— Я не верю, — говорю я тихо. Почти без голоса. — Не верю, что всё это было игрой. Твоей игрой.

Рома поднимает взгляд. Смотрит на меня. В его глазах что-то движется, похожее на тень на воде.

— Тая…

— Нет. — Я качаю головой. — Подожди. Дай мне договорить. Потому что если я сейчас остановлюсь, то уже не смогу начать снова.

Он замолкает. Закрывает рот. Кивает едва заметно, мол, говори.

И вот эта секунда, эта пауза между его разрешением и моими первыми словами, ощущается как шаг вперед с карниза вниз.

— Ты глава отдела логистики в крупной компании. Ты не мальчик на побегушках, ты человек, который отвечает за миллионные контракты. И ты хочешь, чтобы я поверила, что один провал, один! поставил тебя в такую зависимость от босса, что ты был готов использовать меня как ширму для его романа? Что за контракты такие, Рома? Что там было, что тебе не просто грозило увольнение, а что-то серьёзнее?

Он не отвечает сразу. Делает глубокий вдох. Я слышу, как он набирает воздух и задерживает его в груди, словно пытается не дать словам вырваться раньше времени. Обдумывает все тщательно.

— Это были субподрядчики, — говорит он, наконец. — Я подписал соглашения, не проверив до конца юридическую часть. Там были нарушения. Серьёзные. На уровне, который мог потянуть за собой не только меня, но и нескольких людей. Босс знал об этом заранее. Он дал мне зелёный свет, и я начал действовать. Официально, всё выглядело так, будто это была моя инициатива.

— То есть ты был крайним?

— Да.

— И вместо того, чтобы это доказать, ты согласился прикрывать его личную жизнь?

— Я не сразу согласился…

— Но согласился!

Он снова замолкает. Сжимает пальцы в кулаки, я вижу это, вижу, как белеют костяшки, как напрягается вся линия от запястья до локтя. Он держится. Держится так старательно, что это само по себе говорит о многом.

— Рома. — Голос мой меняется. Становится тоньше. И в этой тонкости уже не горечь, а что-то куда более опасное. — Я приехала в ту гостиницу. Помнишь?

Тяжелая пауза.

— Помню.

— Ты был в душе. — Я не спрашиваю. Я перечисляю, то, что уже знаю. Медленно. Одно за другим. — Регина открыла мне дверь. У неё была смазана помада. Рубашка расстёгнута, будто на не успела ее до конца застегнуть. И когда ты вышел, я видела царапины. На плечах. Вот здесь. — Я указываю жестом, почти не глядя. — И синяки. Рома. Синяки и царапины не появляются от одного поцелуя.

Тишина. Она такая плотная, что у меня закладывает уши.

— Я был в боксёрском зале, — произносит он. — Я уже сказал.

— Ты сказал. Но это не объясняет её.

— Она пришла сама. Я не звал.

— Рома! — у меня срывается голос. Я не хотела кричать. Я планировала говорить ровно, холодно, по-взрослому. — Всё говорило о том, что там было что-то большее, чем просто поцелуй! Всё! Не один намёк, не моя ревность, не моя фантазия, а факты. Физические факты. Поэтому не говори мне про поцелуй, когда картина того вечера складывается совершенно по-другому.

Он медленно встаёт с колен. Выпрямляется. И вот он стоит передо мной в полный рост, и лицо у него такое, какого я, кажется, никогда не видела. Без маски. Совсем. Голые эмоции.

— Она сказала мне, что я тяну команду на себе, — говорит он тихо. — Что таких, как я, не ценят. Что я заслуживаю большего. Что любой другой на моём месте давно бы уже... — Он замолкает на секунду. — Она сказала, что видит меня. Понимаешь? Что видит, как мне тяжело. Что замечает, когда я выматываюсь. Что таким мужчинам, как я, нужно не советовать и не указывать, а просто быть рядом и верить.

Я слушаю. И с каждым его словом что-то внутри сжимается всё сильнее. С надрывом, со скрежетом, до тупой боли, но сжимается.

— Она сказала, что я сильный. Что на меня можно положиться. Что рядом с таким человеком женщина чувствует себя защищённой. — Голос у него совсем тихий теперь. Почти без интонаций. — Тая. Это были слова. Просто слова. Но я... я не слышал их так давно, что...

Он не заканчивает.

И не надо.

Потому что я уже всё понимаю.

Горло перехватывает так резко, как будто кто-то сжал его рукой. Воздуха становится все меньше для вдоха.

Я не говорила ему этого. Ни разу. Я думала, он и так знает. Я думала — это очевидно, это в воздухе, это в том, как я смотрю на него, как следую за ним, как поддерживаю. Я думала, что молчаливое знание весомее слов.

А он услышал это все от неё.

От чужой женщины. В гостиничном номере. После спарринга в боксёрском зале. Услышал, когда был на грани, когда не знал, к чему все идет.

— Я думала, ты знаешь, — говорю я, и в этих словах столько всего, что мне самой становится страшно от их веса. — Я никогда не говорила тебе этого вслух. Ни разу не сказала: ты сильный. Ни разу не сказала: я верю в тебя. Я думала, что ты чувствуешь мою поддержку каждый раз, в моем взгляде. Там, на другом конце зала, я молча восхищалась тобой. Я думала, это очевидно, что это не нужно произносить вслух…

— Нужно, — говорит он. Просто. Без упрёка. — Тая. Всё нужно произносить вслух. Особенно то, что кажется очевидным.

Первая слеза скатывается по моей щеке раньше, чем я успеваю сжать зубы.

Я не вытираю её.

Пусть будет виден ее след.

— Ты поцеловал её, потому что она сказала тебе то, что ты хотел услышать от меня.

Он смотрит мне в глаза.

— Да.

Вот это «да» — не оправдание. Не попытка смягчить удар. Просто правда. Голая, некрасивая, живая.

— И мне за это стыдно больше всего остального, — добавляет он. — Не за то, что поддался. А за то, что ты не знала, что мне это нужно. Значит, я тоже молчал. Я тоже не говорил.

Мы стоим друг напротив друга. Между нами не больше полуметра и целая пропасть из всего несказанного, из всего, что копилось годами, укладывалось слоями, прессовалось до твёрдости камня.

Розы всё так же стоят за его спиной. Красные. Живые. Они пахнут так сильно, что у меня кружится голова.

Я смотрю на него.

И молчу.