Впервые опубликовано в сборнике Realizing the impossible: Art against authority. Oakland, Edinburgh: AKpress, 2007

В шестидесятые годы некоторые радикальные группы пытались соединить и направить в единое русло энергию художественного авангарда и революционных политических движений и, одновременно с этим, выйти за их пределы. Следуя традициям дада, футуристов и сюрреалистов, эти группы – посредством революции, творимой ежедневно, – препятствовали окончательному превращению искусства в товар. Среди таких групп были ситуационисты, прово, диггеры и малочисленная нью-йоркская группировка Black Mask.

Начав в 1966-м с акции закрытия Музея современного искусства, Black Mask продолжили срывами лекций и презентаций, параллельно присоединившись к движениям против войны и расизма. Вооружившись концепцией «Тотальной революции», группировка своими акциями, в журнале Black Mask, всей своей активностью в Нижнем Ист-Сайде критиковала художественный мир, бросая вызов возрастающим контркультурному и студенческому движениям. Позже, превратившись в Семью (The Family, ставшую более известной как Up Against the Wall, Motherfucker), в 1968 г. члены Black Mask стали провокаторами сидячей забастовки в Колумбийском университете, а затем прорывались к Пентагону и резали ограду на фестивале в Вудстоке.

Нижеследующее интервью было взято у основателя Black Mask Бена Мореа и у поэта, историка, кинокритика Дэна Георгакаса, и оно позволяет лучше понять историю, мотивы и тактики группы.

Расскажите немного о вашем происхождении и о том, что вовлекло вас в радикальные круги Нью-Йорка шестидесятых годов?

БЕН МОРЕА: Я вырос в Вирджинии. Когда мне было десять лет, моя мать повторно вышла замуж и переехала в Манхэттэн. Я был типичным подростком из трущобы, наркоманил и сидел в тюрьме. Но однажды, попав в тюремную больницу, я начал читать и обнаружил у себя интерес к искусству. Выйдя на свободу, я полностью изменился. Желая победить свою зависимость, я порвал со своим прежним окружением и с прежним образом жизни.

В конце 1950-х я примкнул к битникам, потому что, как мне казалось, они совмещали свою социальную сознательность с искусством. Я познакомился с людьми из Living Theater и очень увлекся их идеями, хотя особой тяги к театру у меня никогда не было. Джудит Малина и Джулиан Бек были анархистами, и они прояснили мне то, к чему я сам имел склонность.

Тогда же я познакомился с американским художником Альдо Тамбеллини[215], образ мыслей которого был в высшей степени радикальным и который воплощал свои идеи скорее в искусстве, чем в социальном протесте. Он неизменно устраивал свои шоу в общественных местах, где-нибудь на кладбищах или в фойе зданий. Это сильно повлияло на меня в том смысле, что музейное искусство одновременно пустое и в то же время является орудием правящего класса.

Я самообразовывался и продолжал познавать анархизм и искусство посредством чтения и связей. Я проникся дада, сюрреализмом и радикальным искусством двадцатого века и знакомился со всеми, кто что-нибудь знал об этом или даже был участником тех движений. Я действительно чувствовал всю естественность взаимосвязи социальных идей и художественной практики. И довольно долго переписывался с тогда еще живым дадаистом Рихардом Хюльзенбеком, который жил в Нью-Йорке, но мы с ним так и не встретились.

Тогда же я сдружился с политически активными анархистами. Я встречался с теми, кто воевал в Испании в Колонне Дурутти и в других группах. Им всем было уже за семьдесят, а мне чуть-чуть за двадцать.

Сам я тоже был художником, рисовал абстрактные, но натуралистичные фигуры, а также немного занимался скульптурой. Здесь на меня повлияли американские экспрессионисты плюс дзенские практики.

ДЭН ГЕОРГАКАС: Я вырос в Детройте, когда он был индустриальным центром Америки. В 1945 г. половина автомобилей в мире производилась там. Это был такой очень пролетарский город, здесь либерализм граничил с радикализмом. Разговоры о политике были излюбленной темой у всех: от фабричных рабочих до университетских профессоров. Чуть что, сразу забастовка, часто с применением насилия; почти весь город состоял в профсоюзах. А его население было очень разнородным. Основная часть была иностранного происхождения или американцами в первом поколении. Другой большой частью были выходцы с Аппалачей[216] или афро-американцы со всех концов Юга. Но своим сегрегационным разделением на районы Детройт напоминал типичный город на Юге, не случайно в 1943-м здесь произошел беспрецедентный расовый бунт[217]. Само проживание в Детройте сделало меня политически активным. Чем старше я становился, тем более меня удручало и бесило то, что происходило вокруг и в целом по стране.

В эпоху Маккарти[218] я включился в движение новых левых. Я посещал множество митингов и связался с местными троцкистскими и посттроцкистскими движениями. В конечном итоге я по личным причинам уехал из Детройта в Нью-Йорк. Прибыв туда в середине 60-х, я окунулся в Нижний Ист-Сайд в поисках политического и интеллектуального окружения. Я встречался с коммунистами и маоистами, но более склонялся к анархистам. Моей антиавторитарной натуре это было ближе. А натура моя – от деда, презиравшего в принципе государство и религию.

В какой момент Black Mask стали группой? Кто туда входил, как вы вообще организовались?

Б.М.: Трудно вспомнить, началось это в 1965-м или в 1966-м, но журнал стал выходить именно в 1966-м. Black Mask действительно были очень малочисленны. Все началось с нескольких людей. Мы же были анархисты, никакой схоластики, лидерства как такового не было, хотя, надо признать, движущей силой был я. Вместе с Роном Хахне мы к тому времени уже помогали Альдо в его проектах, идеей которых было искусство как неотъемлемая часть повседневной жизни, а не некая установка.

