ГЛАВА 19

ХЕЛЕНА ПОПЫТАЛАСЬ ВЫЙТИ НА УЛИЦУ на следующий день. Ей отчаянно нужен был свежий воздух, чтобы сбежать от гнетущей тяжести дома, но как только она достигла дверного проема, тёплый весенний ветер обдул её лицо, наполняя лёгкие ароматом земли и весенних цветов. Она заметила маленькие клумбы крокусов и подснежников, выглядывающих сквозь мёртвую траву. Черненные лозы, оплетавшие дом, были увенчаны зелёными ростками, а стаи птиц щебетали, паря в небе.

Это было прекрасно, и в то же время ощущалось как предательство.

Мир больше не должен был быть красивым. Он должен был быть мёртвым и холодным, навечно отражая страдания Хелены. Вместо этого он продолжал жить, смещаясь в новый сезон, а она нет. Она была навсегда заперта в зиме, в сезоне смерти.

Она вернулась внутрь дома.

Когда днём открылась дверь её комнаты, Хелена с облегчением увидела Страуд вместо Феррона.

Страуд выглядела развесёлой.

— Я подумала, что зайду и проверю, не осталось ли каких-либо повреждений после первого раза. Нам бы не хотелось, чтобы вмешалась инфекция. Была кровь?

Хелена не смотрела, но медленно покачала головой.

Глаза Страуд с любопытством пробежались по её телу сверху вниз.

— Ну, тебе уже больше двадцати. Не всегда бывает.

Хелена старалась не реагировать на резонанс Страуд, когда та положила руку на её таз, но когда она почувствовала, как волна резонанса прокатилась по самым интимным частям тела, её тело непроизвольно содрогнулось.

—Мы, скорее всего, не узнаем, беременна ли ты, в течение нескольких недель, но вскоре мы узнаем наверняка. Я достаточно натренировалась в раннем определении. —Почувствовалась самая неприятная дрожь внутри нижней части живота, и Хелена резко вздохнула. —Да, это определённо нужное окно.Ты готова настолько, насколько я могу тебя подготовить.

Кожа Хелены покрылась мурашками, пока Страуд не остановилась.

—Ну и как все прошло ? —спросила она.

—Ужасно, —отвела взгляд Хелена.

Страуд издала звук притворного сочувствия. —Неудивительно. Ты слишком нервная.

Хелена уставилась в окно, челюсть дрожала.

Губы Страуд растянулись, словно резина, и она отложила файл, лениво проводя пальцами по имени Хелены и двум номерам заключённой на обложке.

—Знаешь, я училась в Башне Алхимии. Это было задолго до твоего времени, конечно. Мой репертуар и уровень резонанса не позволяли мне продолжать восхождение, но мне разрешили перейти в научный отдел и учиться в качестве медицинского ассистента. Там я впервые услышала о вивимантии. Лишь годы спустя я осознала, какую силу имею, и начала борьбу за её освоение. Никогда бы не подумала, что стану одной из немногих вивимантов, переживших войну.

Хелена не понимала, зачем Страуд ей это рассказывала.

Страуд порылась в сумке и вытащила пузырёк с таблетками, разломав одну пополам.

—Открой рот.

—Зачем? — спросила Хелена, сжав челюсти.

Страуд не ответила, просто сделала шаг вперёд, с помощью пальцев и резонанса приоткрыла Хеленин рот и засунула в него крошку таблетки, заставив её проглотить, пока она растворялась. Хелена узнала вкус, когда он скользнул по горлу.

—Артемон Беннет спасал таких, как я. Дал нам возможность открыто проверять свои способности и гордиться ими. — Страуд всё ещё сжимала челюсть Хелены; пальцы впивались в кожу.

Хелена ощущала, как Страуд словно мастерски настраивает её тело, словно музыкальный инструмент. Это было совсем иначе, чем то, что делал Феррон, когда привыкал её к дому. Вместо ощущения отстранённости от собственного тела она почувствовала, как кожа постепенно согревается, сначала на поверхности, а потом тепло медленно проникает внутрь, глубже и глубже.

Страуд продолжала говорить:

—Я не говорю, что он был идеален; Беннет считал других вивимантов слишком глупыми, чтобы оценить его гениальность . — Её бледные брови приподнялись. —Но я служила ему без вопросов, отказалась от личных амбиций, чтобы оставаться рядом. Вот почему я всё ещё здесь, несмотря на то, что все всегда недооценивали меня.

