ГЛАВА 21

Проснуться оказалось мучительно трудно. Комната была тусклой и тяжёлой, зрение Хелены — затуманенным, сбившимся. Казалось, она была без сознания очень долго. Губы пересохли.

Повернув голову, она заметила Феррона, стоявшего рядом с горничной. Он говорил быстро, негромко, словно объясняя что-то сложное.

Её глаза снова сомкнулись, голова кружилась.

Когда она открыла их вновь, Феррон уже смотрел на неё, а некротралл стояла у стены.

Теперь, когда паника прошла, Хелену чуть не стошнило от одного его вида. Она зажмурилась и свернулась в оборонительную позу, пока он подходил ближе.

— Тебе запрещено причинять себе вред или делать что-либо, что может вызвать выкидыш, — сказал он. — Теперь за тобой будут следить постоянно, на случай если твоя вновь обретённая отчаянность подтолкнёт тебя к неведомым ранее вершинам изобретательности.

Слова были едкими, но звучал он скорее уставшим, чем злым.

Хелена промолчала, дожидаясь, когда он уйдёт.

Она свернулась, обхватив живот руками. Она знала, что там пока почти ничего нет — но скоро будет, и остановить это она не сможет.

Когда она несколько дней подряд не вставала, Феррон вернулся.

— Лежать в постели и уныло дожидаться девяти месяцев ты не можешь, — сказал он, когда она продолжала игнорировать его. — Нужно есть и выходить на улицу.

Она проигнорировала его .

— У меня есть кое-что для тебя, — наконец произнёс Феррон.

Что-то тяжёлое опёрлось на одеяло. Она обернулась.

Рядом с ней лежала толстая книга: Состояние матери: подробное исследование науки и физиологии беременности.

Она отвела взгляд. — Зачем?

— Потому что ты измотаешь свой мозг, если ты не найдёшь ответы на все , что хочешь знать, — в его голосе слышалось смирение.

Наступила пауза; было видно, что он надеялся на какую-то реакцию.

— Завтра я жду,что ты встанешь с постели , — сказал он и ушёл.

Когда шаги наконец затихли, Хелена потянулась к книге и чуть не скинула её с кровати, но затем замялась и прижала к груди, держала крепко.

На следующий день она встала и села у окна, где свет был самым сильным. Книга была совершенно новой, с кожаным корешком, который скрипел, когда она открывала обложку, а страницы ещё пахли машинным маслом и чернилами.

Это был медицинский учебник, а не женская энциклопедия, которая избегала бы сложных терминов, заменяя их более доступными объяснениями о беременности.

Она уже продвинулась на несколько глав, когда Феррон вернулся.

Она инстинктивно сжала книгу, но он просто наблюдал за ней.

— Когда ты в последний раз выходила на улицу? — спросил он.

Она опустила взгляд. — Я… выходила…

Она не знала, как долго некротраллы сохраняют информацию, могут ли они отслеживать течение времени. Если она солжёт, узнает ли он?

— На прошлой неделе, — сказала она.

— Нет, не была. Ты не выходила на улицу неделями .

Она уставилась в книгу, не моргая, пока слова не начали сливаться в размытые пятна. Она не хотела выходить. Не хотела видеть весну и ощущать запах пробуждающегося мира.

— Надень обувь.

Она встала, крепко прижимая книгу к груди. Он вздохнул с раздражением.

— Ты не можешь взять ее ; она весит почти пять фунтов.

Хелена лишь сжала её ещё крепче. Помимо обуви и перчаток, это была её единственная вещь.

Феррон сжал виски, словно у него мигрень.

— Никто не собирается красть твою книгу, — сказал он, словно изо всех сил пытаясь сохранять терпение. Он сделал жест по сторонам. — Кто вообще её украдёт? Если украдут, я куплю тебе новую. Оставь её.

Она осторожно положила книгу на стол, пальцы ещё на мгновение задержались на обложке, прежде чем она пошла за сапогами.

Двор наполнился жизнью с приходом весны. Повсюду пробивалась трава, а на деревьях распустились маленькие алые почки. Лианы, опутавшие дом, покрылись ярко-зелёными листьями, и их прежний мрачный вид исчез.

Это было красиво — Хелена не могла отрицать — но в каждом штрихе она чувствовала отраву.

Феррон молчал. Он просто прошёл с ней несколько кругов по двору, а потом отвёл обратно в комнату.

Когда он уже повернулся, чтобы уйти, она заставила себя заговорить.

— Феррон, — её голос дрогнул.

Он уже вышел в коридор, но замер и медленно обернулся. Его лицо было непроницаемо, взгляд — насторожен.

