ГЛАВА 12

Хелена открыла дверь, сжимая в одной руке кусок кристалла, и увидела Лилу, сидящую на полу, свернувшуюся клубком, как ребёнок, который пытается не быть найденным. На ней не было брони. Её глаза были покрасневшими, длинные светлые волосы — коротко острижены, и когда она повернулась, чтобы посмотреть на Хелену, это открыло правую сторону её лица.

По стороне лица и горлу проходил перекрученный шрам.

— Лила. Лила, что случилось? Что произошло?

Лила долго смотрела на Хелену, не отвечая.

— Я совершила ошибку, — наконец сказала Лила, её голос был едва слышен. — Я совершила такую ошибку.

— Всё… хорошо. Уверена, всё будет хорошо. Что бы ты ни сделала — уверена, это не может быть так уж плохо.

— Нет. — Лила покачала головой. — Я всем лгала —

Хелена резко проснулась, рывком поднявшись, когда сон оборвался.

Отказ от таблетки ударил, как кирпичная стена, и она снова осела, раздавленная нахлынувшими чувствами. Даже дышать было больно.

Она попыталась не обращать внимания, сосредоточиться на воспоминании.

Что Лила собиралась сказать? И что с ней случилось? Рана выглядела свежей, шрам был похож на тот, что был на груди у самой Хелены, без следов использования вивимантии.

Хелена не могла представить почему. Лила не была из тех, кто когда-либо отказывался от исцеления. Как главный паладин Люка, она испытывала огромное давление — должна была защищать его, доказывать, что заслуживает свой ранг.

Она часто раздражалась, когда ей не позволяли восстанавливаться так быстро, как хотелось, отмахиваясь от предупреждений Хелены о равновесии — что исцеление отнимает у тела гораздо больше, чем естественное восстановление; слишком много — и это могло убить её. Что всегда есть цена, которую кто-то должен заплатить.

Лилу это никогда не волновало. Единственное, что имело значение для неё — защищать Люка.

Горный снег покрыл поместье несколькими днями позже, отрезав Спайрфелл от остального мира, и жизнь перешла в однообразную рутину, пока не настала третья сессия трансференции.

И снова сознание Хелены было раздавлено до грани забвения, до самого момента сингулярности, когда Феррон сплёл свой разум с её.

На этот раз она почувствовала, как он моргнул, и её собственные глаза закрылись. Ею управляли — не физически, а через теперь уже разделённый ими ментальный ландшафт. Она ощущала, как его разум ориентируется в узорах её собственного, как его сознание пытается склонить её.

С его присутствием она наконец смогла ощутить странную форму своих мыслей, неестественные изгибы, которыми они шли.

Большая их часть была плавной — гладкие каналы уклонения, которые отказывались сворачивать с выбранного пути, — но там была трещина, будто одна часть была создана отдельно.

Она почувствовала, как Феррон заметил это, и прежде чем он успел направиться туда, она отреагировала.

Саморазрушительная волна отчаяния взорвалась изнутри неё, словно бомба, разорвавшаяся в её голове.

Феррон исчез. Всё исчезло.

Когда она пришла в сознание, она едва могла формировать мысли. Вибрации её собственного дыхания причиняли боль, как язык кнута, хлещущий по разуму.

У неё не было особого жара, но и лучше ей не становилось спустя несколько дней.

В её снах люди толпились вокруг неё. Десятки. Каждый раз, когда она засыпала, они тянули её под воду и топили. Безкровные руки хватали её. Ледяная вода наполняла лёгкие. Её руки и ноги выкручивали и дёргали. Обломанные ногти царапали кожу. Пальцы цеплялись за её рот, тянули вниз за челюсть, пока та не отсоединялась. Ногти вонзались в её глазные яблоки — и она так и не умирала.

Она всё тонула и тонула.

Она просыпалась, захлёбываясь и задыхаясь, когда её тело пыталось изгнать призрачную воду из лёгких. Она не могла заставить рот работать. Её зрение было перевёрнутым.

