ГЛАВА 11

Хелена знала, что её вот-вот вытащат из комнаты, но вместо того чтобы встать, она вновь обратилась к кругу, желая разгадать хотя бы часть его смысла.

Её жизнь и без того была сплошной непостижимой загадкой.

Однако, вместо того чтобы силой вывести её из комнаты, Феррон подошёл и встал рядом, наблюдая, как она пытается разобраться в символах на полу. Потерпев неудачу с одним, она перешла к следующему, потом к ещё одному. Только через минуту поняла — все они были тщательно испорчены, чтобы скрыть любое свидетельство того, какими были изначально.

Неразрешимые головоломки, казалось, были её судьбой.

Она подняла взгляд на Феррона, смирённо.

Он смотрел на неё с гневом : — Впечатляет, насколько ты упорна в своём стремлении быть трудной.

— А ты ожидал чего-то другого? — небрежно пожала плечами она.

Он не ответил, но вокруг его глаз обозначилось напряжение, под которым чувствовалась сдерживаемая ярость.

Хелена смотрела на него спокойно, достаточно, чтобы увидеть, что под поверхностью — море кипящей злобы. В этой комнате было что-то, что он особенно не переносил. Если повезёт, может, он сорвётся и свернёт ей шею.

Она перевела взгляд на клетку.

— Держишь многих в клетках, Феррон?

Его челюсть сжалась, кадык дрогнул, когда он сглотнул.

— Только тебя, — сказал он, оглянувшись на вычурное железное убранство своего родового дома. — Разве ты не заметила?

Хелена презрительно скривила губы и встала. Она надеялась задеть его, но он уже всё понял. Лучше вести себя спокойно, чтобы он просто оставил её в покое.

Она вышла в главный холл, ожидая увидеть некротралла, как обычно, стоящую спокойно и безмолвно. Но женщина находилась по ту сторону зала — её затуманенные глаза были широко раскрыты, словно от страха. Губы некротралла шевелились, беззвучно произнося что-то, пока она смотрела на Феррона.

Каин, — поняла Хелена. Женщина повторяла имя Феррона снова и снова.

Феррон резко махнул рукой, и женщина убежала.

Хелена смотрела, как она исчезает, испытывая смутное чувство вины: — Не тронь её.

— Она мертва, — прохладно ответил Феррон, захлопывая дверь. Она услышала, как замок щёлкнул изнутри, а затем железо в стене заскрипело, исказилось. Дверь не откроется для того, у кого нет железного резонанса. : - Ей нельзя причинить вред .

Он сказал это почти легкомысленно, но Хелена подозревала, что ему не так уж безразлично, как он пытается показать.

Хелена обернулась к нему : — Зачем их держать ?

Он пожал плечами.

— Сейчас трудно найти хороших слуг.

Её взгляд сузился : — Как давно у тебя они?

Улыбка растянулась по его лицу.

— Хочешь пару себе? Сомневаюсь, что некромантия тебе подойдёт.

Она подняла подбородок, смотря на него с вызовом.

— Ты увиливаешь от вопроса.

Его глаза мелькнули, но он покачал головой.

— Я реанимировал так много, что уже не считаю. Итак, ты закончила в этом крыле, или всё ещё надеешься найти тут какое-нибудь оружие?

Она не стала поддаваться на провокацию; на неё такой приём не работал, пока она была под действием таблеток. Обычно он был настолько прямолинеен, что было интересно поймать его в уклончивости.

— Я думала, мне разрешено заходить в любые незапертые комнаты. Аурелия не запрещала мне никуда ходить, только просила не попадаться на глаза, — ответила она.

— Что ж, — сказал он, обхватив пальцами ее поясницу и решительно оттолкнув от уже покоробившейся двери. — Сомневаюсь, что Аурелия сильно расстроится, если тебя постигнет неудачный конец . Это могло бы означать и мою гибель, а тогда она осталась бы богатой вдовой и могла бы вести свои пошлые дела ещё публичнее, чем сейчас.

Хелена оценивающе посмотрела на него, пока они шли.

— Тебе всё равно?

Он не посмотрел на неё.

— Мне приказали на ней жениться — я женился. Мне не приказывали заботиться.

