Виктор пишет в половине второго:

«Освобожусь часам к четырём, давай встретимся».

Я не против. Я никогда не против.

Именно это меня и тревожит.

Я откладываю телефон в сторону, смотрю в потолок и пытаюсь понять, когда я снова стала вот такой?

Той, что сидит и ждёт. Той, что утром не строит планов на день, потому что вдруг позвонит, вдруг напишет, вдруг найдётся пара свободных часов между его встречами.

Я всё понимаю. Он здесь по делам, у него жёсткий график, и то время, что он выкраивает для меня, наверное, стоит ему усилий. Я понимаю это головой, чётко и холодно. Но где-то глубже, там, куда разум уже не добирается, там что-то неприятно колет. Остро, будто иголка, загнанная под кожу. Потому что я уже проходила это.

Уже знаю этот сценарий наизусть. Просто актёр сменился, и декорации другие, а роль моя осталась прежней. Жду. Подстраиваюсь. Не выхожу лишний раз, потому что вдруг позвонит, а я уже построю планы.

Я ловлю себя на этом и злюсь. Тихо, без крика, той холодной злостью, которая хуже любого скандала. Злюсь не на Виктора. На себя.

А потом мысли делаю новый виток, и возвращаются к Роме.

Он ушел на следующий день, после нашего разговора. Собрал свой чемодан и переехал в гостиницу. Я стояла в дверях комнаты и смотрела, как он складывает вещи, и не знала, хочу я, чтобы он остановился? Хочу, чтобы обернулся? Сказал хоть что-нибудь?

Не обернулся. Не сказал.

С тех пор тишина. Ни звонка, ни сообщения. Его молчание, оно всегда было его оружием, я просто долго не хотела это признавать. Он замолкал, и я начинала метаться, придумывать, объяснять за него, искать оправдания. Лишь бы не сидеть в этой тишине одной.

Развод. Слово короткое, а места занимает столько, что дышать иногда трудно. Он уже вклинился плотно, между нами по-хозяйски, будто всегда тут был. И я понимаю: пути назад нет. Слишком много накопилось.

Обида пустила такие крепкие корни, что я уже не помню, как было до неё. За каждый вечер, когда он приходил и молчал. За каждое «всё нормально», которому я верила и стыдилась потом своей слепоты. За Алену Игоревну, о которой я чувствовала и всё равно давила в себе — это чутьё, убеждала себя, что придумываю. За Регину, что верила каждому ее слову, слепо доверяла.

Регина — это отдельная боль. Та, которую я ещё даже не научилась называть правильным словом. Лучшая подруга. Была.

А потом его слова о той ночи. Про босса, про схему, про то, что его могли посадить. Я прокручиваю их снова и снова, и каждый раз не понимаю, верю или нет.

Одну минуту верю так, что сердце сжимается от жалости. Следующую злюсь. Потому что объяснение не стирает того, что было. Слова не волшебный ластик.

Иногда мне кажется, что я упускаю что-то важное. Что-то, что могло бы притормозить нас, не дать шагнуть в пропасть. Какое-то слово, какой-то момент, он был, я знаю, что был. Но я не могу его нащупать. Перебираю воспоминания, как чётки, снова и снова ничего.

И тут приходит самое страшное. То, от чего не спрятаться.

Я его всё ещё люблю.

Вот это больнее всего. Больнее измены, больнее молчания, больнее Регины. Потому что злость понятна, с ней я умею существовать. Обида тоже. Но любовь, которая остаётся вопреки всему, которая сидит где-то в груди тихим, упрямым огнём и не гаснет, сколько я ни дую.

С ней я не знаю, что делать. Не знаю, можно ли ей верить. Не знаю, не предаю ли я саму себя, если позволяю ей теплиться. Не знаю, достаточно ли её, чтобы простить. Чтобы начать сначала. Или она просто привычка, которую я принимаю за чувство.

Звонит Жанна.

— Кофе? — говорит она вместо «привет». — Я уже в центре, тут есть одно место, маленькое, уютное, с пирожными размером с кулак. Ты обязана это попробовать.

И я соглашаюсь. Не раздумывая.

— Да, с удовольствием!