— Феррон, — повторила она едва слышно. Челюсть подрагивала, пальцы сжали ножку кровати, чтобы не упасть. — Я… я никогда не попрошу у тебя ничего…

Его выражение стало ледяным, и внутри неё что-то хрупко треснуло, но она продолжала.

— Ты можешь делать со мной всё, что захочешь. Я не попрошу пощады. Но, прошу… не делай этого…

Он стоял неподвижно.

— Этот… ребёнок… — выдохнула она, голос ломался. — Он будет наполовину твоим. Не позволяй им… — слова путались, срывались. — Я сделаю всё, что ты скажешь… я… я…

Ей нечего было предложить. Сердце билось слишком быстро, дыхание оборвалось, и она, хватаясь за грудь, пыталась заставить лёгкие втянуть воздух.

Глаза Феррона дрогнули, и он шагнул в комнату, тихо закрыв за собой дверь. Подойдя, он взял Хелену за плечи — почти поддерживая, пока она судорожно пыталась вдохнуть.

— Никто не причинит вреда твоему ребёнку, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.

Она тихо всхлипнула, с облегчением выдыхая. Это были именно те слова, которые она отчаянно хотела услышать.

Опустив голову, она позволила волосам упасть вперёд, скрывая лицо.

— Правда? — прошептала она, впуская отчаяние в голос.

— С ним ничего не случится. Даю тебе слово. Успокойся.

Какая пустая клятва. Просить было бессмысленно. У него были все причины лгать — говорить всё, что угодно, лишь бы усыпить её бдительность, сделать покорной, послушной, уверенной в ложных обещаниях.

Хелена резко вырвалась, отступив назад.

— Ты скажешь что угодно, да? — её голос дрожал. — Думаю, тебе и нужно — что угодно, лишь бы “поддерживать мою среду”.

Она обхватила себя руками и опустилась на пол.

— Держись от меня подальше, — сказала она. — Я буду есть и делать зарядку только при условии, что не увижу тебя.

На следующий день она вышла во двор одна — с единственным намерением: отравить себя всем, что только возможно. Весна была подходящим временем для этого. В саду, заросшем до дикости, вполне мог где-то скрываться белый морозник — шанс был. Она ползала между клумбами, не обращая внимания на боль в руках и на царапины, обыскивая каждый уголок, но не нашла ничего ядовитого или абортивного.

Даже крокусы и подснежники, которые она была уверена, что видела раньше, исчезли — земля в тех местах была взрыхлена. Она рылась в ней пальцами, но не осталось ни единой луковицы.

Она выходила искать каждый день, одержимая надеждой найти хоть какой-нибудь забытый росток, пока ее не начали мучить головные боли и тошнота. Сначала тупая боль в затылке, казалось, с каждой часов становилась всё сильнее. Неделя за неделей всё ухудшалось — пока она больше не могла читать: зрение расплывалось в пульсирующем ореоле боли.

Тяжёлые зимние шторы оставались плотно задернутыми, не пропуская ни луча света. Она ела всё меньше. Когда она не могла ни есть, ни пить, ни встать с постели два дня подряд, Феррон снова появился.

— Ты обещала, что будешь есть, — сказал он.

Она усмехнулась, и голова пронзилась такой болью, будто ей вбили в череп металлический стержень. В глазах потемнело, перед глазами заполыхал кровавый свет. Она застонала, едва переводя дыхание, пока боль не отступила.

— Если бы я даже смогла придумать что-то съедобное, я вряд ли смогла бы это удержать, — сказала она напряжённым голосом. — Тошнота в начале беременности — это нормально. Пройдёт. Статистическая вероятность смерти от этого крайне мала.

Она почувствовала, как воздух вокруг изменился: Феррон напрягся, будто её слова его испугали.

— Моя мать чуть не умерла, — сказал он.

Казалось, что в его словах скрыт какой-то смысл, который она должна была понять, но голова болела слишком сильно, чтобы разбираться.

Феррон не уходил. Он всё ещё стоял рядом с её кроватью, пока она не погрузилась в изнуряющий сон.

Несколько дней спустя он привёл Страуд.

— Я не могу представить, что Плата за анимансию уже проявилась, — громко говорила она, входя в комнату. — Обычно это развивается только в последние месяцы. Но она была целительницей… Возможно, у неё осталось меньше жизненной силы, чем мы предполагали.

Она остановилась рядом с Хеленой, почти не глядя на неё. Без предупреждения она откинула одеяло и задвинула ночную рубашку Хелены к её животу.

Хелена вздрогнула, и Феррон отведён взгляд.

— Пока ещё рано, но я думаю… — Страуд порылась в сумке и достала резонансный экран.

Страуд держала экран левой рукой, а правая покоилась на нижней части живота Хелены. Её резонанс проникал сквозь кожу, а газ внутри стекла принимал серию неопределённых форм. В отрицательном пространстве что-то маленькое пульсировало так быстро, что казалось, будто трепещет.