Хелена остановилась.

— Ты звучишь таким же порабощённым, как и я.

Он замер и медленно повернулся лицом к ней.

— Пытаешься меня спровоцировать? Или склонить на свою сторону? — он мрачно усмехнулся. — Как же дерзко с твоей стороны.

— Ты уже думал об этом, — сказала она, наслаждаясь тем, как ясно могла рассуждать, когда её не душила необходимость постоянно следить за каждой тенью. — Если бы не думал, то уже бы обиделся.

Он, казалось, на мгновение был впечатлён её вызовом, вызванным наркотиками, но затем пренебрежительно отвернулся.

— Жаль, как ты себя растратила.

Она не совсем поняла ход его мысли, но всё же ответила:

— Люк того стоил.

— Почему?

Вопрос застал её врасплох. Она покачала головой.

— Некоторые просто стоят того. Смотришь на них — и знаешь.

— Значит, слепое обожание, — сказал он, поворачиваясь, чтобы уйти.

— Это не было слепо. Я выбрала его, — сказала она.

Он отступил на шаг, и выражение его лица стало резче.

— Правда? Напомни, а сколько у тебя было других вариантов?

Её рука сжалась в кулак, шрамы на ладони вдавились в пальцы.

— Немного, признаю. Но я знала, чья в этом вина.

Он начал расхаживать вокруг неё.

— Думаешь, гильдии изобрели разрыв между нами и Вечным Пламенем? Холдфасты утверждали, будто все их предпочтения — божественно нравственны, и считали любые уступки нарушением совести. А где в этом оставались желания и потребности остальных? Когда всё, чего мы хотели, становилось грехом или пороком только потому, что им было неудобно, если мы это имели? Всё, что мы сделали, — стали тем, в чём они уже убедили себя, что мы и есть. Низкими и развращёнными. — Он остановился, сцепив руки за спиной. — Думаешь, это случайность, что мы ненавидели таких спонсированных учеников, как ты? Если бы не ненавидели — как бы они держали вас в такой одиночной, отчаянной благодарности?

Она покачала головой. Это было неправдой. Гильдии были теми, кто всё начал. Люк всегда пытался видеть лучшее в людях. Для него ответственность семьи была тяжёлой ношей, которую он вынужден был принять ради других. Он пытался решать проблемы, терзавшие город, но ни одно решение никогда не было достаточно хорошим для гильдий.

Феррон был змеёй, пытавшейся представить дело так, будто он на стороне Хелены. Будто её мораль зависела от того, кто с ней обращался лучше.

Она посмотрела на него с недоверием, но через мгновение смутное чувство угасло — внимание Хелены переключилось на новые вопросы. Глядя на него, она снова не могла не задуматься, кем же он был.

Ему было бы шестнадцать, когда он убил Принципата Аполло. Этого должно было бы быть достаточно, чтобы стать одним из Бессмертных, но Феррон не выглядел на шестнадцать.

Не считая цвета кожи и глаз, его общий облик был скорее человеком двадцати с небольшим лет. И всё же, если его восхождение произошло так недавно, он должен был выглядеть куда старше после всех этих лет войны. Он был почти безупречен — словно смерть и разрушение, что он принёс, никогда его не коснулись. Единственным признаком того, что он вообще видел сражения, были глаза: в них таилась пустая ярость, которую Хелена замечала только у тех, кто слишком долго провёл на передовой.

Будто у Феррона могла быть причина для такой ярости.

Даже отрезанная от своих чувств, Хелена не могла избавиться от ненависти к нему — она была как неразрушимая структура в её разуме.

Зачем он вообще всё это делает? Похоже, он не получал удовольствия от того, что творил. Среди Бессмертных, сражавшихся на войне, было много садистов; Хелена ухаживала за их жертвами. Феррон, напротив, казался преданным лишь холодной эффективности — и при этом не извлекал из неё ни удовольствия, ни выгоды.

Как Верховный Правитель, он был всего лишь оружием, не имеющим права на славу, которой обладали его способности. Он был единственной анонимной фигурой — никто другой не скрывался за титулом.

Должно быть, это его раздражало, особенно когда остальные Бессмертные проводили свои дни в разврате, а Феррон всё ещё жил по зову Верховного Некроманта. Послушный, как собака.

