Я ничего не говорю Роме. Просто не могу. В голове, будто поселился пчелиный рой, и этот гул заглушает всё. Мысли, слова, даже замедляет дыхание. Я киваю, или молчу, или смотрю куда-то сквозь него и не понимаю, что именно делаю.

Рома остаётся в гостиной. Я слышу, как диван скрипит под его весом, как он ворочается, как дышит. Слишком тихо, слишком осторожно, словно боится нарушить что-то хрупкое. Я лежу в спальне, в темноте с открытыми глазами, и потолок надо мной превращается в экран, на котором снова и снова прокручиваются его слова.

Около трёх ночи я слышу, как он встаёт. Я слышу каждый его осторожный, почти невесомый шаг, как будто он давно научился уходить так, чтобы никто не слышал. Шорох куртки.

Пауза в секунды три, не больше. И тихий щелчок замка, после которого тишина становится абсолютной.

Я могла бы встать. Могла бы выйти в коридор, сказать хоть что-нибудь. Но я лежу, вжавшись затылком в подушку, и слушаю, как тишина уплотняется вокруг меня, до звона в ушах, до физического давления на грудь. И ненавижу себя за это молчание почти так же сильно, как ненавижу его.

Его слова не складываются вправду. Я кручу их так и эдак, пытаюсь выстроить в логичную цепочку, и каждый раз она рассыпается. Я слишком долго жила с очевидной версией событий, слишком плотно сжилась с ней, и теперь она, как кость, которую не вытащить без боли.

Может, я просто не хочу верить? Может, мне удобнее злиться, потому что злость — это понятно, это жгучее чувство внутри, это можно ощущать в руках?

Любовь держать в руках не получается. Она вытекает сквозь пальцы, сколько ни сжимай.

Утро приходит неожиданно мягким и спокойным. Я сижу с кофе у окна, смотрю на двор. На голые ветки, на одинокую скамейку, на кошку, которая деловито пересекает двор по одной ей известному маршруту.

Внутри странное чувство. Ни покой, нет. Что-то другое. Хрупкое, словно стекло с трещинами, но я хочу ему довериться. Хочу верить, что всё решаемо. Что утро умнее ночи.

Звонит Виктор.

— Тая, доброе утро. У меня отменилась встреча, и я решил провести это время с тобой.

— Я буду готова через тридцать минут. — отвечаю, почти не задумываясь.

— Отлично. До скорой встречи.

Вот так, все просто. Он предложил, я согласилась.

Я собираюсь быстро, почти механически. Квартира без Ромы ощущается иначе. Не просто пустой, а как-то неправильно тихой, словно из неё вынули что-то важное и не сказали, что именно.

Я успела привыкнуть к его присутствию. К звуку его шагов на кухне по утрам, к запаху его кофе, к тому, как он дышит рядом в темноте. За эти дни в старой квартире я будто провалилась в прошлое, и это меня злило, раздражало, выбивало почву из-под ног, и одновременно давало что-то похожее на покой. Странное, болезненное, нечестное равновесие.

Я ненавидела это противоречие. Ненавижу его до сих пор.

Виктор стоит у машины с роскошным букетом, как всё, что его окружает. На этот раз это белые пионы, много, целая охапка. Смотрит на меня, и улыбка появляется на его лице раньше, чем он успевает что-то сказать. Я чувствую, как невольно отвечаю ему на эту улыбку. Это сложно контролировать. Честно, я даже не пытаюсь.

— Тая, ты выглядишь потрясающе. — Он окидывает меня быстрым взглядом, от которого хочется расправить плечи.

— Спасибо.

Он открывает дверь, обходит машину, садится за руль. Движения точные, спокойные, уверенные. Он выезжает со двора без лишних слов, плавно вливается в поток, и я ловлю себя на том, что все мысли про Рому, про ночь, про его тихие шаги в темноте, отступают куда-то назад. Не исчезают. Просто перестают кричать в моей голове.

Этот мужчина умеет разгонять тучи одним только своим присутствием. Здесь, в этом салоне, пахнущем кожей и чем-то дорогим, и спокойным, не существует ни вчерашнего вечера, ни пчелиного роя в голове. Есть только город за окном, утреннее солнце на стёклах и ощущение, что я, кажется, ещё умею дышать полной грудью.

— Куда мы едем?

— В одно место. Красивое, спокойное. — Он поворачивается ко мне буквально на секунду, одаривает улыбкой и возвращает взгляд на дорогу. — Понимаю, что вряд ли удивлю тебя, ты же здесь выросла.

Через полчаса я понимаю, что он имел в виду, и понимаю, что ошиблась насчёт себя.

Я забыла об этом месте. Совсем. Мы приезжали сюда в детстве на велосипедах, с гитарой, с термосами и глупыми мечтами. Ложились на траву, смотрели на город, что раскинулся внизу, и были абсолютно уверены: всё в жизни решается легко и быстро. Что взрослая жизнь — это просто продолжение этого вечера, только чуть длиннее.

Воздух здесь был другим тогда. Или это мы были другими…

Потом случилась реальная жизнь и забрала с собой велосипеды, гитару, и эту детскую уверенность, что всё будет хорошо.

Виктор паркуется. Я выхожу сама, не жду, когда он галантно откроет мне дверь. Мы стоим у края, смотрим на город, растянувшийся внизу. Такой живой, шумный, равнодушный к нашим маленьким историям. Ветер треплет волосы, что выбились из-под шапки, и я не убираю их с лица. Просто стою и дышу.

— Знаешь, Тая, я приятно удивлён, что встретил такую женщину в таком городе.

Я смотрю на него, пытаюсь понять, это просто комплимент, или в словах спрятано что-то с острыми краями.

— Я приехал сюда и честно ждал, когда смогу уехать. Слишком серые пейзажи, слишком медленный ритм. — Он делает шаг, и я не успеваю отреагировать, как его руки оказываются на моих плечах. Он обнимает меня со спины, притягивает к себе. Уверенно, без вопросов, без разрешения, как будто уже принял какое-то решение за нас обоих. — Но потом появилась ты. И я бы с удовольствием продлил наше знакомство...

Его низкий, теплый голос, касается меня где-то у виска. Его твердые, спокойные руки на моих плечах, а пальцы сжимают плечи. Город лежит внизу и молчит. И я стою, и не отхожу, и позволяю этим объятиям существовать, потому что здесь тепло, и пахнет пионами, и не нужно ничего решать прямо сейчас.

Но где-то на самом дне. Под толстым слоем усталости, злости, и этим хрупким утренним покоем, что-то тихо, но упрямо начинает тревожить.