Мы с Роном были близкими друзьями и решили, что, имея более социально направленное видение, нежели у Альдо, нужно двигаться в сторону политической составляющей дада и сюрреализма, а также в сторону возрастающего недовольства негров. Мы искали точку пересечения искусства и политики в их радикальных проявлениях. Мы стали делать журнал, проводить акции, и окружающие, поймавшие волну, тоже задвигались. Мне всегда был ближе тот подход, когда люди не устраивают митингов и не ищут лидеров, а по отдельности делают что-то близкое друг другу по духу.

Спустя какое-то время Рон потерял интерес к политике, а я, наоборот, все более вовлекался в движения за гражданские права и против Вьетнамской войны. Д.Г.: Black Mask были абсолютно свободной организацией. На самом деле нас было всего трое, но многие были уверены, что гораздо больше, а мы это и не опровергали. Такая иллюзия существовала оттого, что когда мы объявляли какую-нибудь акцию, то находили широкий отклик. Я даже уверен, что кто-то считал себя участником Black Mask, ну и по сути это так, несмотря на то что он не был из нашего ближнего круга. В нашей безграничной группе были даже девушки, хотя больше по той причине, что они являлись скорее подружками или любовницами, а не идеологическими товарищами. Позже, когда к нам присоединились некоторые ситуационисты, среди них были более политически подкованные женщины.

Бен был настоящим генератором и двигателем группы. Основные идеи были его, хотя и мы тоже что-то подкидывали. Не будучи никак иерархически организованы, мы просто собирались на каждую акцию на углу Шестой авеню и Восьмой улицы, раздавали листовки и смотрели, что из этого получится. Это всегда было спонтанно, и никто не знал, что будет дальше. И никаких напряженных совещаний и сосредоточенных раздумий в барах, кофейнях и на политсобраниях.

Б.М.: Я честно признаюсь: ни с Black Mask, ни с Family мы никогда не готовились к нашим акциям заранее, не расписывали ходы и ситуации. Все развивалось спонтанно, а наши действия были адекватны развитию событий.

Одной из первых акций Black Mask было закрытие Музея современного искусства. Расскажите, что тогда произошло и что к этому подвигло?

Б.М.: Мы чувствовали, что искусство само по себе, творческая активность были абсолютно оправданны, важны, что это настоящее духовное познание. А музеи и галереи отчуждают искусство от такого активного взаимообмена и не имеют ничего общего с жизненно важными творческими импульсами. Музеи – это не живые дома, это склепы. Мы хотели поднять эти вопросы – о том, как все происходит, и закрытие Музея было одним из таких вопросов.

Эта акция имела успех. Мы заблаговременно объявили о своем намерении, и администрация музея сама его благополучно закрыла, испугавшись каких-либо действий с нашей стороны. Впоследствии многие люди подходили к нам и делились своими впечатлениями, так что эта и последующие акции привлекли к нам внимание многих радикальных художников.

Потом мы срывали выставки, показы и лекции. Большинство из этих акций были случайными, непродуманными – это был своего рода ученический процесс, наброски: ведь мы только искали свое место в начинавшейся борьбе. Многие политические группировки тщательно обмозговывали свои стратегии, а для нас подобные выходки были возможностью проявить себя и поставить на уши окружающих.

Д.Г.: Я не был среди основателей группы, но после переезда в Нью-Йорк я вскоре о ней услышал как раз в связи с этими предупреждениями в адрес Музея. Полиция слишком серьезно отнеслась к этим заявлениям и усилила охрану. И вот однажды невысокий парнишка (Бен Мореа) просто подошел ко входу и наклеил на дверь стикер с надписью «закрыто» и так же просто ушел (смеется). Я подумал, что это очень круто и захотел познакомиться с этими ребятами.

Я кое-чему научился в Детройте, и мне нравилось в Black Mask, что мы не хотели казаться мучениками или играть по чужим правилам. Участь победившего подразумевает продолжение борьбы на следующий день, план действий, и вот уже над головой нависает дамоклов меч повестки дня. А ты знаешь, чего хочешь, делаешь это и исчезаешь. У авторитетов всегда больше власти, денег, адвокатов. Поэтому здания суда не лучшее место для борьбы.

В 1966 г. под ваш прицел попал также Loeb Center в Университете Нъю-Иорка. Что там произошло?

Д.Г.: Там читали лекции всякие абстрактные экспрессионисты. Бен туда пошел и, вместо того чтобы молча слушать, стал громко возмущаться по поводу того, что неслось с кафедры. Он выскочил в центр аудитории и начал спорить. Лекция была сорвана, все переключились на него. В конце концов нас пригласили в галерею на диспут.

Мы решили не выказывать молчаливого уважения и тупо всасывать, а превратить это в акцию. Наш гнев возрастал, и хотелось сорвать с себя путы вроде университетских курсов и огражденных пикетов. Поэтому мы напечатали флаеры с приглашением на вечеринку с бесплатной выпивкой и угощением. Единственным требованием было прийти в маске или переодетым и иметь при себе что-то производящее шум. Несколько сотен людей жестоко обломались, потому что в галерею их не пустили (смеется). Ну, а потом приехала полиция.

Б.М.: Да, мы были охочи до шуток и партизанского театра. Я помню это знаменательное событие, когда показалось, что случилось что-то из ряда вон. Это было направлено на элиту, на выявление ее сущности, ее оторванности от большинства. После нашей рекламы они перекрыли всю улицу, а мы ходили по Бауэри и продолжали раздавать флаеры, и обманутых людей становилось все больше.

Расскажите об акции на Уолл-стрит.

Д.Г.: Мы решили переименовать Уолл-стрит, поэтому надели черные лыжные маски и понесли по улице гроб с черепом, который символизировал «War Street». Мы шли по Бродвею, а тогда в Нью-Йорке еще был закон, запрещающий носить маски, и нас остановила полиция. Мы их сняли, показали свои лица и затем двинули дальше, снова надев маски.