Она узнала голос заикающегося специалиста по разуму, говорившего что-то о том, что разум сложен и до конца не изучен, что состояние Хелены беспрецедентно, и что остаётся лишь ждать и наблюдать, что произойдёт.

Когда она наконец начала восстанавливаться, ей казалось, будто часть её умерла.

Вторжение Феррона было неизбежным, продвигаясь всё дальше с каждым месяцем, трещины в её разуме расширялись, чтобы вместить его. У неё не осталось ни сил, ни воли продолжать сопротивление.

Война была проиграна. Её страдания не вернут никого, так же, как страдания Люка не спасли их.

Когда она больше не была прикована к постели, она, несмотря на холод, вышла к конюшням. Боковая дверь была не заперта, и она быстро вошла, прежде чем траллв могли её остановить.

Внутри было пусто. Смерть снова ускользнула у неё из рук.

Зима усилилась, погружаясь в гнетущий холод, который заползал в самые закоулки дома; железо, словно вены, разносило мороз середины зимы по каждому коридору и внутренней комнате, оставляя дом ледяным, сколько бы ни шипели радиаторы.

Ферроны уехали в город, оставив Хелену. В их отсутствие еда стала лучше — без объедков со стола, а хлеб — менее черствым, хотя белка в рационе стало меньше.

Несколько недель газеты оставались её единственным окном в внешний мир. Программа репопуляции, которую сначала рассматривали как экономическую необходимость, постепенно была представлена как новый научный рубеж. Новая Паладия сама выкует своё будущее; больше алхимические репертуары не будут оставлены на волю случая. Родительство в программе должно было выбираться на основе силы и разнообразия резонанса. Проводились тесты для выявления идеальных сочетаний.

Редакционные статьи изливали восторги: семьи гильдий всегда знали, что делают, вступая в браки ради резонанса. Без вмешательства и отсталых суеверных представлений установится новый мировой порядок. Способности, основанные на резонансе, достигнут высот, невиданных ранее.

Научная терминология и чрезмерное употребление слов вроде «гениальный» и «прорывной» пытались представить программу как очевидный следующий шаг. Никогда не объяснялось, куда эти «ресурсы» пойдут, кто их будет воспитывать, или что это вообще люди — лишь то, что они будут существовать и станут промышленно и экономически ценными ресурсами.

Новая Паладия звучала скорее как фабрика, чем как город, созданная, чтобы производить именно таких алхимиков, каких хотели гильдии.

Разделы светской хроники, к которым Хелена раньше проявляла лишь мимолётный интерес, постепенно стали теми, что она читала с наибольшим увлечением, когда заметила закономерность. В течение нескольких недель несколько знакомых имён исчезли. В паладийском обществе гильдий было не так уж много заметных фигур, что делало их внезапные исчезновения заметными, особенно когда страницы, обычно переполненные сплетнями, теперь уклончиво молчали об их местонахождении.

Хелена не могла не задуматься, не является ли это признаком растущего восстания. Возможно, трещины Новой Паладии наконец начали проявляться.

Ей начали сниться сны, в которых она сидела напротив Ильвы Холдфаст, а рядом с ней — Кроутер. Её глаза метались между напряжённым выражением Ильвы и оценивающим взглядом Кроутера.

Она чувствовала, что они ждали, когда она что-то скажет, но всегда просыпалась, прежде чем успевала ответить.

Когда Хелена осталась предоставлена самой себе, Спайрфелл стал её владением. С уходом Аурелии она проводила мало времени в своей комнате, привыкнув игнорировать постоянную орбиту некротраллов вокруг неё. Она избегала самых больших залов и мест с глубокими тенями, и это стало привычкой — открывать двери и поднимать предметы осторожно, чтобы не взбудоражить кандалы.

Это знакомство с домом оказалось удачным, потому что, когда Аурелия вернулась из города, Хелена уже знала каждую потайную нишу и служебный проход, где можно спрятаться.

