ГЛАВА 18

Всё вокруг Хелены расплылось. Страуд сняла паралич, как только Феррон холодно извинился и вышел, но Хелена всё равно не пошевелилась.

Единственным звуком в комнате было противное шуршание пера Страуд о бумагу.

Губы Хелены пересохли, она с трудом сглотнула, отчаянно пытаясь придумать хоть какой-то способ повернуть произошедшее вспять.

Пальцы машинально сжимали льняные простыни — нужно было хоть за что-то зацепиться, почувствовать что-то внешнее, чтобы не сойти с ума. Из горла вырвался сдавленный, почти жалобный звук.

Она думала, что сейчас закричит. Просто закричит — и уже не сможет остановиться.

— Что с тобой? — спросила Страуд, подняв глаза от медицинского файла Хелены.

Хелена молча уставилась на неё.

— Я думала, ты будешь рада передышке от трансфера. С таким упорным сопротивлением, как у тебя, печень бы отказала раньше конца года, — Страуд безразлично постучала пером по папке. — Я очень требовательна к алхимикам, участвующим в моей программе. Война стоила нам множества бесценных родовых линий. Так что тебе стоит быть благодарной — ведь у тебя ещё есть возможность внести свой вклад во что-то по-настоящему значимое.

— Вы собираетесь отдать меня на изнасилование — и ждёте, что я буду благодарна? — голос Хелены звучал пусто, словно издалека.

Лицо Страуд потемнело.

— Я даю тебе шанс сделать свою жизнь осмысленной.

Ярость была единственным, что удерживало Хелену от безумия.

— Если это такая честь, странно, что вы сами не вызвались добровольцем.

Страуд замерла. На лице мелькнула вспышка ярости — короткая, как удар молнии, исказившая каждую черту. Хелена инстинктивно приготовилась к удару, но вместо этого губы Страуд растянулись в тонкую, холодную улыбку. Она наклонилась ближе, почти ласково.

— Верховный правитель женат уже больше года — и до сих пор бездетен. Его Преосвященство настаивает, чтобы Феррон стал твоим первым кандидатом, но я сомневаюсь, что из этого что-то выйдет. После всего, что сделал с ним Беннет, его уже трудно назвать человеком. Когда он закончит свои попытки, ты вернёшься в Центр, и тогда именно я решу, кто будет следующим. И так — столько, сколько потребуется.

Кровь застыла в жилах Хелены.

Страуд кончиком пальца приподняла её подбородок.

— И с учётом этого, думаю, тебе стоит научиться держать язык за зубами. Мне вовсе не обязательно позволять тебе его сохранить.

Хелена не издала ни звука, пока Страуд не ушла.

Ужас поднимался внутри, как яд — разъедал изнутри, жёг лёгкие, словно огонь.

Она металась по дому, открывая каждую незапертую дверь, лихорадочно обыскивая комнаты в надежде найти хоть что-то. Хоть что-то. Должно было быть решение.

Феррон появился только на следующий вечер. Его лицо было каменным, но взгляд будто скользил мимо неё — словно он не мог заставить себя смотреть на нее.

Пальцы Хелены начали судорожно дёргаться, нервы сводило болью.

— Это будет не сегодня, — сказал он резко. — Мне сообщили, — он всё ещё не поднимал на неё глаз, — что ты будешь фертильна через три дня.

Она не удивилась.

Он был убийцей и некромантом. С какой стати ей было думать, что он способен быть выше этого?

И всё же, по какой-то безумной, нелогичной причине, она думала, что с ним безопасно.

Глупо.

— Иди сюда, — наконец произнёс он.

Она подошла на автомате, глядя на пуговицы его пальто и рубашки.

Феррон протянул руку, кожаные перчатки скользнули по её щеке, подняв её подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Сколько ты видишь? — спросил он, взглядом переходя от одного её глаза к другому, будто сравнивая.

Хелена засмеялась.

Она даже не помнила, когда в последний раз смеялась. Кажется, целую вечность назад. Но вопрос показался ей смешным. Даже нелепо смешным.

Всё хорошее, что когда-либо было в её жизни, уничтожено. Каждая крупица утешения вырвана с корнем, будто в ней больше ничего не осталось, кроме боли. Её заперли, сломали, унизили всеми возможными способами — и теперь он собирался нанести последний удар… а беспокоило его, видит ли она нормально.