Хелена пыталась оттолкнуться, но резонанс Страуд парализовал её двигательные нервы. Из нижней части живота разливалась пульсирующая напряжённость, кожа становилась болезненно чувствительной.

—Вот так. —Страуд отпустила её, и Хелена рухнула набок на кровать. —Теперь тебе будет гораздо приятнее.

Хелена лежала, парализованная, не в силах сопротивляться или закричать, пока Страуд укладывала её на спину, разводя ноги.

Нет. Нет. Нет.

—Я скажу Верховному Правителю, что ты готова к нему, перед уходом , — сказала Страуд, покидая комнату.

Хелена ждала, казалось, целые часы, ощущение нужды въедалось в её кости. Тело кричало о движении, о прикосновении, о трении, потребность ползла под кожей.

Когда наконец появился Феррон, если бы она могла пошевелиться, она бы содрогнулась уже от вибрации закрывающейся двери, но теперь могла лишь лежать, глаза прикованы к нему, умоляя заметить, что что-то не так.

Он, однако, не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён куда-то сквозь неё, в неведомую средину, словно он видел что-то за пределами комнаты, пока он снимал пальто и накидывал его на диван.

Хелена следила за каждым его движением с жадной внимательностью, словно хотела запечатлеть в памяти каждую деталь. Ожидание оставило внутри зияющую пустоту, яму болезненного, нарастающего желания.

Она знала: его руки тёплые.

Внутри неё поднялась дрожь.

Хватит думать.

Она зажмурилась, но потребность, что разъедала её изнутри, разрывала силу воли.

Кровать сдвинулась. Дрожь пробежала по спине. Её юбки были сдвинуты, приподняты, и касание ткани о бёдра заставило её судорожно вдохнуть — единственную реакцию, на которую она была способна.

—Дыши, — сказал Феррон, так же, как и прошлой ночью.

Она ощущала его острее, чем прежде, но теперь её желания были перевернуты. Её тело почти не чувствовало его веса. Она хотела выгнуться, прижаться к нему, даже когда в голове глухо билось бесконечное крикливое эхо. Глаза резко раскрылись, и она уставилась на него.

Казалось, что она никогда по-настоящему не смотрела на него.

Между ними всегда существовала острая, настороженная дистанция. Когда она наблюдала за ним, то искала лишь признаки, слабости. Никогда раньше она не видела в нём человека, живую плоть, горячую кровь.

Теперь он казался ей совсем человечным. Она хотела, чтобы он прикоснулся. Она вспомнила, как ощущала его руки, как кончики пальцев касались её челюсти. Она жаждала этого так сильно, что кожа горела от боли. Тот вес, от которого она пыталась отчаянно убежать прошлой ночью, теперь казался желанным.

Слёзы обожгли её виски, оставляя горячие дорожки.

На мгновение глаза Феррона мелькнули к её лицу, прежде чем снова отвернуться. Он замер и снова посмотрел на неё.

—Что с тобой? — спросил он.

Она уставилась на него, стараясь, чтобы он понял без слов.

Он отошёл, срывая перчатку. Даже теперь он ещё был в перчатках.

Он едва коснулся её, но этого было достаточно. Паралич испарился.

Тело Хелены вздрогнуло и вновь ожило. Она тут же свернулась на боку, всхлипывая, прижимая ноги, пока тело дрожало, а дыхание с трудом проходило, жгучее внутри лёгких.

—Что она с тобой сделала?

Она не могла встретиться с его взглядом.

— Она сказала, что это нужно, чтобы… чтобы стало лучше, — голос Хелены дрожал, будто она говорила сквозь лихорадку. — Потому что я… жаловалась. К-как долго действуют те таблетки, что ты мне давал?

— Восемь часов.

— Она дала мне половину, — выдохнула Хелена, судорожно вдыхая воздух. — Ты можешь… изменить эффект?

— Нет, не после того, как оно подействует, — ответил он. — Нужно дождаться, пока само не пройдёт.

Она кивнула. Она это и так знала, но отчаянно надеялась ошибиться.

Попыталась сделать ещё один вдох.

— Мы можем… подождать… до потом? — её голос сорвался.

Повисла тишина.

— Мне нужно будет уйти после этого. Я вернусь только поздно завтра.

Хелена лежала неподвижно, пытаясь мыслить ясно, но не была уверена, что вообще способна мыслить рационально .

Это — или, возможно, остаться не беременной.