Что он получал от этого? Уж слишком он был умен, чтобы быть совершенно лишённым честолюбия. Он наверняка играл в долгую игру. И если бы Хелена смогла это разгадать, у неё появился бы рычаг влияния — способ манипулировать им.

А может, это была просто её тщеславная иллюзия — ей хотелось верить, что её пленитель коварен и расчётлив, потому что иначе как жалко выглядела бы она сама, оказавшись пленницей глупца?

Она приоткрыла рот, желая поддеть его, но передумала.

Он усмехнулся.

— Снова меня анализируешь?

Прежде чем она успела ответить, по коридору раздался резкий стук торопливых каблуков. Хелена хотела исчезнуть, но Аурелия уже вылетела из-за угла. Её лицо светилось нетерпением — пока она не увидела Феррона.

Её глаза мгновенно сузились, губы сжались, когда она остановилась, глядя на них обвиняюще. Завитки у лица задрожали.

— Мы теперь все вместе общаемся? — спросила она голосом, сладким, как подслащённый мышьяк.

— Просто осматриваем дом, — небрежно сказал Феррон, указывая вокруг на большой зал, полный пыльных портретов и бюстов, вероятно, когда-то важных членов семьи.

Губы Аурелии сжались до белизны.

— Я думала, у тебя сегодня дела. Ты сказал, что весь день занят, когда я просила заглянуть на благотворительный вечер. — Она резко вскинула голову, идеальные локоны подпрыгнули, как пружины. — И всё же, — сказала она сквозь стиснутые зубы, — вот ты здесь, “осматриваешь дом”. Я думала, мы больше не подчиняемся Вечному Пламени.

Хелена стояла неподвижно.

Феррон на мгновение поднял глаза.

— Верховный Некромант ясно дал понять, что это поручение имеет приоритет над всем остальным. Это мой приказ.

Аурелия резко, почти пронзительно рассмеялась.

— Но ты уже убил остальных из Вечного Пламени. Почему же она всё ещё важна?

— Что бы ни пожелал Верховный Некромант, я исполняю, — сказал Феррон с нетерпением человека, которому этот спор давно надоел. — Если бы он захотел, чтобы я вручную делал скрепки, я бы делал их с тем же усердием.

Он даже больше не смотрел на жену. Его взгляд прошёл поверх головы Аурелии и остановился на зеркале, отражавшем его самого и Хелену.

— Ах, и это должно объяснить, почему ты проводишь с ней столько времени. А когда не ты — за ней следят твои некротраллы, — усмехнулась Аурелия. — Будто она исчезнет, если не присматривать. — Она бросила на Хелену полный ненависти взгляд. — Не нужно притворяться, будто она хоть что-то значит. Я спросила у Страуд — она сказала, что та никто. Никто за ней не придёт. Но ты всё равно крутишься рядом, будто собираешься её спрятать.

Феррон мрачно рассмеялся, и в его глазах мелькнул блеск, когда он перевёл взгляд с зеркала на Аурелию. На её лице промелькнуло замешательство — словно её застали врасплох весом его внимания.

— Я думал, ты не хочешь видеть её, Аурелия, — произнёс он, и то, как он сказал её имя, было тревожно интимным.

Аурелия вспыхнула, румянец поднялся от шеи к щекам.

Феррон сделал шаг к ней.

— Если ты считаешь, что я прячу её, держу при себе, может, стоит включить тебя в это. Она могла бы ужинать с нами. Я мог бы переселить её в наше крыло дома, брать с собой, когда мы ездим в город. Может, стоило добавить её и на то фото с солнцестояния, которое ты заказала.

Аурелия бледнела всё больше.

— Мир уже знает, что она моя, — сказал Феррон , его слова были резкими , — но если хочешь, я могу напомнить им об этом. Мне бы не хотелось, чтобы ты думала, будто я что-то скрываю, моя дорогая.

Аурелия дрожала, словно на грани взрыва изнутри.

— Мне всё равно, что ты с ней сделаешь, только держи её подальше от моих глаз!» — выпалила Аурелия, резко развернулась на каблуках и ушла.