Она смеялась, и смеялась, и смеялась — пока вдруг не перестала.

Теперь она плакала. Плакала, пока не начала раскачиваться вперёд-назад, наполовину рыдая, наполовину крича, а Феррон просто стоял и смотрел.

Она не остановилась, пока не опустела — словно выплакала всё, что в ней было, и осталась одна пустая оболочка.

Сколько можно жить, когда жить больше не хочется?

— Полегчало?

Она сглотнула, горло саднило:

— Нет.

Его пальцы дёрнулись — она заметила, как он сжал руку в кулак и спрятал за спину. Она знала этот жест.

Она подняла взгляд — и только теперь заметила, как бледен он был, как напряжённо сведена линия челюсти.

Ну что ж, по крайней мере страдали они оба.

— За что тебя пытали в этот раз? — спросила она устало, радуясь хоть какой-то возможности думать не о себе.

Он тихо хмыкнул:

— Да за всякое. Как мне регулярно напоминают, я — вечное разочарование. А теперь, благодаря «великому коллективному разуму народа», все наконец догадались, что я — Верховный правитель.

Эта новость пробудила в ней интерес:

— Из-за того, что ты убил Ланкастера?

— Полагаю, это сыграло свою роль. Да и истерика Аурелии не помогла. Мне пришлось внезапно уйти, а Верховный правитель должен был присутствовать на приёме. Зарубежная пресса куда менее стеснительна в догадках, так что слухи быстро распространились. Скоро меня официально признают преемником Верховного некроманта. — Он криво усмехнулся. — Видишь ли, вся эта прежняя анонимность была исключительно ради моей безопасности.

— Конечно, — сказала Хелена. — Значит, тебя пытали совсем чуть-чуть.

— Пустяки, — ответил он, но обе его руки всё ещё были спрятаны за спиной.

Он чуть сдвинулся, будто собирался уйти. И хотя Хелена не хотела находиться рядом с ним, альтернатива — остаться наедине со своими мыслями — казалась ещё хуже.

— Зачем ты убил Ланкастера? — спросила она.

— Он поставил под угрозу моё задание. Я бы провёл официальную казнь, но был занят и просто хотел, чтобы с ним разобрались.

— То есть ты убил его прямо посреди госпиталя? — недоверчиво уточнила она.

— Я собирался сделать это в его палате, но он попытался сбежать, — он пожал плечами. — Пришлось импровизировать.

Образ Ланкастера, лежащего на полу с распорото́й грудью, как Феррон вскрывал его останки, вжёгся в сознание Хелены.

Феррон слегка повернул шею, будто разминая её.

— Если у тебя больше нет вопросов, давай покончим с этим. Диван или кровать?

Эти слова пронзили Хелену, как стальной штырь вдоль позвоночника, и лишь через мгновение она поняла, что он имел в виду проверку её воспоминаний.

Она ведь думала, что с этим уже покончено : « — Я думала…» .

Что именно она думала? Что больше не пленница? Что, отдав ему тело, сможет сохранить разум?

Она сглотнула слова и подошла к дивану.

Феррон последовал за ней, лицо его оставалось непроницаемым. Он протянул руку, кончиками пальцев едва коснувшись её лба — и его резонанс скользнул сквозь её череп.

Когда всё закончилось, Хелена почувствовала, будто рухнула внутрь себя. Пережить заново все события последних дней оказалось невыносимо — челюсть свело так, что зубы едва не треснули.

Она безвольно откинулась на диван, а в голове звенело эхо угрозы Страуд.

Она уткнулась лицом в ткань дивана, чувствуя запах пыли и времени, и попыталась отгородиться от всего мира.

Феррон ушёл, не сказав ни слова.

Глаз Хелены достаточно восстановился, чтобы снова переносить свет, и она отдёрнула шторы. Из её новой комнаты открывался вид не на горы, а во внутренний двор. Снаружи мир словно преобразился — ранняя весна проявляла себя первыми признаками жизни. Среди поваленной травы и ветвей деревьев мелькали крошечные пятна цвета, пробуждаясь из-под привычной серой пелены.

Ещё пару недель назад это зрелище могло бы её утешить, но теперь внутри зияла пустота, и даже красота казалась ужасом.

Два дня. Мысли кружили в голове без остановки, как зверь, пойманный в капкан и готовый отгрызть себе лапу, лишь бы вырваться.