Хелена уставилась, потрясённая.

— Вот, — удовлетворённо произнесла Страуд. — Ваш наслед… — она осеклась. — Ну, пожалуй, правильнее будет сказать — потомство.

Лицо Феррона побледнело до пепельного оттенка.

Страуд убрала руку. — Всё выглядит нормально, никаких отклонений я не вижу. Вы проверяли её мозг в последнее время?

Феррон покачал головой.

Страуд цокнула языком, но кивнула. — Учитывая её судороги, пожалуй, лучше ничего не тревожить на таком хрупком этапе. — Она положила ладонь Хелене на голову, выпустив едва ощутимую волну резонанса. Хелена вздрогнула от боли. — Если она и правда анимант, то, полагаю, головные боли она вызывает сама, так что здесь ничего не поделаешь. Более того, это может подтолкнуть восстановление её воспоминаний.

Глаза Феррона сузились. — Что ты имеешь в виду?

Страуд снова натянула на Хелену одеяло. — Если Верховный Некромант прав, она прячет воспоминания, удерживая их внутри себя с помощью внутреннего резонанса. А значит, скорее всего, большая часть её энергии уходит именно на это. Это может объяснить её вялость — вряд ли процесс идёт эффективно. А теперь она беременна. У неё просто не хватит сил поддерживать и то, и другое, особенно если этот эмбрион — анимант. Верховный Некромант утверждает, что его сила была настолько велика, что он высосал из матери всю жизнь ещё в утробе и родился из её тела прямо на погребальном костре. Нам нужно следить за Марино. Если повезёт, мы получим и ребёнка, и воспоминания — до того, как её настигнет Плата.

— Ты не подумала упомянуть это раньше? — голос Феррона был холоден и остёр, как бритва.

Страуд едва пожала плечами. — Не то чтобы у меня было много данных для теорий, — сказала она язвительно. — Можете спросить у своего отца. Он у нас, как-никак, главный эксперт.

Что-то неуловимое мелькнуло на лице Феррона. — Не стал бы рассчитывать на его сотрудничество в этом вопросе.

— Что ж, — произнесла Страуд, — я могу поставить капельницу, но это всё, что могу сделать.

Страуд ушла, но Феррон остался.

Хелена закрыла глаза. Теперь она поняла: от неё ожидали смерти. И все это знали с самого начала.Она лишь надеялась, что смерть придёт слишком рано, чтобы беременность успела стать жизнеспособной.

Перед внутренним взором вспыхнуло то самое дрожащее пятно на резонансном экране.

Грудь сжалась, сердце колотилось, будто она бежала без остановки.

Матрас чуть прогнулся — прохладные пальцы коснулись её щеки, откинули прядь волос и задержались на лбу.

Через несколько дней пришёл врач и вставил в её левую руку капельницу.Теперь её дни подчинялись однообразному ритму капель — солевой раствор и лекарства, мерно падающие в стеклянной колбе.

Утренняя тошнота постепенно отступила, но головные боли — нет. Если уж на то пошло, они стали только сильнее.Хелена почти не могла двигаться. Врачи приходили один за другим, осматривали, щупали, проверяли — и уходили, не говоря ничего полезного.

Когда они исчезали, Феррон садился на край кровати и разглаживал её волосы. Иногда он брал её руку — его пальцы двигались рассеянно, почти машинально. Сначала Хелена подумала, что он просто играет с её пальцами, а потом поняла, что он массирует их.

Он всегда начинал с ладоней, осторожно, чтобы не согнуть запястья и не задеть кандалы, и медленно переходил к кончикам пальцев, сустав за суставом. Судороги от этого случались реже, и потому она позволяла ему, но говорила себе, что ей это не нравится.

Она исхудала настолько, что кандалы болтались на руках, и сквозь прорези, где они врезались в кожу, стали видны тонкие трубки, проходящие под кожей.

Некротралл , которая чаще всего присматривала за ней, казалась всё более тревожной — настолько, что Хелена начала сомневаться, действительно ли та была некротраллом , а не живой женщиной.

Она всё время была рядом с Хеленой — безмолвно, с едва заметной заботой, — подносила ей тёплые настои мяты и имбиря, прозрачные бульоны, ломтики подсушенного хлеба.

Осторожно мыла губкой, расчёсывала и заплетала волосы в свободную косу, чтобы те не спутывались.Для горничной она слишком умело обращалась с больной — будто имела опыт сиделки.

Феррон тоже начал «кружить» вокруг неё. Ему приходилось уезжать — на охоту, на поручения Морроу, — но большую часть времени он проводил в её комнате.

Иногда входил прямо в дорожной пыли и грязи, лишь бы убедиться, что она ещё жива, прежде чем переодеться или умыться.