Дойдя до Уолл-стрит, мы устроили акцию, но того эффекта, на который рассчитывали, не получилось. Мимо идущие коммерсанты лишь посмеялись над нами. В то время и так постоянно проходили какие-нибудь демонстрации, так что на их фоне наша выходка просто затерялась. Тогда были две или три группы, устраивавшие уличный театр везде, где только можно, даже в прачечных, но они сначала объясняли прохожим, что те увидят, а потом начинали играть. Я помню одно из таких столпотворений вокруг Монстра Капитализма. Надо было положить что-нибудь ему в рот, и он высирал деньги.

Б.М.: Из акции на Уолл-стрит не получилось такого уж исключительного события, если судить по ее целям и последствиям. Для нас это была просто возможность расширить свой подход к искусству. Наш метод и так был абсолютно бессистемным. Мы брались за все, из чего можно было сделать декларацию, направленную на тех, кто уверен, что художники должны вариться у себя в художественном сообществе, а радикалы – не вылезать из своих радикальных кругов. Мы пытались навести мосты между этими двумя пространствами, двумя направлениями, послужить их взаимодействию. Тогда мы остались не услышанными.

Black Mask ведь черпали вдохновение не только в дадаистах, сюрреалистах и авангардных течениях прошлого, но и в современных негритянских восстаниях и молодежных движениях 60-х. Расскажите немного об этих влияниях и о ваших идеях о взаимодействии искусства и политики.

Д.Г.: Мне кажется важным то, что наибольшее влияние на нас оказало наше отношение к окружающему миру. Мы все были несчастны, живя в таком обществе, как американское. Ну и, конечно, у нас у всех имелись какие-то идеи по поводу искусства. Бену была ближе живопись, я же больше сосредоточился на литературе. Мы не знали границ между искусством и политикой. Для нас они органично дополняли друг друга.

Оглядываясь вокруг, мы видели других людей с похожей точкой зрения, и наиболее активными среди них были негритянские группы. В Детройте я был знаком с чернокожими художниками и политическими активистами, так что полагал естественным такое же окружение в Нью-Йорке. У нас были связи с Лероем Джонсом, который к тому времени уже поменял свое имя на Амири Барака, с Ларри Нилом[219]. У них были какие-то театральные проекты в Гарлеме. Мы намечали что-то сделать вместе, но до этого не дошло.

Это не выглядело так, что какая-то группка белых ребят подражает или присоединяется к движению негров. Просто мы были рассержены и искали поблизости таких же злых. Мы не хотели просто поддерживать кого-то. Да и сами чернокожие вскоре объявили белым: «Организовывайте свои собственные сообщества, а в наши не лезьте». Вот мы и пытались организовать или стимулировать других к этому.

Б.М.: Как я вспоминаю, мы видели необходимость изменить все: как мы жили, как думали, даже как ели. Тотальная Революция была нашим высказыванием о том, что мы не ограничимся культурно-политическими переменами, но пойдем дальше. Западное общество загнано в тупик, и ему нужна реконструкция. Мы понимали всю утопичность этого требования, но не отказывались от него.

Это означало также необходимость понять, что включиться должны все, а не только политически активные люди. Поэты и художники не менее важны. Революция осуществляется во всей совокупности, и путь к ней – изменение сознания, новый образ мышления.

Каким образом Black Mask заняли свое место в политическом и художественном мире Нью-Йорка? Создается ощущение, что вы пошли своим собственным путем осмеяния и вызова всем существовавшим идеологиям.

Д.Г.: Многие забыли, что в 60-е гг. существовало два параллельных движения, которые пересекались, но все же имели свои отличия. Была прослойка людей, настолько завернутых на политике, что им не было никакого дела до искусства. Это, прежде всего, «Студенты за демократическое общество», Движение за гражданские права, некоторые из групп старых левых. С другой стороны была тусовка, где курили марихуану, играли музыку, бросали вызов обществу своей контркультурой. Границы между ними были условные, но многие политически упертые люди считали, что группы вроде Black Mask – это поверхностное дуракаваляние и нам место рядом с Алленом Гинзбергом, в то время как его окружение кривило рты: «О Боже, опять эти Black Mask, что они здесь делают, они ведь такие политизированные». Нам нравилось стебаться над теми и другими (смеется).

Если просмотреть андеграундную прессу того времени, можно увидеть эту напряженность. С самого начала два эти направления сосуществовали и им находилось место в одних и тех же газетах. Эта пресса распространялась везде, была в каждом кампусе, каждую неделю расходилось до миллиона копий разных изданий. Это было очень здорово. К концу 60-х политическая составляющая совсем закостенела перед тем как сойти на нет, а культурная составляющая все больше коммерциализировалась и становилась частью масс-медиа.

Б.М.: Многие люди интересовались нашей тактикой и советовали более углубиться в политику, плюнуть на искусство. Мы не следовали этим советам, потому что для нас важно было следовать своим курсом.

Многие хиппи нам не доверяли, а политики не понимали, что мы делаем, и ненавидели нашу неуправляемость. А люди из художественного мира, я уверен, считали нас сумасшедшими.

Black Mask публиковали свою критику движения за мир, у которого не хватало воинственности, а также нападки на левых за их безоговорочную поддержку Фронта национального освобождения. Многие радикалы 60-х сегодня сожалеют или умалчивают о своей былой поддержке режима в Северном Вьетнаме.

Б.М.: Мы поддерживали право вьетнамцев на сопротивление американскому вторжению, но не собирались поддерживать правительство Северного Вьетнама, которое угнетало народ. Это был очень непростой вопрос, а многие не обращали внимания на существующее противоречие. Мы помнили испанскую историю, когда и сторонники Франко, и сталинисты совместными усилиями казнили анархистов. Мы не хотели никого поддерживать.

