. Она опустила взгляд и сплела пальцы.

— Хорошо. Хорошо. Да. Приятно это слышать. — Рея прочистила горло, подошла к полке и сняла оттуда пакет, протягивая его Хелене. — Я рада, что ты пришла. Ты пропустила самые первые празднования, но это для тебя.

Хелена уставилась на протянутый подарок, её лицо вспыхнуло. — О, но я… я не думала, что будут… подарки. Я не приносила…

— Ты сохраняешь жизнь моих детей. Будем считать, что мы в расчёте.

Хелена села и сняла бумажную нить, разворачивая пакет. Внутри лежал зелёный вязаный пуловер, тщательно выполненный с рельефными узорами, напоминающими алхимические символы.

— О, это прекрасно. Это слишком… я не могу принять что-то такое.

Рея, казалось, была довольна, видя её изумление. — Я не была уверена насчёт твоих цветов или твоей резонансной окраски, кроме титана, но Лила сказала, что тебе нравятся пустоши, так что я подумала, зелёный тебе подойдёт.

— На это, должно быть, ушло столько времени.

Рея вздохнула. — Вязание занимает мои руки. Мои родители из низин Новиса; там много овец. Моя мать всегда присылает мне мотки с письмами, пытаясь убедить меня забрать Титуса к ним. — Она сжала губы. — Ему бы понравились овцы. Но близнецы здесь. Да и шансов на лечение Титуса мало, если мы уедем.

Хелена нервно провела пальцами по узорам. — Я постараюсь провести ещё исследования, посмотреть, смогу ли что-то новое найти.

— Спасибо… — начала Рея, но замялась. — Титус, нет! Так мы не делаем.

Хелена наблюдала, как Рея поспешила к нему, пытаясь вырвать из рук Титуса костыль.

— Хелена, можешь найти Себастьяна? — сказала Рея, её голос был настойчиво весёлым, пока она наполовину боролась с мужем, который, хотя обычно был мягким, был в два раза её больше и порой закатывал истерики.

Хелена поспешила из комнаты в комнату, ища Себастьяна. Он стоял в маленьком вестибюле у входной двери, избегая всех под предлогом выполнения обязанностей встречающего комитета.

Хелена едва открыла рот, как он, казалось, сразу понял. — Титус?

Он исчез в мгновение ока. Хелена стояла, сжимая в руках вязаный пуловер. Её шанс уйти был очевиден. Никто не заметит, если она тихо уйдёт.

— Ты уже уходишь? —

Она виновато оглянулась и увидела Люка за спиной, с двумя кружками глинтвейна в руках.

— У меня скоро следующая смена, — сказала она, благодарная, что это правда. Люк всегда дразнил её за то, что она ужасно врет. Он однажды сказал, что её лицо — катастрофически честное.

Его брови сдвинулись. — Сегодня тебя поставили подряд так, что у тебя нет перерыва?

— Обычно нет, но все хотели выходной на солнцестояние, — сказала она. — И они знают, что на юге это не настоящая традиция, поэтому просто предполагают, что у меня нет планов, и… они правы. У меня просто нет своих людей, как у них.

Люк приподнял брови. — А я, значит, уже не в счёт?

Она слабо улыбнулась. — Конечно, в счёт. Просто… у тебя свои заботы. Все хотят быть рядом с тобой.

Он опустился на узкую скамью у двери и протянул ей одну из кружек.

— Останься. Ты ведь здесь меньше десяти минут.

Хелена бросила взгляд в сторону других комнат, пытаясь понять, заметил ли кто-нибудь их разговор, хотя прекрасно знала — конечно, заметили. Отсутствие Люка всегда чувствовалось мгновенно. Если рядом не было ни Сорена, ни Лилы, значит, они просто знали, где он, и решили дать ему немного пространства.

Из соседней комнаты доносился голос Лилы — звонкий, драматичный. Она рассказывала детям историю Ориона и великой битвы с Некромантом во время первой Некромантской войны.Дети сбегались со всех углов, чтобы послушать.

В Лиле было что-то особенное: она притягивала малышей, как огонь мотыльков. Даже в доспехах и вся в крови, она всё равно казалась им своей. Стоило какому-нибудь карапузу протянуть к ней руки — и через минуту Лила уже играла с ним в ку-ку, поднимая и опуская козырек шлема.