За годы в больнице она видела множество случайных беременностей, знала, что дети не всегда приходят легко. Её собственные родители ждали её годами; она появилась тогда, когда они уже перестали надеяться. Чудо, — говорили они.

Два месяца — и потом её отправят в Центр, к Страуд, и…

Она сходила с ума. Не могла так. Никто не имел права ставить перед ней такой выбор . Ни одного правильного выбора — только всё хуже и хуже. Как бы она ни поступила, ей пришлось бы ненавидеть себя вечно .

Это был самый жестокий поступок, на который только могла пойти Страуд.

— Просто… сделай это сейчас, — сказала она, перекатившись на спину и упрямо избегая смотреть на него.

Она уставилась в балдахин над кроватью, пытаясь вырваться из собственного сознания. Долгая пауза. Потом кровать чуть дрогнула.

Она и подумать не могла, что во второй раз всё окажется хуже, — но это было хуже в тысячу раз. Теперь её тело хотело его.

Она попыталась закрыть глаза, но не могла — её трясло, веки дрожали, и она вновь взглянула на Феррона. Теперь она замечала каждую деталь, на которую раньше не обращала внимания: острые скулы, глаза, тонкие губы, точные линии челюсти, бледное горло, исчезающее в вороте рубашки. Ей хотелось прижаться, вдохнуть его кожу, почувствовать тепло другого тела.

— Поторопись, — выдохнула она сквозь стиснутые зубы, заставляя себя оставаться неподвижной.

Масло было не нужно, но он всё равно воспользовался им. Она выгнулась так, что увидела спинку кровати, позвоночник дрожал; спрятав лицо в ладонях, она яростно прикусила их — и почувствовала, что разрушена.

Из её горла вырвались всхлипы, когда он двинулся. Пальцы судорожно впились в одеяло, почти разрывая ткань.

Её мутило от ужаса. Она ненавидела каждую частицу собственного тела — эту плоть, которую не могла одолеть, вечно испуганную, слабую, и теперь ещё желающую. Из неё не было выхода. Может быть, Матиас был прав с самого начала — в её природе и правда было бессилие.

Ей хотелось вырваться из собственной кожи, разорвать себя на куски и смотреть, как всё это сгорает — чтобы больше не быть человеком.

Её тело предало её, сжалось само по себе. Феррон резко выдохнул, и этот звук обжёг её. Его вес придавил её — и она сломалась, разрыдавшись от отчаяния.

Он сделал ещё несколько резких движений и содрогнулся, издав мучительный стон.

В следующее мгновение он исчез, отпрянув, словно пытался ускользнуть как можно скорее.

Она едва успела приоткрыть глаза, чтобы увидеть, как он исчезает за дверью.

На миг она уловила его лицо . Он побледнел и выглядел так, будто вот-вот упадёт в обморок.

Он ушёл. Комната опустела. Она осталась одна.

Хелена свернулась на боку и закрыла лицо руками, зарыдав. Отчаяние, горевшее под кожей, на миг притихло — его заглушил ужас, переполнивший её до предела.

Она доползла до ванной и вырвала, пока внутри не осталось ничего.

Она всегда знала о сексе. В Этрасе это было частью жизни — как рождение и смерть. Но на Севере всё было иначе: об этом не говорили, тему держали за закрытыми дверями.

Юноши могли попасть в неприятности, если заходили в увеселительные кварталы, но это считалось естественным проявлением их натуры, знаком силы и жизненности, и наказания, как правило, были мягкими — скорее за то, что попались, чем за сам поступок.

Для девушек ожидания были иными — даже для тех, кому позволялось выходить за рамки традиционного паладийского уклада. Лумития была девственной богиней, чистой и сияющей. Женщины, связанные с её культом и пользующиеся его привилегиями, обязаны были хранить ту же чистоту.

В Институте жизнь Хелены вращалась вокруг её стипендии, которая зависела не только от академических успехов, но и от «морального поведения». Она соблюдала этот пункт ревностнее, чем любую веру, страшась земных последствий куда больше, чем божественных караний. Этот страх душил в ней даже слабейшую искру желания — к кому бы то ни было.

Иногда ей думалось: когда-нибудь, когда все долги будут уплачены, когда она выполнит всё, чего от неё ждут, когда достигнет своего, — она хотела бы узнать, что значит быть любимой. Почувствовать, что её желают.

Теперь же ей остался только этот липкий, гнусный стыд.

