Мы пытаемся ужиться на одной территории. И это настоящий кошмар.

Рома отказывается съезжать. Я из принципа не уезжаю.

Получается патовая ситуация, из которой нет выхода. Вернее, выход есть, но ни один из нас не готов уступить.

Утро второго дня начинается с того, что я готовлю себе завтрак. Яичницу с помидорами. Тосты. Кофе в турке. Тот самый, ароматный, густой.

Рома выходит из ванной, полотенце на шее, волосы влажные. Останавливается на пороге кухни, принюхивается.

— Пахнет вкусно, — говорит он и садится за стол.

Я ставлю перед собой тарелку. Наливаю себе кофе. Сажусь.

Рома смотрит на меня. Потом на мою тарелку. Потом снова на меня.

— А мне? — спрашивает он с легкой улыбкой, будто это шутка.

— А тебе, что?

— Ну... завтрак?

Я демонстративно пожимаю плечами.

— Готовь себе сам.

Улыбка сползает с его лица.

— Серьезно?

— А как ты думал? — откусываю кусок тоста, жую, не отрывая взгляда. — Мы больше не семья, Рома. Я не твоя жена. Не твоя домработница.

Он молчит. Потом встает, открывает холодильник. Достает яйца. Начинает готовить себе сам.

Мы едим в гробовой тишине.

Звон вилки о тарелку. Тихое шипение масла на сковороде. Стук чашки о блюдце.

Напряжение между нами такое плотное, что, кажется, его можно потрогать рукой.

Вечером иду в душ. Устала. Весь день провела в попытках игнорировать его присутствие, но это невозможно. Он везде. На кухне. В коридоре. Даже когда его нет в комнате, я чувствую его запах. Этот проклятый одеколон, который он носит годами.

Включаю воду погорячее. Встаю под струи. Закрываю глаза.

И в этот момент дверь распахивается.

— Извини, мне нужно... — начинает Рома.

Я взвизгиваю. Хватаю полотенце, прижимаю к себе.

— Выйди!

А он стоит. Голый. Абсолютно голый. Ни капли смущения на лице.

— Ты ведь видел, что я захожу в ванную! Неужели нельзя подождать? — шиплю я.

Он усмехается.

— Мы же все еще одна семья. Мне нечего скрывать.

— ВЫЙДИ! — визжу во весь голос.

Он медленно, нарочито медленно разворачивается и выходит.

Я стою, дрожа от злости и чего-то еще не понятного. Чего-то, что мне совсем не нравится.

Потому что мое тело помнит. Помнит каждую линию его фигуры. Каждый изгиб мышц. Помнит слишком хорошо.

И это меня бесит еще больше.

Решаю вызвать мастера, чтобы он поставил новый замок. Надежнее этого.

Вечера щекочут нервы.

Кровать одна. Диван в гостиной не раскладывается. Мы проверяли еще когда покупали эту мебель. Просто старый советский диван, жесткий, неудобный, декоративный.

Первую ночь Рома, скрючившись, пыхтел всю ночь. Я слышала, как он ворочается. Стонет. Пытается лечь удобнее. Но это невозможно. Диван короткий, узкий, пружины впиваются в спину.

Мне было все равно. Пусть мучается.

Но на вторую ночь мы поругались. Громко. В лучших итальянских традициях.

— Я не могу так больше! — заявил Рома, врываясь в спальню. — У меня спина болит! Шея затекла!

— Это не моя проблема! — отвечаю ему, не поднимая глаз от книги.

— Тая, черт возьми, это же абсурд!

— Абсурд — это то, что ты вообще здесь! — поднимаю голову, и прямо на него смотрю. — Съезжай в гостиницу!

— Нет! — он подошел к кровати и плюхнулся на свою сторону. Ту самую, на которой спал до всего этого.

— Твое место на диване, — цежу я сквозь зубы.

— Мне там неудобно. Да и поясницу клинит потом.

— Это не моя проблема. Я приехала первая. Так что давай... уходи.

Но он ни в какую. Лежит. Смотрит в потолок. Руки под головой. Спокойный. Невозмутимый.

А я готова взорваться.

— Рома!

— Тая, я устал, — говорит он просто. — Я действительно устал. Дай мне хотя бы нормально выспаться.

Мы делим кровать. Дело доходит до абсурда.

Я беру подушку со своей стороны и приношу плед с дивана, выстраиваю между нами стену.

— Серьезно? — спрашивает Рома, осматривая конструкцию.

— Еще как. Завтра же, куплю тебе надувной матрац. — Я не скрываю свое недовольство в голосе, пусть знает, что я не шучу.

Это как сходить в цирк, где главный клоун ты сам.

Рома не сдался. Я не уступила.

Ложимся. Каждый на своей стороне. Каждый отвернувшись к стене.

Тишина. Темнота. Напряжение такое, что, кажется, кровать вот-вот треснет пополам.

Засыпаю с трудом. Чувствую каждое его движение. Каждый вздох. Вздрагиваю непроизвольно, когда он шевелится во сне.

Просыпаюсь оттого, что мне жарко.

Невыносимо жарко.

Тело будто окунули в жерло вулкана. Пот на лбу. Дыхание затрудненное.

Открываю глаза. Понимаю в первые секунды, что руки Ромы обнимают меня так крепко. Его грудь прижата к моей спине. Его дыхание теплое на моей шее. Его нога закинута на мое бедро.

От этого и жарко.

Паника.

Я пытаюсь скинуть его руки. Извернуться. Освободиться. Но он спит. Крепко спит, и руки сжимают меня еще сильнее в ответ на мои попытки вырваться.

— Отпусти! — шиплю я.

Пытаюсь вытащить себя из его объятий. Локтем упираюсь в матрас. Толкаю его руку. И чуть не падаю с кровати.

— А-а-а-а-а! — вопль вырывается сам собой.

Балансирую на краю. Хватаюсь за простыни. За край матраса.

Рома просыпается мгновенно.

— Что? Что случилось? — он садится, дезориентированный, волосы торчат во все стороны.

— Ты! — кричу я, наконец-то, обретая устойчивость. — Ты меня обнимал!

Он моргает. Смотрит на меня непонимающе.

— Что?

— Ты. Меня. Обнимал! — повторяю я по слогам.

Он проводит рукой по лицу.

— Я спал, Тая. Просто спал.

— Не просто! Ты меня лапал во сне!

— Я не лапал. Я обнял. По привычке, наверное.

— По привычке?! — голос срывается на визг. — У тебя больше нет права меня обнимать! Ни во сне, ни наяву!

Он вздыхает. Долго. Устало.

— Тая...

Я не хочу его слушать. Встаю. Иду на кухню. Руки дрожат. Сердце колотится. А за спиной слышу его тихий смех. Тихий. Грустный. И это бесит меня больше всего.

Потому что я не хочу, чтобы он смеялся. Не хочу, чтобы это все казалось ему милым или забавным. Будто это обычная ссора, которая скоро закончится, потому что мне надоест играть в обиженную жену.

Я хочу, чтобы он страдал так же, как страдаю я.

Но кажется, Рома не собирается до конца осознавать, что это конец.