Я терпеть не мог того, как многие левые бездумно и восторженно размахивали этим правительственным флагом. Мы не радовались, подобно другим, убийству американских солдат, сосланных туда как пушечное мясо.

В то же время мы ни к кому не приспосабливались и к нам тянулись люди, которых отталкивали догматические и пацифистские программы. И по мере эволюции Black Mask в Family эти люди врубались в то, что мы делали, и присоединялись.

Д.Г.: Мы пытались объединить людей с антиавтори-тарными позициями и таким же образом жизни, которые стремились к большему радикализму в своей деятельности и искусстве, что нельзя было претворить в жизнь в большинстве левых организаций. Но таких людей всегда было немного.

В этом смысле наибольшего успеха мы добились в 1967 г., когда Мартин Лютер Кинг приехал в Нью-Йорк возглавить антивоенный марш к зданию ООН. Мы пришли в ярость от того, что организаторы марша пригласили полицию «следить за порядком». Менее всего это было похоже на протест, когда полиция указывала нам, что делать и куда идти. Мы сформировали affinity group, где было около 250 человек с разными флагами: от чернокожих, от ФНО, от ирландских республиканцев и т. д.

На одном из пересечений с основными массами в Центральном парке мы попытались взбаламутить толпу, но безуспешно. Спустя полтора часа ожидания начала марша мы услышали, как большой контингент чернокожих активистов из Гарлема скандирует лозунги. Они организованно маршировали по перекрытой улице Central Park West, которая была и остается центральной транспортной магистралью.

Их было несколько сотен, наша колонна тоже поднялась и двинулась за ними. Многие люди поняли, что марш начался, последовали за нами, а мы, как обычно, не подчиняясь полиции, пошли свой дорогой по Седьмой авеню, окончательно нарушив все установления. С нами было около 7000 человек. Дойдя до Сорок Второй улицы, многие двинули в сторону ООН. Мы пытались призвать людей продолжить шествие по всему городу, но большинство предпочло послушать ораторов и остаться на месте. Хотя не все получилось как хотелось, мы тогда убедились, что накопилась огромная злость, и она ищет своего выхода, и это мы старались использовать в своих акциях.

Black Mask, а позже и Family были одни из первых групп, которые способствовали появлению такой концепции организации, как affinity group. Один из членов Family дал известную характеристику affinity group – «уличная банда с анализом». Как развивалась эта концепция и как появилось название?

Д.Г.: Когда мы уже встали на ноги, некоторые активисты стали обсуждать вопросы самоорганизации. Что делать, если мы не желаем превратиться в обычную руководимую партию? Идея организации affinity group проистекала из таких вот размышлений.

Несмотря на это, тогда было много споров о том, что такое affinity group, что такое банда, что есть сообщество. Горячо обсуждался вопрос: будучи неуправляемым, подвергать ли сомнению действия, не согласованные с твоим сообществом, даже если ты думаешь, что это правильные действия? Как я понимал это: не надо быть управляемым, не надо вершить произвол, а еще не надо не иметь своего мнения, как большинство левых.

Б.М.: Хоть мы и вертелись в одних и тех же кругах с Мюрреем Букчиным[220], но наша группа всегда была немного в стороне, потому что на фоне его учености мы были дикарями. Мюррей все время использовал испанский термин aficionado de vairos, чтобы охарактеризовать подобные неиерархические объединения из прошлого. Мы сказали ему: «Черт возьми, неужели ты думаешь, что американцы и в самом деле станут называть себя aficionado de vairos? Говори по-английски, называй их affinity groups».

Расскажите о журнале, десять номеров которого вы выпускали с 1 966 по 1968 г.

Б.М.: В основном журналом занимались мы с Роном, но печатать и распространять его нам помогали еще несколько человек. Он продавался за пять центов, это не так много, но мы решили, что уж если человек решил заплатить, то вряд ли выбросит журнал, не просмотрев его.

Мы продавали его в Нижнем Ист-Сайде, там была наша основная аудитория. Хотя мы выбирались и в другие районы, но там журнал стоил чуть дороже. Д.Г.: Все было очень классно продумано. Мы собирали материал у Бена в каморке. Он выдвинул идею, что все должно быть в черно-белом цвете, минималистично – для достижения большего эффекта. У нас было всего четыре странички, так что приходилось отсеивать лишнее. Как говорил Марк Твен: «Нужно много времени, чтобы писать кратко».

Мы распространяли его на углу Шестой авеню и Восьмой улицы, там всегда было многолюдно, много книжных лавок, да и просто это недалеко от нас.

После того как вышло уже несколько номеров, Бен задумался о полноценной концепции журнала и стал печатать флаеры и листовки. Он считал, что если хочется порвать с устоявшимися художественными практиками, то надо выходить на улицы. Хотя, конечно, и там не просто: на улицах свои правила и ограничения в смысле распространения, содержания и т. д.

Black Mask были одними из первых, кто критиковал таких звезд контркультуры, как Тимоти Лири и Аллен Гинзберг, за их трусоватость, уход в религию, погоню за статусом, заклеймив их однажды «новым истеблишментом». Но после 1967 г., кажется, Black Mask ушли от критики художественного истеблишмента в сторону поднимающегося движения хиппи и новых левых.

Б.М.: Хотя мы их и критиковали, но я был близок к окружению Аллена Гинзберга, а спустя годы сблизился и с Тимоти Лири. Мы тогда пытались показать, что они позволили использовать себя вроде предохранителя. Мы нападали на сущность общества и верили, что они не позволят с собой такое сделать. В то время нам казалось, что журналы Time и Life купили их, хотя на самом деле все ограничилось обложками, а внутри их не печатали, особенно Тимоти.

Мы всегда старались встряхнуть и разбудить не только других, но и себя. А тогда в радикальной среде творилась такая заваруха, что в одной ситуации тебе могли навешать, а в следующий раз заключить в объятия.