Когда препарат наконец перестал действовать, Хелена лежала, стараясь заставить себя думать о чём-нибудь другом, о чём угодно, но её разум почти не находил отвлечений. Единственным вопросом, на котором оставалось заострять внимание, было то, почему она вдруг стала пешкой в этом лабиринте интриг.

Она в целом понимала мотивы Морроу и Страуд, понимала, какую пользу они видят в ней, но как бы ни пыталась Хелена взглянуть на ситуацию с разных сторон, она не могла понять мотивы Феррона, хотя он был последним человеком, о котором она хотела думать вообще. По крайней мере, размышления о его политических мотивах отвлекали её от того, чтобы воспринимать его как человека.

Она была уверена, что он как-то спланировал раскрытие того, что он Верховный правитель. Могли быть смягчающие обстоятельства, но если бы он не хотел, чтобы слух распространился, он бы его сдержал. Он хотел, чтобы Паладия и соседние страны знали, что это — Каин Феррон.

Почему? Неужели это попытка уклониться от наказаний Морроу? Сделать себя сложнее для замены? Должно быть что-то большее.

Новая Паладия в настоящий момент была окружена врагами.

Монархия Новис на восточном берегу реки имела давние связи с Холдфастами: мать Люка была дальней родственницей королевы. Новис вряд ли когда-либо признает Гильдейскую Ассамблею. Хевгосс, возвышающийся над Паладией с запада, имел долгую историю тайного вмешательства в дела соседних стран, чтобы спровоцировать кризис — контекст, в котором можно «вмешаться». Вмешательства, как правило, заканчивались правительством, полностью зависимым от них.

Монархия Новиса, расположенная через реку на востоке, имела давние, веками сложившиеся связи с Холдвефтами: мать Люка была дальней кузиной королевы. Новис вряд ли когда-либо признает Ассамблею Гильдий. Хевгосс, нависающий над Паладией с запада, имеет долгую историю тайного вмешательства в дела соседних стран, создавая кризисные ситуации, чтобы «вмешаться». Такие вмешательства почти всегда заканчивались появлением правительства, полностью зависимого от него.

Вечное Пламя с самого начала подозревало, что Морроу используется Хевгоссом, но, похоже, что-то, возможно сама Хелена, испортило эти отношения.

Экономика и легитимность Паладии зависели от алхимии, а война опустошила как население, так и промышленность. Природные ресурсы и многовековые знания алхимии сохранились, но страна была слаба, а волки подбирались всё ближе. Лишь страх перед Бессмертными сдерживал предприимчивых соседей, но теперь этот миф разрушен. Морроу почти полностью исчез из поля зрения общественности; единственной реальной властью остался Верховный правитель.

Возможно, Феррон тайно вел переговоры с Хевгоссом о свержении Морроу.

Хотя Верховный правитель был устрашающей фигурой, семья Ферронов была древней, считавшейся частью истории Паладии задолго до того, как они разбогатели. Бессмертные поддерживали свой режим исключительно через страх, а тех, кто в Паладии всё ещё извлекал из этого выгоду, можно было бы разместить в бальном зале Спайрфелла. Разочарование достигало апогея. Как только оно окончательно разрушится, люди захотят кого-то знакомого, кого-то с властью, которой можно гордиться.

Весь мир знал о революционной силе стали Феррона. Она создала индустриальную эпоху.

В такой ситуации паладийцы могли бы воспринять Феррона как спасителя, если бы он сверг Морроу. Он мог бы возложить на Морроу большую часть своих злодеяний и взять ответственность только за то, что принесло бы ему выгоду.

Судя по всему, конкуренции у Феррона не было. Гринфинч был едва ли больше чем марионетка, а Ассамблея Гильдий— просто фарс. Феррон оставался единственной видимой опорой Морроу.

Это объясняло бы, почему Морроу так жестоко его мучил: из-за обиды на собственное несостоятельное бессмертие. Он был критически зависим от Феррона и не имел альтернатив.

И всё же Хелена не могла избавиться от ощущения, что что-то упускает.

Как она вписывалась в планы Феррона?

Какими бы ни были интриги, она явно играла в них какую-то роль. Он был слишком заинтересован в её сохранности, чтобы это было иначе. Феррон прилагал чрезмерные усилия, чтобы гарантировать её безопасность, при этом стараясь не выдавать этого.

Хелена снова и снова вспоминала его колебания, когда она просила его убить её. Он действительно обдумывал это. Почему? Если она была необходима для его планов, как убийство могло быть вариантом? Но если нет — зачем тогда столько усилий?