Феррон проводил её взглядом с выражением раздражения, затем повернулся и нахмурился на Хелену.

— Ты раздражаешь мою жену, — сказал он.

— Похоже, да, — безразлично ответила она. — Если хочешь что-то с этим сделать, можешь убить меня.

Он фыркнул, на мгновение в его лице мелькнуло развлечение.

— Эти таблетки и правда неплохо на тебе сказываются.

— Я чувствую, будто снова могу дышать, — сказала она, желая, чтобы могла ощущать такое спокойствие без оцепенения. — Как будто тонула так долго, что забыла, каково это — дышать кислородом. — Затем поморщилась. — Правда, ломка оставляет желать лучшего.

— Ну, в этом не моя вина, — ответил он и пошёл дальше. — К тому же, если бы я не оставил тебя корчиться на полу, ты могла бы по ошибке решить, что я забочусь о тебе.

Хелена склонила голову.

— Да. Ты выглядишь странно обеспокоенным тем, что я могу так подумать.

Феррон замер на мгновение, потом обернулся, и жестокая улыбка расправила его лицо.

— Твои друзья, должно быть, плохо о тебе думали, если ты принимаешь это за заботу.

Хелена была так поражена его словами, что ощутила, как сердце пытается биться быстрее.

— Нет,так и было. Конечно им было не все равно — поспешно сказала она.

Он наклонил голову.

— Кто?

Она сглотнула.

— Люк… и Лила, и… — Имя вертелось на кончике языка, но мысли словно ускользали, пока она не сосредоточилась. — И С… Сорен. Брат-близнец Лилы. Он был… тоже моим другом.

Как она могла забыть Сорена? Она едва успела удивиться, прежде чем заметила, что Феррон ждёт других имён.

— Ильва Холдфаст, двоюродная бабушка Люка. Она поддержала меня, когда обнаружили мою вивимантию. И… и Матрона Пейс. Она управляла больницей.

Феррон, казалось, всё ещё ждал, и это вывело её из себя настолько, что гнев на мгновение прорвал оцепенение.

— Не всем было легко принять вивиманта в рядах Вечного Пламени. Особенно потому, что я была… чужой. Для некоторых это оказалось слишком. У меня не было таких связей, как у других. Если бы из-за меня возникли проблемы, это могло бы… могло бы подорвать положение Люка.

Он поднял бровь.

— Что ж, похоже, ты очень тщательно всё себе оправдала. Поздравляю. В конце концов, оно, очевидно, того стоило.

Он криво усмехнулся и ушёл.

Хелену так и подмывало запустить в него мраморный бюст и спросить, кто вообще о нём заботился. Собственный отец хотел его отречься, жена его ненавидела, и даже живую прислугу он не мог удержать в доме.

Если бы она не была под действием препаратов, она бы это сделала, но была достаточно разумна, чтобы понимать, что это бессмысленно, и её время было ограничено.

Некротраллы появлялись и исчезали, как призраки, пока она возобновляла свои исследования. Когда она закончила с восточным крылом, она взяла плащ и перчатки, решив провести оставшееся время в хозяйственных постройках.

Небо было необычно ясным, сурово-зимний синий цвет. Возрожденное солнце было бледным золотым диском, слишком слабым, чтобы давать тепло, но приятным глазу.

Садовый сарай был заперт. Следующее здание — маленькая железная кузница. Тоже заперта. Ничего удивительного. Так же, как и соединённые склады. Она проверила конюшню, чувствуя взгляды некротраллов, пока тестировала большие раздвижные двери, и обнаружила, что они заперты. Она потянула их ещё несколько раз, желая, чтобы они поддались.

Ей всегда нравились лошади. Они напоминали ей осликов в Этрасе, которые постоянно тыкались бархатными носами в карманы людей в поисках угощений.

Животные были редкостью на островах Паладии. Город был настолько плотным и многоуровневым, что для них не было места, кроме как в качестве домашних животных, а в Институте питомцев не разрешали. Главные дороги предназначались исключительно для автомобилей и грузовиков, и лошадей привозили в город только для церемониальных мероприятий и парадов.