Д.Г.: Мы терпеть не могли религию и пацифизм. Я часто был дерзким, и когда писал «поэзия исторгается из ружья», то некоторых контркультурных ребят это приводило в замешательство. Конечно, я не имел в виду призыв стрелять в кого-то, но хотел донести, что те, кто управляют Америкой, вкупе с военно-промышленным комплексом, имеют колоссальную власть, и нельзя добиться перемен, просто спев хорошую песенку.

Большинство наших споров с такими парнями были очень острыми и проникновенными, ведь если ты жил в Нижнем Ист-Сайде, то ты не мог остаться в стороне. Тогда это был дешевый, в смысле жилья, район и к тому же эпицентр контркультуры. Еще до того как мы стали выпускать журнал и печатать листовки, мы уже были вовлечены в эту круговерть дискуссий на улицах и в кофейнях.

События сменяли друг друга с такой быстротой, что сейчас трудно припомнить, что когда было. Я помню, как Герберт Маркузе заявился однажды в Нижний Ист-Сайд, чтобы с кем-то встретиться, – слово за слово и скоро он уже ввязался в дебаты с окружившей его толпой. Он очень быстро сник, потому что их было человек двадцать-тридцать, да к тому же они все читали его книги и говорили по существу.

Однажды я напечатал большой плакат с поношениями в адрес Эзры Паунда[221], которым так восхищались левые хиппи и поэты из кампусов. Мы повесили плакат на нескольких домах, где все могли его прочесть. Меня тут же обозвали «неблагоприятным». В 1968-м я написал поэму, где обрушился с резкой критикой на многие хиппистские идеи. Она имела широкое хождение, а в последствии один иранский анархист сделал из нее постер и повесил его на Telegraph Avenue в качестве протеста против войны.

В 1966 г. журнал Black Mask на своих страницах объявил Ситу ационистский Интернационал своими единомышленниками в вопросах «революции повседневной жизни» и отказа от искусства как от изолированной и ограниченной деятельности. Тем не менее в конце 1967 г. СИ исключил трех своих британских членов за поддержку «некоего Бена Мореа, издателя журнала Black Mask». Какова была причина разногласий между вами, как вы вообще были связаны?

Б.М.: Я никогда лично не встречался с ситуационистами. Я думал, что они были излишне педантичными и ограниченными. Кажется, что они гораздо чаще исключали людей из своей группы, чем принимали кого-то. На самом деле связи между нами не было никакой.

Как происходило «убийство» поэта Кеннета Коча в 1967 г.?

Б.М.: Коч являлся для нас символом окружающей тотальной буржуазности, этого дендистского мира. Я, Дэн Георгакас, Аллен Ван Ньюкирк[222] и еще несколько членов Black Mask пришли на его выступление. Кажется, мне в голову пришла эта идея – сделать холостой выстрел. Алан выглядел как классический анархист-бомбист: он был ростом в шесть футов, худющий, с суровым выражением лица, всегда одетый в черное – само олицетворение анархиста. Ну, так и решили: «Тебе стрелять» (смеется). Мы напечатали листовку, где была фотография Лероя Джонса и надпись «Поэзия – это революция». После выстрела Коч упал в обморок и все в зале подумали, что его и вправду убили, начался крик. Мы разбросали с балкона листовки и смылись.

После случившегося мы слышали разные мнения: одни восхищались, другие посчитали нас напыщенными дураками. Это было то, чего мы добивались, ведь суть Black Mask и Family как раз и заключалась в том, чтобы люди задавались вопросом: «Я с теми или с этими?» Мы скандалили с целью заставить людей сделать выбор, определиться. Мы подталкивали к этому, заставляли думать. «Зачем стрелять в Коча? Он ведь такой хороший поэт».

Что связывало Black Mask со «Студентами за демократическое общество»?

Д.Г.: В 1967 г. некоторые члены Black Mask попали на конференцию СДО в Анн-Арборе[223]. Там как раз вовсю обсуждался вопрос о направлении деятельности с ребятами, вскоре ставшими Революционным молодежным движением, и уэзермены склонялись в одну сторону (антиимпериалистическая борьба повсюду в Америке), а Прогрессивная рабочая партия тянула в другую (вербовка рабочих).

Мы, в свою очередь, выдвинули идею, что СДО должны пойти по анархической стезе, формировать affinity groups, что гораздо ближе к тому, как организация начиналась и когда была наиболее эффективной. Ведь изначально СДО были децентрализованы, и когда основная группа назначала демонстрации, остальные решали, в какой форме они это поддержат. Мексиканский революционер Эмилио Сапата формировал свои отряды именно таким образом.

Бен выступил с одной из своих блестящих речей перед несколькими сотнями людей, и тогда же на съезде мы попытались организовать анархическую группировку в рамках СДО. К сожалению, как показала история, всякие прихвостни в организации направили ее по опасному и авторитарному пути.

Б.М.: Мы понимали, что СДО становились реальной силой, а всякие традиционные левые, типа маоистов и Прогрессивных рабочих, хотели занять там руководящие посты. Мы полагали, что для многих – таких же, как мы, – важно показать студентам, что есть и другие пути, есть другие варианты.

Я помню, как на одной конференции СДО шумел спор о различиях между янки с Восточного побережья и ковбоями из Техаса. Я поднялся и сказал: «Все это чушь собачья, мы не янки и не ковбои – мы индейцы!» А в другой раз один член Family участвовал в каком-то тайном голосовании, вытащил мусорное ведро и сказал: «Вот мое мнение: все бюллетени – сюда».

С Black Mask, а позднее и с Family, мы устраивали партизанский театр и акции, чтобы продемонстрировать разные виды деятельности, и наиболее «неустойчивые» элементы в СДО тянулись к нам. Другие, кто затем ушел в уэзермены, тусовались с Family и, хотя эта тема не поднималась раньше, многое переняли из нашего воинственного отношения и стиля. Тем не менее, когда они связались со всякими ленинистскими группировками, у них все скатилось к командной системе.