Аурелия вернулась не одна. Она привезла спутника — того самого широкоплечего мужчину, которого Хелена мельком видела на празднике солнцестояния. Впервые она столкнулась с ними, когда Аурелия была совершенно обнажена, распростёртая на медвежьей шкуре, и хихикала под телом своего любовника. Феррон всё ещё был в городе, и, похоже, они пользовались его отсутствием весьма свободно.

Прошла больше недели, прежде чем Хелена увидела их обоих полностью одетыми. За домом раскинулся огромный лабиринт из живой изгороди. Иногда Хелена коротала время, пытаясь взглядом пройти его до конца. Она почти добралась до центра, когда из лабиринта вышла Аурелия, её спутник следовал за ней.

Аурелия говорила оживлённо — впервые Хелена видела её по-настоящему счастливой, — а её спутник, напротив, выглядел погружённым в изучение дома, подняв взгляд — и Хелена ясно увидела его лицо.

Ланкастер.

Хелена мгновенно отпрянула, скрывшись из виду.

Ланкастер был любовником Аурелии? Тот же человек, который «случайно» нашёл её комнату на празднике?

Такое совпадение казалось невозможным.

Неужели он —

Хелена боялась даже допустить такую мысль в своём уме, где Феррон мог бы её услышать, если вернётся, но не могла остановиться.

Мог ли Ланкастер быть шпионом? Что, если он из Сопротивления, и именно поэтому искал встречи с ней? Может, это он пытался ей что-то передать?

Он был частью её скрытой памяти? Наверное, да. Это объяснило бы его удивление, когда она его не узнала.

Она вернулась к окну, но он и Аурелия уже ушли.

Хелена начала следить за Ланкастером, всё больше убеждаясь, что у него есть скрытые мотивы для визитов. Он часто пытался ускользнуть от Аурелии, его глаза и внимание постоянно блуждали.

Хелена взвешивала риск подойти к нему. Если её подозрения верны, было жизненно важно сбежать до возвращения Феррона. Но если она действовала преждевременно — могла погубить их обоих.

Лучше иметь неподтверждённые подозрения, чем что-то конкретное, что Феррон мог бы обнаружить.

Она была благодарна за это решение, когда Феррон вернулся без предупреждения.

Он выглядел усталым. От него исходило ощущение изнурённости, но он сразу стал резким и собранным, как только увидел Хелену.

— Страуд будет здесь завтра, — сказал он наконец. — Её беспокоит твоё физическое состояние.

Хелена напряглась. — Я гуляю. Ничего не изменилось.

— Она приедет после обеда, — только и сказал он, уходя. — Убедись, что будешь в своей комнате.

Страуд приехала без Мандл и заставила Хелену раздеться до нижнего белья и стоять, дрожа, перед ней. Страуд обошла её кругом, проводя пальцами по плечам, и резонанс проник в кожу.

— Они тебя что, не кормят? — наконец спросила Страуд, цокнув языком, когда остановилась, сжала руку Хелены, а затем вдавила два пальца в её живот. — У тебя признаки недоедания. Что ты ешь?

Кожа Хелены болела от холода, воздух пронзал кости. — К-к-кухонные отходы, — сказала она, дрожа.

— Что? — Страуд отпрянула, окидывая её взглядом с головы до ног. — Опиши точно, что ты ешь.

Хелена сглотнула, пытаясь сосредоточиться. — Эм… всё варится вместе — немного круп, овощные очистки, сердцевины, иногда обрезки мяса. Когда они здесь, думаю, в это добавляют то, что остаётся на тарелках. Но их не было, так что мяса последнее время почти нет.

— Это же то, чем мы кормим траллов . Почему ты это ешь?

Хелена моргнула, поражённая этим открытием. Это имело смысл, но она была слишком замёрзшей, чтобы испытать какие-либо эмоции.

— Потому что я узница. Не думаю, что они сочли нужным кормить меня лучше.