Он почти не говорил и редко смотрел ей в глаза, но присутствовал постоянно — сидел рядом часами, сжимая её руку, будто этим мог удержать её от того, чтобы уйти.

Страуд появилась снова, когда Хелена уже едва приходила в сознание.

Она слышала обрывки — о том, что никто не ожидал, что всё зайдёт так далеко; что виновата, возможно, трансмутация в мозге; что срок слишком мал, чтобы надеяться на жизнеспособность.

Снова упомянули Атреуса.

Хелене снилось, будто вся комната залита лунным светом. Но свет не падал из окна — он исходил от Феррона.Его глаза светились странным серебром, и он сидел рядом, держа её руку в своей.Только теперь её ладонь лежала у него на груди — и она чувствовала, как бьётся его сердце.

Ей всё время казалось, будто должно произойти что-то, но ничего не происходило.

Мёртвое онемение в запястьях будто превратилось в бездонную яму.

Она чувствовала себя песочными часами, в которых сыплются последние крупинки песка. Всё почти кончено. Она уходит.

Мир перевернулся — кто-то резко дёрнул её вверх и сжал, прижимая к себе.

— Останься… пожалуйста… останься

Свет усилился, и её охватило странное ощущение — тепло, словно изнутри груди, знакомое, хотя она была уверена, что никогда раньше ничего подобного не испытывала. Постоянное напряжение в груди, как натянутая до предела нить, постепенно исчезло.

Она закрыла глаза, сделав трудный вдох, и сон растворился в небытие.

Хелена вскочила с испугом, охваченная паникой. Она поднялась в кровати, ковыляя, пока комната плыла перед глазами. Опершись, вырвала иглу из руки и свалилась с кровати.

Было что-то важное, что ей нужно было сделать —

Её ноги едва выдержали, когда коснулись пола. Она споткнулась, но удержалась. Вспышка боли пронзила руки, но она не обратила на это внимания.

Она должна была что-то делать.

Но что именно?

Она не могла вспомнить.

Она ждала. Ей нужно было быть готовой к…

Знание мерцало где-то рядом, чуть вне досягаемости, но она ощущала его.

Не ломайся.

Она обещала…

Что? Что она обещала? Думай, Хелена.

Теперь ей нужно было вспомнить. Она прижала руки к вискам.

Перед глазами плясали красные пятна. Боль разрасталась, пока не стала больше, чем она сама.

Феррон появился перед ней. «Что—»

Она безумно уставилась на него. «Я жду — я обещала, что буду ждать —»

Боль пронзила её мозг, и мир раскололся пополам.

Когда её зрение прояснилось, Ферон всё ещё стоял перед ней, но его глаза стали тускло-серыми, а волосы потемнели от теней, когда он ринулся к ней.

Она инстинктивно отшатнулась назад, пальцы хватали воздух, пытаясь найти —

Он исчез.

Комната треснула.

Перед ней сидела Илва Холлфаст, её лицо было напряжённым. «Мы проигрываем войну».

Прежде чем Хелена успела ответить, Илва исчезла. Хелена падала.

Нет… она не падала.

Феррон схватил её за горло и врезал головой о пол. Его глаза сузились в щелочки.

В рот хлынула ледяная вода.

Всё потемнело, стало ледяным. Она оказалась окружена водой. Она увидела Лука — он царапал себе горло, пальцы оставляли борозды на коже.

Лила с коротко остриженными волосами свернулась у стены и плакала. — Я совершила ошибку.

— Разве я не заслуживаю чего-нибудь в ответ, чтобы согреть моё холодное сердце.

Жёсткий поцелуй, когда её прижали к стене. — Ты, похоже, довольна, что успешно продала себя.

Матрона Пейс стояла позади, глядя через её плечо. — Лила Бэйард — не единственная, из-за кого Вечное Пламя будет сильно страдать.

— Ты моя. Ты поклялась мне. — Слова прорычали ей в ухо.

Ян Краутер, живой, с узкими и злыми глазами: — Ты скорее уничтожишь Вечное Пламя, чем спасёшь его.

Сама Хелена, плачущая: — Прости. Прости. Прости, что я сделала это с тобой.

Всё вокруг разваливалось на осколки, когда Феррон снова появился — лицо побелело от ярости, а глаза светились тем самым неестественным серебристым светом.

— Я тебе предупреждал: если с тобой что-нибудь случится, я лично сровняю Вечное Пламя с землёй. Это не угроза. Это обещание. Считай своё выживание такой же необходимостью для Сопротивления, как и выживание Холдфаста. Если ты умрёшь, я убью их всех до единого.

Было словно падение. Прошлое вырвалось наружу, нахлынуло в её разум и поглотило её.