У Люка был самый красивый белый боевой скакун по имени Кобальт, который любил морковь, но ненавидел город, и его всегда возвращали в деревню сразу после парада летнего солнцестояния. Люк говорил ей, что если она когда-нибудь посетит их загородное поместье, они будут кататься верхом.

Хелена попробовала меньшую дверь конюшни за углом и удивилась, когда она открылась.

Она скользнула внутрь. Воздух был наполнен сладким запахом сена и ещё каким-то, который она не могла определить. Она прищурилась в темноте. Все стойла казались пустыми; ни топота, ни фырканья не слышалось.

Она щёлкнула языком и услышала шуршание в дальнем конце конюшни. Звук того, как что-то очень большое встаёт.

Она щёлкнула снова и услышала глубокий, тяжёлый вдох, но ничего не видела.

— Привет, — сказала она осторожно, сделав шаг вперёд.

Дверь позади неё распахнулась. Поток яркого света хлынул внутрь.

Она ожидала увидеть Феррона, но это были два некротралла из Центрального, проталкивающиеся внутрь.

Раздался рык — почти рев — в темноте. Все волосы на теле Хелены встали дыбом.

Раздался звук тащимой тяжёлой цепи, ещё один рык, яростнее первого, и Хелена увидела, что скрывалось в тени. Огромное существо, чёрное как ночь, бросилось на них.

Это был волк.

Нет. Больше, чем волк. Оно было крупнее боевого скакуна. Настолько огромное, что казалось, что занимает всю конюшню.

Грейс говорила, что у Верховного Правителя есть монстр, но Хелена не принимала это буквально.

Существо было чудовищным. Клыки, длиннее её пальцев, блеснули в свете. Ветер промчался по комнате. Запах крови ударил ей в лицо, когда из тени вырвалась пена из пасти, челюсти щёлкали.

Раздался резкий звук цепи, достигшей конца. Когти с заострёнными пальцами скребли по деревянному полу, когда монстр снова бросился.

Некротраллы схватили Хелену за волосы и вытащили её обратно во двор, швырнув на гравий.

Хелена вскочила на ноги, сердце пыталось биться от страха, но не могло. Она была ошеломлена произошедшим. Её плен был столь строго контролируем, что столкновение с опасностью поражало.

Она не могла не задуматься, не является ли открытая дверь конюшни тоже проделкой Аурелии.

Существо всё ещё рычало, затем раздался низкий стонущий вой, звук, похожий на стонущий ветер.

Она перевела дыхание и посмотрела на некротраллов, которые оба встали перед конюшней, наблюдая за ней, пока существо внутри успокоилось.

Она отошла. Следующее здание было небольшим, геометрической формы. Хелена проверила дверь, и она щёлкнула, открывшись внутрь. Как только она увидела пять стен внутри, она поняла, что это часовня.

Она вошла внутрь, позволив двери закрыться за собой. Хелене всегда было тяжело с жёсткостью северной религии, но теперь, в конце всего, в таком месте чувствовалась горькая сладость.

Паладия была культурным шоком для Хелены во многих отношениях. В Этрасе боги не требовали веры больше, чем горы. Они существовали. Человек уважительно подстраивался под них и иногда приносил маленькие дары и молитвы с просьбой о милости, но боги представляли аспекты жизни на Этрасе, а не смысл существования.

В Паладии было иначе. Хотя говорили, что древние боги требовали кровь для жертвоприношений, Сол требовал саму жизнь, проживаемую в служении ему. От северян ожидали, что они посвятят каждый момент ритуальным жертвоприношениям, чтобы после смерти их души могли вознестись в небеса. Всё вращалось вокруг того, что Сол позволял или не позволял.

Люк пытался всеми силами заслужить милость, которую Сол даровал его предкам. Он обладал алхимическими дарами, благословлёнными солнцем, как все остальные, но никогда не получал чудес, которыми пользовались его предки, обеспечивавшие их победы в битвах и богатства их правления.

Люк отдал бы все свои дары за одно чудо, что-то, чтобы положить конец войне, но его молитвы оставались без ответа, а преданность — без признания.

Он всегда винил себя за это.

Если бы он всё ещё был жив, он молился бы даже сейчас, но ритуальные слова застряли в горле у Хелены.