Расскажите о Валери Соланас, которая была близка к членам группы и в защиту которой Бен выступил после ее покушения на Энди Уорхола в 1968-м. По поводу ее идей в андеграундной прессе стояла оглушительная тишина, даже после этих выстрелов. Кажется, что эта странность демонстрирует, как новые левые в этом случае не отрицали политическое насилие.

Б.М.: Я познакомился с Валери, продавая Black Mask. Эта девушка подошла ко мне и сказала: «Я бы взяла одну, но у меня нет пятака». Я предложил ей взять журнал просто так, ведь было видно, что ей интересно. Она сказала: «Нет, подожди здесь», заскочила в соседнюю книжную лавку, украла там свой «Манифест общества полного уничтожения мужчин» и поменяла на Black Mask. Я подумал, что это очень смелый поступок, и мы быстро подружились.

Я думаю, что фильм «Я стреляла в Энди Уорхола» сделал из ее жизни комикс, но, честно говоря, актриса, сыгравшая Валери, уловила ее сущность. Там есть персонаж, снятый с меня, и фильм пытается показать, что у нас с Валери была интимная связь, но это не так. Валери была лесбиянкой, поэтому ничего подобного быть не могло, хотя она была очень дорога мне. Я так полагаю, что создатели фильма просто не сумели по-другому показать наши отношения – только через постельную сцену. Я на этот счет особо не переживал, это лишь демонстрирует, как люди поверхностно и прямолинейно мыслят.

Было много пародий и иронии по поводу ее Манифеста, но она на самом деле являлась – в хорошем смысле – абсолютно безумным человеком. Она видела необходимость обсуждения многих женских проблем, и этот Манифест для нее стал лучшим способом выразить себя. Мне всегда нравились люди, от которых можно было ожидать всего, которые не подходили ни под какие категории.

Валери довольно часто останавливалась у меня, потому что была бездомной и всегда в движении. И однажды я сказал ей: «Мне хочется кое о чем тебя спросить. Твой манифест и все, что ты пишешь, направлено на уничтожение мужчин, а как насчет меня? Я же парень, что будет со мной?» Она посмотрела на меня и ответила: «Я могу пообещать тебе сейчас, что ты будешь последним мужчиной, которого мы убьем» (смеется). Я попросил у нее расписку, но так и не получил.

Некоторое время спустя, когда Black Mask уже превратились в Family, мы ввязались в эту историю с Колумбийским университетом. И вот Валери туда заявилась, нашла меня и спросила: «Что, если я кого-нибудь пристрелю?» Я ответил: «Тут есть две вещи: кого ты собираешься пристрелить и удачно ли». Неделю спустя она стреляла в Энди Уорхола.

После этого я написал памфлет в ее защиту. Кажется, я был единственным, кто сделал это публично. Я забежал в Музей современного искусства и развесил там эти листовки. И все, кого я встречал, выражали свое возмущение, но, знаете, я ведь любил Валери, а Энди Уорхол мне был отвратителен. Я чувствовал, что она была права, что он гораздо более вреден, чем она, ведь он нивелировал саму идею творчества в искусстве. Многим не нравится это понятие, но я воспринимаю творчество как некий духовный акт, чрезвычайно важный для деятельности человека. Уорхол был этому прямой противоположностью, он отрицал и выхолащивал сущность творчества, ставил его на коммерческую основу. Как человек он был таким же подлецом, вот почему Валери так его ненавидела. Он манипулировал людьми, использовал их.

Это происшествие было встречено тишиной, потому что никто из левых не знал, как к этому отнестись. Ведь это не было насилие, учиненное где-то там далеко. Энди был звездой, священной фигурой, и она восстала против этого. Даже те, кто поддерживал ее феминистские взгляды, не приняли то, как она поступила с Энди. Black Mask и Family приводили в бешенство политически упертых людей: мы никак не подпадали под их концепции, от нас можно было ожидать чего угодно, так что можете представить, как они относились к Валери.

Black Mask продолжались как журнал до середины 1968 г. Как проходил тот процесс, когда группа менялась и становилась тем, что стало известно под названием Up Against the Wall Motherfucker?

Б.М.: The Family/Up Against the Wall Motherfucker и Black Mask имеют то отношение друг к другу, что одно перешло в другое, но по-настоящему они различались и деятельностью, и членами. Не было никакого решения организовать новую группу, не было концептуальных проектов, это был эволюционный процесс, когда что-то отмирает и за этим что-то следует. На самом деле трудно провести какую-то четкую границу между ними.

The Family просто пошли дальше, они были чрезвычайно изменчивы и не имели, как раньше, того уклона в культурологическую сферу. Среди нас было много художников, но также и людей с разными убеждениями, которые хотели жить более реальной жизнью, чем остальные. Это были не просто политика и искусство, а что-то, выходившее за их рамки.

По-настоящему мы не были хиппи или политикосами. Мы стояли в стороне от других группировок, хотя являлись частью общей контркультуры. Да, некоторые считали нас хиппи. Но кто был в теме, тот не судил о нас так поверхностно. Наши внешние атрибуты действительно были хипповские: длинные волосы, соответствующий прикид, ЛСД. И уж точно никто бы нас не спутал с какой-нибудь Молодежной коммунистической лигой[224](смеется).

Д.Г.: На том этапе со мной случились две вещи. Я скептически относился к некоторым людям, которые примкнули к Black Mask и стали частью Family. Бен и некоторые другие хотели остаться на улицах и посмотреть, что из этого выйдет. Мне это казалось тупиком. Я стал все больше задумываться, что могло бы стать фундаментом для массового объединения людей. Это было медленное разделение, а не внезапный разрыв. Если бы обе линии сработались вместе, было бы здорово, но не получилось.