Феромон вернулся уже после наступления темноты. Когда он вошёл в комнату, они смотрели друг на друга, не произнеся ни слова.

Сказать было нечего.

Он развернулся, положил таблетку под язык, а когда снова повернулся, его взгляд прошёл сквозь неё.

Хелена лежала, приковав взгляд к балдахину.

Она не дрогнула, когда почувствовала, как кровать сдвинулась. Она не издала ни звука, когда её юбки задрались до талии. Он двинулся между её ног, а она смотрела вверх так пристально, что зрение стало размытым.

Когда он вошёл в неё, она сдавленно ахнула и повернула лицо к стене, извиваясь от внутренней муки.

Её тело словно предвидело это. Так же, как лекарство приучило её к дому, оно настроило её тело и к этому.

Такое предательство казалось невыразимо глубоким.

Она подумала, что могла бы оттолкнуть его. Если бы он принудил её силой — прижал, парализовал, заставил, — тогда, может быть, ей было бы чуть легче себя ненавидеть.

Но она была слишком изранена, слишком устала от боли — и потому не пошевелилась.

Когда всё закончилось, он ушёл, не сказав ни слова. Она даже не посмотрела ему в лицо.

Прошло пять дней. Дверь оставалась закрытой, и в доме стояла тишина. Всё наконец закончилось — но облегчения почти не было.

Она сходила с ума. Чувствовала, как её разум трескается от тревоги, распадается, поглощённый клеткой, в которой она жила.

Что, если всё получилось? А если — нет?

Она не знала, чего боится больше.

С приближением вечера Хелена становилась всё более раздражительной, но осознала причину только тогда, когда наступила короткая темнота, а затем ослепительная яркость вновь охватила мир.

Люмиция достигла полной Асценденции. Внешний мир окутался серебристым светом, почти дневным, сияя посреди чёрного неба. Каждая звезда и планета исчезли. Луна, зависшая на другой стороне неба, выглядела как разбитый кусок керамики на этом фоне.

Медленное движение Люмиции означало, что она достигает полной фазы всего дважды в году — весной и осенью, а летом и зимой входит в период Абейанса.

Когда она в Асценденции, это сильно влияло на алхимиков.

Для тех, у кого слабый резонанс, Асценденция — единственное время в году, когда они могли проводить трансмутацию, в то время как алхимики с сильными способностями испытывали дезориентацию от её сияния. Люди называли это «пьяностью от луны».

Асценденция оказывала особенно сильное влияние на паладийцев. Знак глубокой связи Палады с богами, согласно Вере. Люк и Лила раньше так сильно опьянялись её сиянием, что едва могли идти прямо, тогда как Хелена — в истинном духе чужестранки-неверующей — чувствовала лишь тревогу, тяжёлое ощущение надвигающейся угрозы.

В ту ночь ужин так и не появился.

Это был первый раз за все месяцы её заключения, когда не было еды.

Что-то было не так. Даже при Асценденции некротраллы должны были находиться на месте и хотя бы частично действовать. Хелена посмотрела во двор и увидела двух некротраллов у входных дверей, неподвижных, как статуи. Но звуков шагов за дверью не было, и когда она покинула свою комнату, никого не появилось.

Хелена направилась в прихожую, оставаясь на пути серебристого сияния Люмиции, постоянно ожидая, что один из некротраллов появится. Тени были черны, как чернила, их края резко выделялись на фоне яркого белого света.

Прихожая была пуста, белый мрамор практически светился при лунном свете. Драконий уроборос на полу переливался, будто покрытый чешуёй, его тёмное тело сияло среди белого мрамора.

Тяжесть Люмиции давила на неё. Резонанс Хелены пел в крови, словно пытаясь преодолеть нулевое воздействие, создавая ощущение нахождения в клетке, слишком тесной, чтобы повернуться.

Она оглядывалась, выискивая малейшие признаки движения. Некротраллы не требовали постоянного сознательного контроля. Согласно исследованиям, им можно было отдавать приказы, и они выполняли их повторно, до бесконечности. Даже если Феррон был опьянён Асценденцией, они должны были действовать как обычно.

Если только Феррон не мёртв…

Хелена замерла. Что если Вечное Пламя пришло во время Асценденции, воспользовавшись его дезориентацией, чтобы убить его? Бессмертные на приёме говорили, что убийца появляется, как призрак, без следа, оставляя лишь тело.