Кафе и правда маленькое. Деревянные столики, мягкий янтарный свет, запах корицы и свежемолотого кофе. Жанна уже сидит у окна, машет мне рукой, и на её столике стоят две чашки и тарелка с десертом, который действительно огромный. Она смеётся ещё до того, как я успеваю снять пальто.

Она рассказывает про детей. Как младший снова что-то учудил. На этот раз нарисовал фломастером по обоям в коридоре целый «город». Как старший вдруг объявил, что хочет стать поваром. Как они всей семьёй застряли вчера в пробке и пели песни. Сначала из мультиков, потом Жанна затянула что-то из девяностых, и дети смотрели на неё с ужасом.

Я смеюсь. По-настоящему, не из вежливости. Просто смеюсь, и это так непривычно, что на секунду я даже удивляюсь себе.

С ней легко. Она заполняет собой всё пространство, весь воздух вокруг. Своим смехом, лёгкостью, неиссякаемой уверенностью, что выход есть всегда. Не завелась машина, берём санки и едем. Сломался каблук, идём босиком и смеёмся. Жизнь не кончается, она просто поворачивает.

Я сижу и слушаю, и на несколько минут мне почти хорошо.

А потом Жанна смотрит на меня. Внимательно, без улыбки. Откладывает ложку на край блюдца.

— Таюш. Что случилось? Я ещё тогда заметила, когда мы встретились на улице. Ты вся... будто в себя ушла. Ты и здесь, и где-то далеко.

Я открываю рот, чтобы сказать привычное и лживое «всё нормально». Привычно, автоматически. И не могу. Слова не слетают с языка. Зато идут другие.

Я рассказываю ей всё.

Про Алену Игоревну, сотрудницу Ромы, о которой я догадывалась, и молчала, и ненавидела себя за эти догадки. Про Регину, и тут голос ломается, потому что это до сих пор не укладывается в голове.

Лучшая подруга. Пришла к моему мужу. Воспользовалась ситуацией, которую сама же и подстроила. Тут нет правильного слова, которое здесь подходит. Про жизнь в большом городе, где я была только женой и не справилась даже с этим.

Про то, как Рома был против моей работы, и я уступила, и теперь не знаю, кто я такая, если убрать всё, что связано с ним. Про его слова той ночью, про босса, про схему, про тюрьму, которая маячила на горизонте и которую он от меня скрыл. Хотел нас спасти, а по факту, разрушил.

Я говорю, и сама слышу, как в моём голосе сталкиваются злость и жалость, обида и что-то нежное, что я не хочу называть вслух. Слова становятся жёсткими, царапают изнутри, будто наждачка. В горле пересыхает, но я не останавливаюсь, словно если остановлюсь, то уже не смогу начать снова.

Жанна молчит. Не перебивает, не вставляет «ужас» и «не может быть», просто держит мою руку поверх стола. Крепко. Как держат того, кого боятся потерять.

Когда слов больше не остаётся, я замолкаю.

Сижу. Дышу. Смотрю в одну точку.

И чувствую что-то странное. Пустоту, но не ту холодную, страшную пустоту от потери. Другую. Лёгкую. Будто вынула из себя что-то невыносимо тяжёлое, что несла так долго, что уже забыла, каково это — жить без этого груза. Внутри стало чисто. Не хорошо, нет. Просто чисто. Без грязи, что пряталась за каждым воспоминанием, за каждым недосказанным словом.

Жанна смотрит на меня долго. Потом тихо говорит:

— Ты ещё любишь его.

Не вопрос. Утверждение.

Я смотрю в свою кофейную чашку. В тёмную поверхность, где отражается маленький расплывчатый силуэт, и не узнаю его. Не понимаю, кто это. Женщина, которая умеет только ждать? Или та, что наконец, решится уйти? Или та, что найдёт в себе силы остаться, но не из страха, не из привычки, а потому что выбирает это осознанно?

— Да, — говорю я, наконец. Тихо. Скорее себе, чем ей. — В этом-то и проблема.

Жанна не отвечает. Только сжимает мою руку сильнее и этого достаточно. Не нужно слов. Не нужно советов. Просто кто-то рядом, кто все знает и не уходит.

За окном начинает темнеть. Кофе давно остыл. А я сижу и думаю об одном: можно ли разлюбить человека, если очень сильно захотеть? Или любовь — это не выбор. Она просто есть. И с этим надо как-то жить.