— Ты — … — она сделала паузу, будто раздумывая, как назвать Хелену, — ценный актив. Ферроны должны были кормить тебя должным образом. Это вовсе не достаточное питание, неудивительно, что ты была такой болезненной.

Выражение Страуд стало раздражённым. Она повернулась и пошла к двери. Снаружи ждала одна из горничных-некротраллов.

— Мне нужен Верховный Правитель. Здесь. Лично. Сейчас.

Через несколько минут вошёл Феррон, нахмуренный, едва взглянув на Хелену, которая всё ещё дрожала в одном нижнем белье.

— Вы вызывали меня?

— Есть ли причина, по которой вы морите её голодом? — сказала Страуд, вонзив твёрдые пальцы в руку Хелены, поднимая её и поворачивая. — Посмотрите на неё. Вы жалуетесь на её жар , в то время как кормите ее чуть ли не объедками .

Феррон наконец посмотрел на Хелену как следует.

— Прошу прощения?

— Она не некротралл, — резко сказала Страуд. — Ей нужна настоящая еда. Вы не можете ожидать, что она выдержит перенос, если морите её голодом.

Феррон ничего не сказал, но Хелена могла бы поклясться, что он побледнел.

— Я предполагал, что она ест так же, как мы с Аурелией, — его пальцы слегка дрогнули. — Аурелия всегда занималась меню. Я наведу справки.

— Я хочу, чтобы она ела полноценные приёмы пищи. Сколько захочет, с нормальными кусками мяса и овощами. И каши или бульоны между приёмами, пока не поправится.

Феррон коротко кивнул.

— Она будет есть как следует. Я прослежу за этим.

— Благодарю, Верховный Правитель. Проследите, чтобы так и было, — Страуд повернулась обратно к Хелене.

Феррон не двинулся, всё ещё глядя на Хелену, пока Страуд не бросила на него взгляд через плечо.

— Возможно, сходите и убедитесь, что ужин сегодня будет надлежащим.

Он моргнул, коротко кивнул и вышел.

— Ложись, — сказала Страуд, как только дверь закрылась. — Я хочу осмотреть всё более внимательно.

Хелена так замерзла, что была благодарна лечь на кровать. Даже холодные пальцы Страуд казались тёплыми, когда она ощупывала конечности Хелены, затем поднялась к животу, надавливая пяткой ладони, прощупывая внутренности.

Хелена никогда особо не задумывалась о недоедании как о чём-то, происходящем с ней. Во время войны еды часто не хватало, и тем, кто сражался, отдавали приоритет — им требовалось постоянное и качественное питание. Не воюющие довольствовались тем, что оставалось.

После того как Сопротивление потеряло порты, начались перебои почти со всем.

Резонанс Страуд заставил желудок Хелены взбунтоваться. Она задыхалась и попыталась приподняться.

— Ничего подобного . Лежи спокойно.

Прежде чем она успела возразить, пальцы Страуд вонзились в основание её черепа, и глаза Хелены закатились — бессознательность поглотила её.

Когда Хелена проснулась, Страуд уже не было.

Она чувствовала себя ужасно, по всему телу — тяжёлое чувство дезориентации, зрение расплывалось, а возле левого бедра была резкая болезненная синюшность, будто туда воткнули иглу. Хелена потерла это место, пытаясь подумать, какие уколы могут быть нужны при недоедании, но сознание было слишком затуманено для ясных мыслей.

В тот вечер раздался стук, и горничная принесла поднос с полноценной едой.

Мясо в соусе из красного вина, два разных овощных блюда — одно с сыром, толстые куски мягкого пушистого хлеба, щедро намазанные сливочным маслом, и даже тушёная груша на десерт.

Хелена набросилась на еду, хотя и знала, что потом ей может стать плохо. Она была очень голодна.

Она всё ещё ела, когда вошёл Феррон, остановившись над ней, чтобы осмотреть трапезу.

— Похоже, мне приходится лично следить за всем, — сказал он с мрачным выражением, отступая назад. — Ты могла бы упомянуть об этом.