Более значительным было то, что 21 апреля 1967 г. в Греции произошел государственный переворот и хунта полковников пришла к власти. Это затронуло мои этнические корни, и я все больше вовлекался в греческое движение против хунты, что политически и по-человечески казалось мне более полезным, чем то, что творилось в Black Mask. И я все больше и больше отдавал сил на работу в греческом сообществе.

А чем различались Black Mask и The Family?

Б.М.: The Family были гораздо более многочисленной группой и более жизнеспособной, чем Black Mask, которые были больше «для своих». Мы никогда не называли себя Up Against the Wall Motherfucker, хотя именно так подписывали свои постеры и листовки, в создании которых участвовали все. Между собой мы называли себя Семьей, что может показаться странным, не только из-за ассоциаций с Чарльзом Мэнсоном, с которым у нас не было никаких связей и ничего общего.

И если в Black Mask я был ведущей фигурой, то Family в этом смысле отличались, так как там было гораздо больше людей, которые все были равны в определении групповой деятельности. Это было свободное объединение affinity groups, живших в нескольких ночлежках и ведших племенной образ жизни. Костяк сообщества всегда был окружен примкнувшими молодыми хиппи и прочими странниками.

Та особенность, что мы отвергали обычную семью и жили все вместе, никогда не выставлялась как какой-то стиль или концепция. Просто мы видели фундамент своих отношений не в западной модели, но скорее в индейцах, цыганах, африканцах. У хиппи тоже это есть, но мы действительно в большей степени склонялись именно к такому племенному, языческому мировоззрению. В этом есть некая сила, превосходящая границы западного мира. Мы пытались понять ее и принять ее составляющие – не только внешне, но и в образе жизни. Поэтому мы стремились к естественности, к свободному течению жизни.

Расскажите, чем занимались The Family?

Б.М.: Первой настоящей акцией Family было принесение мусора к Линкольн-центру в феврале 1968-го. Тогда проходила забастовка мусорщиков и повсюду в гетто валялись тонны этого мусора. Деловые и богатые районы могли позволить себе частных уборщиков, ну и мы решили принести им немного нашего мусора из Нижнего Ист-Сайда. Один из наших членов представил это как культурный обмен – мусор на мусор (смеется). Многие предпочитали обращать внимание на нашу агрессивность и воинственность, но, в первую очередь, среди нас были поистине остроумные люди.

Мы напечатали листовку с разъяснением акции, и лишь тогда многие из нас узнали, что мы уже не Black Mask, что больше не хотим так называться. У Лероя Джонса было стихотворение с этой строчкой – «лицом к стене, ублюдок», и я предложил поместить ее туда. Как-то это прижилось, и с тех пор нас так и называли. Но это не исходило с нашей стороны. Было бы слишком пафосным самим себя называть Motherfuckers (смеется). Журнал Black Mask продолжал еще недолго выходить, а затем мы стали рисовать афиши и флаеры для таких газет, как The Rat.

У этих листовок было что-то общее?

Б.М.: Они были частью нашей художественной политики, и нам нравилось заниматься ими вместе или по отдельности. Мы хотели как-то проявить свои способности, и чтобы это служило неким заявлением да еще бы здорово выглядело. Для этих целей The Rat предоставили нам еженедельную страничку. Любой, кто хотел поучаствовать в этом, не имел препятствий. Люди, которые в те времена (да и после) перепечатывали наши работы, не всегда понимали наш юмор. Мы верили в то, что делали, но и не хотели быть слишком серьезными – мы умели посмеяться над собой. У нас было ощущение, что в том противостоянии важна не только воинственность, но и шутки и радость.

У нас имелся свой мимеограф, так что народ постоянно печатал листовки и постеры. Мне на улицах часто попадались такие – подписанные нами, но я не представлял, кто и когда их сделал. Положительная сторона во всем этом такова, что в нашей разносторонней семье ничего не спускалось «сверху» и многие в ней вытворяли такое, о чем близкие могли и не догадываться.

В эпистолярном наследии вашей группы affinity group определялась как «уличная банда с анализом». В какой мере мировоззрение обычной уличной банды давало о себе знать в данном случае?

Б.М.: Какая-то часть наших членов была более «уличной», чем другая. Мы не являлись районной бандой и не противопоставляли себя всем вокруг, уйдя в глухую оппозицию. Мы обитали на улицах, но назвать нас уличными хулиганами нельзя. Оша Нойман, придумавший это определение (в то время как я придумал affinity group), вкладывал в него тот смысл, что нам были присущи взаимовыручка и уличная смекалка, а вовсе не беспричинная агрессия.

Какова наша программа?

Хороша та программа, которая в кайф

Есть ли в революции место неопределенности?

Неопределенность и есть единственное место

В 1968 г. в Колумбийском университете студенты взбунтовались против передела тамошней земельной общественной собственности, а также против поддержки руководства исследований в области вооружения. Каким боком вы, ребята, туда вклинились?

Б.М.: Там было пять захваченных студентами корпусов и лишь тот, в котором находились мы, полиция обходила стороной. Мы никак себя не обнаруживали, но все протестующие тянулись именно в нашу сторону, так что оборона крепчала. К тому же мы вели себя очень воинственно и полиция, освободив остальные здания, предпочла не вламываться, а пойти с нами на переговоры.

Мы не действовали по какому-то плану, просто ловили момент и использовали его. Мы ходили по краю. Во время антивоенного марша на Пентагон мы обнаружили, что двери слабо охраняются, так что бросились туда и ворвались в помещение. Поначалу мы шествовали вместе со всеми, но затем сгруппировались в отдельную группу где-то из ста таких же, как мы, человек. А увидев такую возможность, мы сделали резкое движение и они не отстали.

В 1968–1969 гг. в Нижнем Ист-Сайде The Family подвергались постоянному давлению и насилию со стороны полиции. Как вы справлялись с этим?