Сорен стоял у дверного проёма с выражением серьёзного интереса на лице — хотя эту историю он слышал уже, наверное, сотни тысяч раз. Хелена на миг поймала его взгляд, прежде чем он сделал вид, что не замечает ни её, ни Люка.

Это столкновение было явно спланировано заранее.

— Я скучаю по тебе, — сказал Люк, когда она взяла кружку, смирившись с предстоящей лекцией от Илвы. Он подтолкнул её локтем, когда она села рядом. — Каждый раз, когда я тебя ищу, ты занята или куда-то ускользаешь.

Она сжала кружку крепче.

— Ну, моя работа начинается, когда твоя заканчивается. Наверное, поэтому, — сказала она. — Но я всегда рядом, когда ты нуждаешься во мне.

Она сделала глоток вина. Оно было тёплым, но кислым и почти без специй — нехватка припасов ощущалась во всём.

— Это касается и тебя. То, что ты целитель, не значит, что тебе не положен отдых. Если тебя вызывают на слишком много смен — скажи мне. Я всё устрою.

Она покачала головой.

— Не волнуйся, Илва всегда заботится обо мне.

В конце концов, Илва считала Хелену жизненно важным ресурсом. У Вечного Пламени был всего один целитель, и они не могли позволить себе её потерять — но и не использовать её тоже не могли. Больше потерь они не выдержали бы.

— Это хорошо. Приятно знать, что есть хоть один человек, за которого я не должен переживать, — сказал он, на миг закрыв глаза; усталость ясно читалась на его лице.

Голос Лилы взвился, глубокий и торжественный:

— Мёртвые окружили их со всех сторон. Орион и его верные паладины стояли спина к спине. Кругом — тьма, и только пламя в руках Ориона светило им путь…

Люк вздохнул:

— Ты ведь собираешься допустить Лилу, да?

Хелена посмотрела в свою кружку.

— Она готова. Нет причин не допустить её. И она лучшая в том, что делает — в том, чтобы сохранять тебе жизнь.

Из соседней комнаты донёсся хор детских вздохов — Лила как раз описывала, как паладины сражались с ордами некротраллов, пока Орион в одиночку бился с Некромантом.

— А если причина в том, что я не хочу, чтобы её допустили? — тихо сказал Люк, почти шёпотом.

Хелена подняла взгляд. Теперь он избегал её глаз, упрямо выставив вперёд подбородок.

— Знаешь, — произнёс он, — когда она принесла обеты, я подумал, что если она всегда будет рядом, чтобы защищать меня, значит, и я смогу защищать её. — Он провёл большим пальцем по краю кружки, задевая зажигающее кольцо. — Но я не могу. Не всегда. Она считает, что это и есть её работа — вставать между мной и клинками. Она спасала мне жизнь столько раз, что я уже сбился со счёта, и все ведут себя так, будто это нормально, — его брови сошлись, — потому что я, мол, выиграю войну, и всё в итоге уравняется. Как у Ориона. Только я не знаю, как это сделать. А она всё продолжает получать удары, и, видимо, я должен просто стоять и позволять этому происходить.

Он с трудом сглотнул.

Слишком много людей, слишком много жизней висело на его плечах. Все постоянно смотрели на него, ждали, что он — как всегда — сотворит чудо, подобное тому, что Лила сейчас красочно описывала под восторженные вздохи и аплодисменты.

Чувство собственной несостоятельности проходило через Люка, как разлом, готовый расколоть его изнутри. Каждая смерть, каждый шрам Лилы и Сорена лишь углубляли эту трещину.

Он заговорил снова : — Все говорят одно и то же: «Мы почти у цели», «Должно стать хуже, прежде чем станет лучше», «Это испытание», «Мне просто нужно доказать свою истинность» Но что, если я не смогу? Что, если именно поэтому всё так?

Он посмотрел на неё, и его лицо было искажено мукой — виноватое, измученное, полное сомнений, которых Принципат не должен был знать. Он должен был быть непоколебим, верой, воплощённой в человеческом облике, земным проявлением божественного Сола.

Все были готовы умереть за него в любую секунду — и как он мог предать их веру, позволив себе сомнение?