— Если бы я начала жаловаться, еда была бы не первой вещью, о которой я сказала, — ответила она, проводя ложкой по боку груши и съедая крошечные кусочки с наслаждением, отказываясь подгонять себя под его взгляд.

Он слегка наклонил голову, лицо всё ещё раздражённое, и подошёл к ближайшему окну. Хелена намеренно ела медленнее, пережёвывая с нарочитым удовольствием.

Когда она наконец закончила, ей казалось, что она сейчас лопнет. Ей хотелось свернуться калачиком и уснуть, но Феррон выразительно кивнул на её голову. Она вздохнула и села на край кровати, ненавидя то, как это стало привычным. Даже её сны стали привычными.

Ей всё время снились Ильва и Кроутер. И Лила, плачущая. Снова и снова — эти воспоминания преследовали её.

Феррону они тоже, похоже, были интересны. Он наблюдал за ними несколько раз, прежде чем перейти к моментам, где она следила за Ланкастером, гадая, может ли он быть здесь, чтобы спасти её.

Он убрал руку.

Когда зрение вернулось, она обнаружила, что лежит на спине в кровати, а его лицо — прямо над её.

— Ланкастер скоро станет одним из Бессмертных, — сказал он. — В запоздалом признании его выдающихся заслуг во время войны.

В его тоне прозвучала насмешка, но если он и хотел повергнуть Хелену в отчаяние, то не преуспел.

Если Ланкастер ещё не был одним из Бессмертных, это лишь усиливало вероятность, что он — шпион Сопротивления. Он должен был казаться заслуживающим доверия, чтобы подобраться к Хелене так близко, не вызывая подозрений.

— А ты — один из них? — спросила она. Она так долго это предполагала, но теперь начала задумываться, не является ли он чем-то иным.

Он медленно усмехнулся.

— Как ты думаешь?

Она покачала головой, неуверенная.

Улыбка исчезла, но он продолжал смотреть на неё, и глаза его потемнели сильнее, чем когда-либо раньше.

Тогда Хелена осознала, что лежит на кровати под ним. Тепло разлилось по коже, по позвоночнику пробежала дрожь — она быстро села, скрестив руки.

Он отступил, выпрямляясь.

— Если у тебя есть какие-то надежды, связанные с Ланкастером, — сказал он, — тебе стоит их отпустить.

Лила сидела на краю кровати Хелены, сдвинув брови, изучая её. На лице не было шрама.

— Ты… — Лила отвела взгляд и, казалось, осторожно подбирала слова. — ты что больше не в порядке ? Вот почему ты заговорила и почему здесь все эти практиканты?

Хелена резко посмотрела на Лилу, но Лила расстегивала пряжку и не встретилась с ней взглядом.

— Нет. Со мной всё в порядке. Практиканты здесь потому, что Матиас надеется от меня избавиться.

— Ах, хорошо. То есть не очень хорошо , но это логично, — сказала Лила и прочистила горло. — Теперь я понимаю, почему ты от них не в восторге.

Хелена выдавила из себя смех.

— Знаешь, ты можешь говорить со мной о чём угодно, если хочешь, — сказала Лила, смотря на нее.

— Нет, — покачала головой Хелена. — Мне не нужно говорить. В этом нет смысла, и как мне сейчас публично напомнили, я не боец. Я ничего не знаю о настоящей войне. Так что… что я вообще могла бы сказать?

Протез ноги Лилы щёлкнул, когда она сдвинулась, и она сказала:

— Мне кажется, госпиталь хуже, чем поле боя.

Хелена замерла.

— Я поняла это, когда была там с ногой, — взгляд Лилы отсутствуюшим, брови нахмурены. — На фронте всё так сосредоточено, понимаешь. Правила просты. Мы что-то выигрываем. Что-то проигрываем. Иногда тебя задевают. Ты наносишь ответный удар. Если серьёзно ранят, даются дни на восстановление. Но… — Она опустила взгляд, пальцы бессознательно постукивали по месту, где протез соединяется с бедром. — В госпитале каждая битва кажется проигранной. Я не могу представить, как это. Ты видишь там только самое худшее.