Каждая стена была посвящена одному из пяти богов Квинтэссенции. Радостный, непобедимый Сол, дарующий жизнь, находился в центре, по бокам — остальные. Жертвенный очаг на алтаре, который должен был непрерывно гореть пламенем из вечного огня, был холодным, его фитиль из амьянтоса пыльный и сухой.

Ферроны, вероятно, построили часовню для частного поклонения и захоронений, потому что так делали представители высшего класса — хотя, учитывая количество шпилей, украшающих дом, казалось, что семья когда-то была религиозной. Паладианцы любили декорировать наборами по пять, хотя их почитание и праздники были преимущественно посвящены Солу и Лумитии.

Вдоль стен стояли десятки камней с табличками, на которых были имена и даты. Из-за ограниченной земли паладианцы сохраняли прах своих умерших поколениями, вместо того чтобы хоронить их на кладбищах, как это делали в некоторых странах.

Несмотря на видимое запустение, часовня (прим. На англ. Chantry – в переводе «часовня») не была полностью заброшена. Одна табличка была ярче остальных, тщательно отполирована. Она стояла под алтарём Луны, малой богини луны.

ЭНИД ФЕРРОН. ВСЕГДА ЛЮБИМАЯ. ЖЕНА И МАТЬ.

Судя по небесным датам, она умерла во время войны, в 1785 году, через три года после начала правления Люка. Она должна была быть матерью Феррона.

Хелена изучала надпись, находя это ироничным. Как бы ни была «любима» Энид Феррон своим мужем и сыном, этого было недостаточно, чтобы получить бессмертие, которым они пользовались.

С другой стороны, гильдии всегда были крайне патриархальны.

Иронично, что то, что гильдии считали недостаточно традиционным у семьи Холдфастов, касалось женщин. Девочек принимали для обучения в Институте десятилетиями. В школе были женщины-преподаватели, инструкторы и члены совета. При благословении Принципата Аполло Лила Бэйард с детства обучалась, чтобы стать главной паладинкой.

Гильдии, при всей своей риторике о прогрессе и равенстве и свободе от строгого традиционализма, имели очень конкретные представления о том, кто именно заслуживает этого равенства и свободы.

Низкое мнение о женщинах было обычным на Севере, особенно среди верующих. До давления со стороны Принципата Вера считала женщин категорически низшими, и даже после официального дистанцирования это убеждение оставалось распространённым.

Считалось, что это факт природы. Мужчины были от Сола, активные, горячие и сухие, полные жизненной силы, источник семени жизни. Женщины, следовательно, были низшей человеческой формой. Мокрые и холодные, пассивно привязанные к ежемесячному циклу Луны, малой луны. Хотя их тела были необходимыми сосудами для рождения, именно их кровь считалась источником всех дефектов. И вивимантия, и некромантия рассматривались как порча резонанса, вызванная «ядовитой утробой».

Отсюда давняя одержимость созданием гомункулов даже среди верующих, чтобы стереть дефектное влияние женщин на человечество.

Однако не все женщины были обречены на холодную пассивность. Чтобы избежать такой категоризации, девушка могла посвятить себя культу Лумитии, богини войны и алхимии, рожденной из сердца Сола. Женщины, связанные с Лумитией, не должны были быть традиционными; они могли быть алхимиками, хирургами, паладинами, кем угодно.

Но была цена. Если они вступали в брак или рожали детей, им приходилось отказаться от всего. Лумития была богиней-девой. Матери и замужние женщины не допускались к её алтарю.

Когда Хелена закончила исследовать, она осталась снаружи, несмотря на холод, наблюдая, как зимнее солнце садится за горы. На ночном небе появились звёзды, сияя кратко, прежде чем поднялись луны. Сначала Луна, деформированная четверть луны на дальнем горизонте с мягким светом, приносящая лёгкий сумрак.

Затем поднялась Лумития. Она была убывающим серпом, но всё ещё более чем вдвое больше Луны и настолько яркая, что было больно смотреть прямо на неё. Она поднялась в небо как белое солнце, созвездия исчезли за её светом, оставив видимыми только планеты и несколько звёзд в чёрной бездне неба. Сияние, тонкое, как пылью алмазов.