На войне угроза изнасилования всегда висела где-то рядом. Ходили истории о пленницах в лабораториях, предостережения о том, что ждёт женщин, попавших из территории Сопротивления. Но изнасилование ради беременности — это было уже иное, намеренное, чудовищное. Эту мысль она до сих пор не могла уложить в голове.

Её собственный опыт, связанный с беременностью, тоже никогда не приносил ничего хорошего.

Во время войны средств предосторожности почти не было. Иногда в госпиталь приходили девушки — взволнованные, шепотом прося поговорить с матушкой Пейс. Часто на этом всё и заканчивалось, но бывали случаи, когда они возвращались снова и снова.

Хелена была единственным ребёнком. Её мать, фармацевт , в основном занималась предотвращением беременностей. Остальное оставалось на попечении деревенских повитух. К таким, как отец Хелены — к хирургу, — матери обращались только тогда, когда что-то шло ужасно не так. Большинство младенцев, которых Хелена видела в детстве, рождались уродливыми, смертельно больными — или мёртвыми.

Та же картина повторилась и во время войны. Как целительницу, Хелену вызывали только тогда, когда ребёнок рождался слишком рано, застревал в утробе, или у матери не приходило молоко из-за голода. Её спрашивали, может ли она хоть чем-то помочь. Чаще всего — не могла. Эти дети были слишком крошечными, слишком хрупкими. Даже вивимантия не могла исправить всё.

Она наблюдала, как матери ломались, как будто внутри них происходил тектонический разрыв. Некоторые кричали. Другие оставались безмолвными — и это бывало даже страшнее.

Хелена тогда была благодарна судьбе за одно: что с ней такого никогда не случится. Она не выйдет замуж и не будет рожать — значит, ей не придётся переживать потерю ребёнка.

Это было единственное, от чего она считала себя в безопасности.

Теперь она лежала в постели, не в силах уснуть. Лумития приближалась к своему полугодовому Вознесению, и её диск разрастался, заливая ночь серебром, от которого тени казались ещё чернее. Воздух был насыщен вибрацией, будто всё вокруг звенело от резонанса.

Хелена сжала пальцы, отчаянно желая, чтобы могла засунуть руку себе в живот — так же легко, как Феррон когда-то вонзил её в брюхо Ланкастера. Тогда бы она просто вырвала из себя все органы — прямо здесь, в постели.

Мысли о том, что её тело будет вынуждено участвовать против её воли, вызывали у Хелены тошноту, и всё же мысль о том, что она не станет беременной, парализовала её от ужаса. Угроза Страуд всё ещё гремела в её голове.

Столкнувшись с выбором — сопротивляться или сотрудничать в собственном насилии, чтобы сделать его хоть чуть менее ужасным, — она ощущала вину, способную разорвать разум. Если исход неизбежен, её единственный выбор — каким будет путь до него, насколько он будет мучителен.

Ночь тянулась, как наждачная бумага по коже, пока она не чувствовала себя почти изодранной до крови.

Когда Феррон вошёл в её комнату, она задыхнулась и почти расплакалась.

Когда он увидел её, показалось, что он чуть не развернулся, чтобы уйти.

Хелена протянула руку, а затем мгновенно отдернула её, сжимая пальцы в кулак. Этого движения оказалось достаточно, чтобы заставить его остановиться.

Его глаза метались между ней и дверью, словно он всё ещё спорил с самим собой.

А что, если он откажется и просто позволит Страуд забрать её?

Комната закружилась. Руки уже онемели.

Если он уйдёт, она ему позволит. Она поедет в Центр. Она не будет настолько соучастницей, чтобы просить об этом.

Она не могла прочитать его выражение лица. Оно было бесстрастным, словно его там вовсе и нет.

Наконец он отвернулся. Хелена не знала, смеяться ей или плакать оттого, что это была единственная грань, которую он не перейдёт. Единственный приказ, которому он откажется подчиниться. Ведь теперь его знали как Верховного Правителя; Морроу не мог его убить.

Он вынул из кармана небольшой жестяной футляр и положил что-то из него под язык.

— На кровать, — наконец произнёс он, не глядя на неё.

Хелена не двинулась.

Он повернулся к ней, глаза были холодными, безжизненными.

