Корзина с розами стоит за его спиной, а я не могу на ней сфокусировать свой взгляд.

Он еще ничего не сказал, и еще ничего не произошло, но в воздухе уже висит, что-то тяжёлое, неотвратимое, как гроза, которую чувствуешь за час до первого раската грома.

Рома стоит напротив меня. Запускает руки в волосы, сжимает пальцы в кулаки, и я вижу, как белеют его костяшки. Он смотрит мимо меня, чуть в сторону, туда, где нет ничего, кроме стены. Я знаю этот взгляд. Знаю, что ему нужна минута.

Внутри него сейчас все собирается, настраивается, как перед прыжком с высоты, когда уже не отступить, но тело ещё сопротивляется.

И вот в эту минуту моя фантазия начинает рисовать страшные причины такого поведения. Один сценарий, второй, третий. Каждый хуже предыдущего. Я сижу и чувствую, как натягиваются нервы, тихо, равномерно, как струна, которую закручивают слишком сильно.

— Год назад я провалил один проект. — Голос у него тихий. Ровный. — Компания потеряла крупную сумму. Несколько контрактов стали убыточными. Я долго пытался разобраться, что пошло не так. Но понимал, что все скоро раскроется, и простым увольнением там не отделаться. Не стал ждать, когда меня уволят, а делом займутся соответствующие органы, сам пришёл к боссу. Решил поступить по совести. Был готов к любому исходу…

Он замолкает. И вот эта пауза оказалась хуже любых слов. Я чувствую, как холодеют пальцы, будто отмирают клетки. Сцепляю их в замок на коленях, так крепко, до белых костяшек и жду.

— Но то, что он предложил... выбило меня из равновесия.

Рома тяжело выдыхает. В этом выдохе что-то такое, что заставляет меня сжаться. Не от страха. От узнавания. Я уже слышала однажды этот звук, когда человеку стыдно за самого себя, и он это знает, и всё равно не может иначе.

Он опускается передо мной на колени.

Я не ожидала этого. Смотрю на него сверху вниз и вдруг понимаю, он такой близкий, такой настоящий. Рома берёт мои руки в свои. Его ладони тёплые. Горячие даже. И это тепло начинает медленно подниматься вверх по рукам, к запястьям, к локтям, подниматься куда-то к горлу, и я не знаю, злиться на это или плакать.

— У него роман с Аленой. Чтобы отвести подозрения от себя, чтобы жена ничего не заподозрила, он попросил меня... просто уделить ей немного внимания. На корпоративе. Выделить среди других. Сделать комплимент при всех… все это звучало безобидно…

Я слушаю. И с каждым словом что-то во мне темнеет. Будто выключают по очереди все подряд выключатели. Не взрывается, не рвётся, именно темнеет. Медленно. Погружая во тьму.

— Ром. — Голос у меня спокойный. Неожиданно для себя, спокойный. — Это звучит как сюжет из подросткового сериала.

— Тая…

— Нет, подожди. — Я не убираю руки из его ладоней, но и не отвечаю на его тепло. — Даже если всё это именно так, ты согласился. И тебя не волновало, что это будет унижать меня. Что я тоже поверю. Что я буду смотреть на вас и думать невесть что. Ты об этом вообще думал?

— Я думал о работе. О том, чтобы сохранить то, что у нас есть.

— Ты решил идти длинным путём? — слова выходят сами, и в них больше горечи, чем я планировала выпустить. — Разрушить нас до основания, а потом объяснить, ради чего все это было? Ради должности, которая уже не будет иметь смысла, когда нас не станет?

— Тая, я вообще об этом не думал. Ты умная. Ты должна была понять.

Вот эта фраза. Вот она.

— Рома. Ты был так убедителен в своей игре, что моя вера в тебя не то, что пошатнулась. Она сломалась. Не согнулась, а именно сломалась. Понимаешь разницу?

Он молчит. Смотрит на меня и в его глазах что-то такое, что я не хочу называть, потому что если назову, то придётся с этим что-то делать.

— Ты хочешь, чтобы я поверила тебе прямо сейчас? — продолжаю я. — Вот так, взять и поверить? После всего? Ты столько раз мне врал, Ром. Ты видел, как мне больно, и продолжал. А потом сам предложил сделать перерыв, и я согласилась, потому что уже не было сил склеивать то, что от нас осталось. А потом…

Я делаю паузу. Горло сжимается так, что следующее слово даётся с трудом.

— Что было в гостиничном номере?

Тишина.

Она длится секунду, две, три, и каждая из них отдаётся у меня в груди отдельным ударом. Я смотрю на него и не отвожу взгляда, потому что всё моё тело сейчас — это один большой вопрос, и мне нужен ответ, и одновременно я панически боюсь его услышать.

— Мне было хреново, — говорит он, наконец. — Я уже понимал, что всё зашло слишком далеко. Но признавать не хотел. В тот вечер пошёл в боксёрский зал. Соперник был опытнее, я получил пару раз по корпусу и по физиономии. Твоя подруга пришла сама. Я даже не понял, как она узнала, где я. — Пауза, он переводит дух, набирает больше кислорода в легкие. — Она говорила то, что я хотел услышать. Но не от неё. От тебя. И я… повёлся. Как пацан повёлся.

Горло сжимается окончательно. Сердце бьёт в рёбра так отчаянно, и слишком громко, я слышу его почти физически. Кровь шумит в ушах. Я так долго хотела правды. Просила её, требовала, плакала из-за её отсутствия. Я думала, что когда услышу, станет легче.

Не стало.

Больно. Тупо, глубоко, во всём теле сразу, как будто это ни слова, а что-то физическое прошло насквозь и осталось внутри.

— Я не хочу больше слушать…

Встаю. Или пытаюсь, ноги слушаются плохо. Мне нужно уйти, мне нужно туда, где нет его голоса, его рук, его тепла, этих роз за его спиной.

— Тая.

Его пальцы перехватывают мои запястья. Мягко. Без силы. Потому что он не удерживает, он просит. И это хуже, чем если бы он удерживал.

— Был один поцелуй. Только один. — Голос надламывается на последнем слове. Едва заметно. — И за это мне стыдно. После того как ты ушла, я посмотрел на всё твоими глазами. И всё говорило об одном: я предал тебя. Предал твою любовь. Нас. Тая… прости меня. Прости.

Я стою над ним. Он на коленях. Буквально, физически, на коленях и смотрит на меня снизу вверх. В его глазах нет защиты. Ни одного слоя. Всё убрано, всё открыто, и то, что я вижу, так похоже на настоящее, что у меня перехватывает дыхание, а сердце сжимается до кусочка высохшей груши.

Слёзы подступают тихо. Без предупреждения. Я не хочу плакать. Сжимаю зубы, смотрю поверх его головы, на эти красные розы. Они превращаются в красное пятно.

— Ты понимаешь, — говорю я, наконец, и голос дрожит, но я не останавливаюсь, — что я не знаю теперь, где было настоящим, а где нет? Я перематываю всё назад и не могу найти точку, которой можно доверять.

Он не отвечает. Только сжимает мои запястья чуть крепче.

Первая слеза падает раньше, чем я успеваю её остановить. Горячая, предательская. Я не вытираю её. Просто стою и чувствую, как что-то во мне начинает медленно, мучительно, необратимо разжиматься.

Боль никуда не уходит.

Но в ней, где-то на самом дне, появляется что-то ещё. Что-то, чему я пока не могу дать названия.