Она медленно осмотрела прихожую. Резкий контраст серебристо-белого и чёрного заставлял её зрение плыть, пока она шла к входной двери.

Её пальцы дрожали, когда она попыталась повернуть ручку. Она не сдвинулась. Она крутила замок под ручкой, но он вертелся без усилия. Она дернулась, игнорируя боль, что пронзала руки, пытаясь выбить дверь, но она не поддавалась. Она была запечатана.

Грудь сжалась, но она заставила себя идти к следующей наружной двери.

Заперта крепко.

Она двигалась по дому, дыхание учащалось с каждой новой запертой дверью.

Феррон был мёртв где-то в Спайрфелле? Ей предстояло наткнуться на его труп? Каждый раз, заходя в комнату, она напрягалась, ожидая увидеть кровь, просачивающуюся из теней.

Конечно, Вечное Пламя не оставило бы её. Если бы они приходили сюда, оставили бы хотя бы дверь или окно открытыми. Хоть это бы уже было ей на руку.

Нужно было только найти их.

Она попробовала ещё одну дверь. Дёргала её раз за разом, пока яркий приступ боли не заставил её руку онеметь .

Чем дольше она искала, тем больше убеждалась: Феррон мёртв. Она была заперта в этом доме одна.

Скоро Страуд придёт за ней. Хелену увезут в Центр, и если она не будет беременна, Страуд найдёт кого-то другого, чтобы изнасиловать её.

Руки начали неметь, голова кружиться. Она поднялась на второй этаж и пошла по первому коридору. Она избегала этой части дома, ведь там были комнаты Феррона и Аурелии.

Если Феррон мёртв, она должна увидеть это своими глазами. Она должна была убедиться, иначе он будет преследовать её.

Она дошла до первой двери слева и стояла, пытаясь дышать, заставить руку быть достаточно ровной, чтобы схватить ручку.

Дверь открылась беззвучно.

Комната была поглощена тенями . Лунный свет лился сквозь окна, словно расплавленная серебряная река. Её взгляд устремился к кровати. Она была пуста.

Стоя в дверном проёме, Хелену охватило ощущение, что воздух в комнате изменился.

Она резко обернулась к столу. Большая часть его скрывалась в тени, край был завален бутылками. И вдруг тень задвинулась — и лунный свет упал на лицо Феррона, освещая его бледные волосы и кожу так, что он казался светящимся.

— Хелена, — тихо произнёс он.

Она застыла, не понимая, испытывает ли облегчение или ужас при виде его.

Он никогда раньше не называл её по имени. «Заключённая» — так он обращался к ней все месяцы её пребывания в Спайрфелле. Страуд называла её Марино, но Феррон не называл её никак. Прошло так много времени с тех пор, как кто-то сказал её имя.

— Я… — она почувствовала себя глупо. — Я думала, что ты мёртв.

Ей следовало развернуться и уйти, но он выглядел настолько нереально, что она не могла отвести взгляд. Его лицо выражало полное отчаяние, но в глазах читалась голодная жажда.

Он медленно встал.

В его движениях была необычная непринуждённость. Она посмотрела мимо него, к столу, и наконец поняла.

Он был пьян. Чрезвычайно, под влиянием и Лумифии, и настоящего опьянения. С его регенеративными способностями, вероятно, ему была нужна именно такая комбинация.

Когда он шагнул к ней, она попыталась отступить, но стена упёрлась в её плечи, и больше некуда было отойти, между ними не осталось ни дюйма пространства.

Он поднял бледную руку, и его пальцы обвили её горло.

Его глаза были тёмными, окружёнными сияющим серебром. Пульс Хелены дрожал под его хваткой, пока он смотрел на неё сверху вниз.

Неудивительно, что слуги исчезли. Возможно, все остальные знали, что нужно скрываться от него в такие ночи. Она же — нет.

— О, Марино… — его большой палец провёл по её шее, следуя за шрамом под челюстью. — Если бы я знал, какую боль ты мне причинишь, я бы никогда тебя не взял.

Он вздохнул, и она уловила запах алкоголя на его дыхании, когда его голова наклонилась ближе. Она не понимала, что он имел в виду, должна ли она извиняться.

— Но сейчас , пожалуй , я заслуживаю гореть. И мне интересно, сгоришь ли и ты тоже .

Его лицо было так близко, что слова касались её губ, и его губы обрушились на её.