— Подожди… — Она вскинула руки, будто могла оттолкнуть его. — А если ты просто убьёшь меня? — голос дрожал. — Ты мог бы сделать это сейчас. Ты сам говорил, что все уже знают, что ты — Верховный Правитель. Морроу не сможет оправдать твою смерть из-за меня. Я ведь — никто.

Взгляд Феррона стал острее. На мгновение он задумался, в глазах промелькнули расчёт и холодное раздумье.

Пульс Хелены участился.

— Я могу сделать это сама, если хочешь, — предложила она. — Чтобы он не понял. Если ты просто… дашь мне что-нибудь. Не обязательно это должно быть что-то простое или быстрое — это может быть что-то незначительное . Ты сможешь сказать, что просто ненадолго вышел, и…

Она поняла, что сказала лишнее, в тот же миг. Лицо Феррона окаменело, взгляд снова стал стеклянным, отстранённым, будто он смотрел сквозь неё.

— На кровать , — повторил он, уже сквозь стиснутые зубы.

Руки Хелены безвольно опустились. Она медленно повернулась, словно её тело больше ей не принадлежало, и пошла к кровати. Стиснула внутреннюю сторону губы всё сильнее и сильнее — хотела хоть что-то почувствовать. Кровь наполнила рот, когда она легла, но тело оставалось онемевшим.

Феррон подошёл через несколько мгновений. Он снял только пальто.

Она напряглась, едва он приблизился, стараясь не скрежетать зубами.

Выражение его лица было непроницаемым ; он стоял у изножья кровати, глядя на изголовье.

— Закрой глаза, — сказал он.

Она заставила себя подчиниться и сосредоточилась на дыхании. Не думай.

Она могла чувствовать его запах в комнате: он пах можжевельником, металлом и тлением дома.

Матрас прогнулся справа от неё. Её дыхание сбилось и участилось.

— Не открывай глаза.

Она сжала веки ещё крепче. Наступила пауза — её юбки поднялись к бёдрам, нижнее белье было стянуто. Сердце словно остановилось.

Она услышала, как Феррон вдохнул. Она чувствовала его тело сквозь воздух.

— Дыши, — сказал он у её левого уха.

Между её ног почувствовалось прикосновение, что-то тёплое и скользкое. Она отдёрнулась, но поняла, что это масло.

Она с трудом вдохнула, сжимая глаза так сильно, что они налипли от боли, пока его вес давил на бёдра.

Она с трудом сдержала хриплый вздох.

Она сжала глаза ещё крепче. Сознание металось в поисках выхода. В состоянии стазиса, в резервуаре, она научилась уводить себя прочь, когда разум балансировал на грани.

Так она выживала. Так она научилась терпеть.

Теперь этот способ не работал.

Она была заперта в собственном теле, словно кто-то пригвоздил ее сознание к месту шипом.

«Это лучше, чем Центр,» — напоминала себе она, изо всех сил стараясь не задыхаться, не царапаться, не кричать и не пытаясь скинуть его с себя.

Грудь судорожно сжалась. Слёзы скатывались из уголков глаз.

«Лучше, чем Центр…»

А что если это провалится? Что если Страуд была права насчёт него, что это вообще невозможно, а Хелена всё равно сотрудничала? Что если всё это зря?

Она резко всхлипнула в панике, не удержавшись, чтобы не отпрянуть, когда он дернулся и замер.

Он исчез так внезапно, что казалось, будто испарился.

Хелена открыла глаза и не увидела его нигде. Сильный звук рвоты раздался из ванной.

В конце концов она услышала смыв унитаза и звук воды, текущей из крана несколько минут.

Ей удалось опустить юбки, но дальше сдвинуться с места она не могла. Тело не слушалось.

«Всё кончено», — повторяла она себе, пытаясь успокоиться, но дрожь не прекращалась. Ногти оставили на её ладонях полумесяцы.

Феррон вышел из ванной. Его напряжённое выражение исчезло, словно он не мог больше его удерживать. Лицо было измождённым, глаза — ярко-красные и напряжённые.

Он выглядел странно смертным. Ей хотелось, чтобы это было не так.

Она отвела взгляд.

Он тихо пересёк комнату, поднял своё пальто и ушёл.

Хелена медленно села, стараясь не ощущать своё тело.

Зайдя в ванную, она включила душ и свернулась под струёй, не снимая одежды. Когда вода стала холодной, она всё равно не пошевелилась.