Хелена не сказала ни слова.

Лила вздохнула и расстегнула ещё несколько частей доспеха, оставив их на кровати Хелены.

— Когда Сорен рассказал мне, что ты сказала — я не согласна, но понимаю.

Лила подтолкнула её локтем и встала.

— Даже если практиканты здесь только из-за вмешательства Матиаса, я рада, что у тебя появилось больше свободного времени. Думаю, тебе это было нужно — немного от всего этого отдохнуть.

Хелена провела дни, переживая разговор снова и снова. Ей остро не хватало людей, с кем можно было поговорить, которых бы заботило то, что она говорила.

У неё были практиканты? ( прим. На анг. Trainees –так же стажеры )

Она помнила, что Страуд упоминала о других целителях вроде Элейн Бойл, но Хелена думала, что они пришли откуда-то ещё.

Она не могла представить, что Фэлкон Матиас одобрит добавление ещё целителей.

Илва Холдфаст очень старалась сделать вивимансию Хелены приемлемой для Сопротивления. Она заявила, что это воля богов, чтобы в рядах Вечного Пламени был вивимансер, и что Хелена родилась, была найдена и приведена в Паладию, чтобы стать целителем, чтобы если Люк будет поражён в бою, вивимансия могла его спасти; резонанс коррупции, очищенный волей Сола.

Хелене нужно было покинуть город и отправиться в горы тренироваться с аскетичным монахом. В то время Матиас был Шрайком, жил в хижине возле поместья Холдфастов, действуя как духовный советник семьи.

Он не любил целителей по принципу и возненавидел Хелену с первого взгляда.

Ничто в ней не соответствовало тому, что он считал подходящим для целителя. Он был скорее препятствием, чем учителем, но Хелена была упряма и достаточно знакома с медициной, чтобы управлять своей собственной подготовкой. Она была решительно настроена стать целителем, хотел он того или нет.

Когда Илва начала требовать, чтобы Хелену отправили обратно в город, потому что Люк ушёл на фронт, Матиас пытался сопротивляться, отказывая в пригодности Хелены, пока Илва почти не подкупила его обещанием, что Люк сделает его Фэлконом ( прим. На анг Falcon) , религиозным званием достаточно высоким, чтобы войти в Совет, и даже тогда он согласился только при условии, что если Хелена станет целителем Вечного Пламени, то она будет лечить всех, кто служит священному делу Сола.

Принципат, в конце концов, не выше других, но первый среди равных.

Что могло заставить Матиаса одобрить практикантов?

Хелена не могла не думать с тоской о Лиле.

Когда Хелена вернулась как целитель, было нежелательно, чтобы она выглядела слишком близкой с Люком. Дружба с детства — это одно, но кто-то вроде Хелены не мог казаться имеющим чрезмерное влияние на фигуру вроде Принципата.

Выживание Паладии зависело от непоколебимой веры Сопротивления в Люка. Если бы его суждение поставили под сомнение, всей Паладии пришлось бы расплачиваться. Определённые жертвы должны были быть принесены.

Лила как главный паладин Люка была ближе всех к Люку, чем Хелена , с тех пор …Лила была главным ..

Хелена моргнула.

Был второй главный. Сорен. Близнец Лилы. Где был Сорен?

Голова Хелены раскалывалась.

Почему она забыла Сорена? Он—

Лицо мелькнуло в её памяти. Сознание Хелены резко свернулось, словно отдёрнувшись. Нет. Она пыталась сосредоточиться.

Сорен. Вспомни Сорена. Что с ним произошло?

Кожа покрылась мурашками, болезненная ужасная боль пронзила тело, лёгкие сжались, как будто в них была вода, и зрение окрасилось в ярко-красный.

Когда голова прояснилась, виски пульсировали.

О чём она думала?

Что-то про… Лилу?