— Святые белые пламёна поднялись повсюду, пожирая каждого некротралла! — громогласно возвестила Лила из соседней комнаты.

Сидя рядом с Хеленой, Люк был всего лишь сиротой, на плечах которого покоилось наследие веков, не имеющим ни малейшего представления, как в одиночку выиграть войну.

Хелена покачала головой:

— Люк, я не верю в тебя потому, что кто-то сказал, что должна.Я здесь, потому что нет никого храбрее и добрее тебя. Ты — всё то хорошее, чем люди хотят быть. Мы рядом не потому, что ты нас обманул. — Она на миг коснулась его запястья в перчатке. — Причина по которой мы верим в тебя потому, что если уж ты недостаточно хорош, значит, не хорош никто.

Он покачал головой.

— Орион мог. Все мои предки могли. С ними ничего подобного никогда не случалось. Появлялся некромант — и они его останавливали, всё просто. А я пробовал всё — и не могу…

— Их войны были проще, — решительно сказала Хелена. — Ни одна из них не была такой, как эта. Разве что у Ориона, но и то — ему было легче. Как Лила только что рассказывала, он мог заполнить долину огнём, который достигал горных вершин, и сжечь всё дотла. Даже если бы ты мог сделать то же самое — вокруг целый город, тысячи людей. Орион сражался всего с одним некромантом за всю жизнь. Нет причин думать, что кто-то из них справился бы лучше. Ты делаешь всё, что можешь. А если боги этого не видят — значит, они слепы…

— Не говори так, — перебил он её. — От этого не легче.

Её губы сомкнулись, и она не знала, что ответить; казалось, какие бы слова она ни подбирала — все были неправильные.

— На месте, где стоял Некромант, остался лишь пепел! — возгласила Лила торжественно.

— А как звали Некроманта? — раздался тонкий детский голосок.

— Никто не знает, — загадочно ответила Лила . — Всех, кто знал, он убил. На чём я остановилась? Ах да! И вот, все тело Ориона было охвачено святым солнечным пламенем, и, используя свою пироманию, он взял этот огонь и зажёг жаровню.

— Но ты же сказала, — вновь подал голос ребёнок, — что великие волны пламени сожгли всё, кроме паладинов и самого Ориона!

Послышалась смесь смеха и шиканья.

— Что ж, — произнесла Лила нарочито торжественным тоном, — так случилось, что этот железный жаровень не был уничтожен великими волнами огня. И потому Орион вложил в него святое пламя и, перед своими паладинами и восходящим солнцем, дал торжественную клятву: пока он и его потомки дышат, огонь не угаснет, и это пламя будет нести возмездие, уничтожая гниль некромантии, где бы она ни пряталась, и…

— А я думал, там был камень, — снова прозвучал тонкий голосок, по-видимому, возмущённый тем, что его пытаются заставить замолчать: — Когда папа рассказывает, в его версии есть камень.

— В этой версии камня нет, — быстро ответила Лила, пытаясь закончить рассказ. — Так вот…

— А мне больше нравится, когда есть камень, — заметил другой детский голос.

Хелена поставила кружку и взглянула на Люка, который явно был отвлечён спором Лилы с детьми о его семейной истории.

— Люк, мне пора, — сказала она. — Но не теряй надежды. Мы всегда рядом. Дни станут светлее.

Он слабо улыбнулся и чуть кивнул:

— Знаю.

Над головой раскинулось почти безлунное небо, усыпанное зимними звёздами. Хелена резко выдохнула, и её дыхание, превращаясь в туман, на миг заслонило их.

Она перевела взгляд на Башню Алхимии впереди, всё так же неподвижную и всегда освещённую Вечным Пламенем Ориона Холдфаста.

Люк был теперь единственным Холдфастом, кто мог сдержать это обещание и поддерживать огонь, но после пяти лет войны она превратилась в изматывающую битву. Никакое исцеление, никакой огонь, никакие паладины не могли победить постоянно растущую армию некротраллов.

Она уставилась на маяк света, сердце сжалось при мысли, что он может погаснуть, что Люк останется последним, потому что никто не сможет спасти его от судьбы.

Она опустила взгляд на руки, сжала пальцы в перчатках и медленно разжала их, глубоко вздохнув.

— Ты же обещала сделать всё ради него.