Б.М.: Наша реакция выражалась и в мирных шествиях, и в совсем не мирных драках – смотря по ситуации. Мы были чрезвычайно изменчивы, и все зависело от того, как сильно на нас давили.

В конечном счете они решили, что пора нами заняться. Однажды мы просто перекрыли улицу и устроили вечеринку. Приехали полицейские, но, увидев, сколько собралось народу, они решили нас не трогать. Хотя это стало началом конца. Мы совсем обнаглели и перешли некую грань, так что они стали арестовывать нас по поводу и без повода.

В октябре 1968 года лично вы предстали перед судом в Бостоне по обвинению в покушении на убийство. Поведайте подробности.

Б.М.: Когда я был в Нью-Йорке, то прослышал, что юные фрики (мы не называли себя хиппи) в Бостоне подверглись нападению со стороны группы виджиланте. На самом деле все было довольно серьезно: нескольких ребят госпитализировали, так что я предложил некоторым членам Family съездить туда и вмешаться. Мы поехали поддержать местных стрит-кидов и фриков, ну и, естественно, следующая облава не заставила себя ждать. Нападающие получили по заслугам, а меня арестовали.

Я провел в тюрьме около двух недель, а потом меня выпустили под залог. После суда стало известно, что нападавшие жаждут мести, и мы решили уехать, потому что ни к чему хорошему это не привело бы. Они снова попались нам на пути, но в этот раз удрали, что для меня оказалось удачей, так как теперь я бы не отвертелся.

Политическое сообщество в этой ситуации меня никак не поддержало, потому что им там вообще было наплевать на хиппи, которые в большинстве своем придерживались тактики ненасилия. Тем не менее нашлись добрые люди, и эта история получила огласку в андеграундной прессе. В конце концов меня оправдали, а старшина присяжных сказал, что мне очень повезло: один из двенадцати присяжных отказался голосовать за мое осуждение и убедил остальных в своей правоте. Неизвестно, кто был этот парень, но я обязан ему своей свободой.

Помимо помощи людям в противостоянии полиции и открытия ночлежек, Family также организовали бесплатный магазин и вообще были вовлечены в разностороннюю активность по выживанию на улице. Расскажите, в чем выражалась эта активность.

Б.М.: Мы всегда старались объединить хиппи в Нижнем Ист-Сайде с местными обитателями улиц или просто бездомными. В конце 60-х в этом районе был огромный наплыв новых жильцов, их были тысячи, по сути, они и хиппи были схожи, но все же оба сообщества никогда так и не притерлись друг к другу. Мы сделали такой магазин, где и мы, и бездомные люди могли околачиваться. Там раздавали бесплатную одежду, оказывали медицинскую и юридическую помощь, давали попользоваться мимеографом, скрывали уклонистов, подделывали удостоверения личности, информировали о ночлежках и т. д. Это был такой центр взаимопомощи. Несколько раз в неделю мы там устраивали бесплатные обеды, и не только там: мы кормили людей и при административных зданиях, и при церкви, куда набиралось человек 300–400. У нас были доверенности от церкви, что мы некоммерческая организация, так что в супермаркетах нам отдавали или залежавшиеся продукты, или те, у которых был нетоварный вид. Кто-то из людей помогал нам, кто-то делал пожертвования, а эти бумаги нам еще помогали получать дотации от церквей на аренду помещений, ну и все в таком духе.

Как и многие контркультурные группировки того времени, Family разграничивали понятия «легких» и «тяжелых» наркотиков. Расскажите об этом, и какие, вообще, отношения у вас были с запрещенными препаратами?

Б.М.: Мы делали различия между кокаином, героином и травой, гашишем, психоделиками. Мы видели, что ЛСД и трава способствуют взаимодействию молодых людей, стирают между ними границы, помогают осмыслить свое место в мире. У некоторых из нас были проблемы с тяжелыми наркотиками, и было очевидно, что они действуют разрушительно. Не уподобляясь Лири и другим, мы все же воспринимали психоделики не как лекарство, но как позитивное дополнение к чему-то еще.

Люди иногда приводили ко мне ребят, у которых случился плохой трип. Я принимал ЛСД, следовал за ними и помогал вернуться обратно. Если хочешь знать, как это было – вот, так оно и было. Вряд ли бы тебе удалось застать какого-нибудь маоиста за этим занятием (смеется).

В конце 1968 г. Family столкнулись лбами с рок-промоутером Биллом Грэхемом из-за ваших претензий на клуб Fillmore East. Как все началось и чем закончилось дело?

Б.М.: Корень всего был в конфликте между простыми людьми и теми, кто их использовал. Мы не притязали на контроль над Fillmore East или что-то вроде этого, мы всего лишь хотели иметь один бесплатный вечер в неделю для сообщества. Потому что, как мы видели это, заплатив за вход, человек настроен получать, а не отдавать.

Сперва Грэхем отказал нам: во время одного разговора у него в офисе он показал нам три серебряные пули и заявил, что «Ангелы Ада хотели того же, прислали мне эти пули, но я не испугался». Я поднялся и сказал ему: «Мы не Ангелы Ада и не пришлем тебе ничего, что бы ты мог поставить у себя на столике». Это не было упражнениями в острословии, но заявлением, что однажды мы добьемся требуемого.

В тот вечер, когда в Fillmore East выступали The Living Theater, мы вместе с ними поднялись на сцену. Я объявил об окончании шоу, но заявил, что мы не уйдем, пока руководство не пойдет нам навстречу. Это могла быть одна ночь, две или три, или неделя, но мы собирались ждать до последнего. Мы сидели на сцене и грызлись с Грэхемом и его головорезами, пока наконец в час или в два ночи он не уступил нам наши Четверги.

А что там творилось в эти бесплатные Четверги?

Б.М.: Многие группы, среди них: Canned Heat[225], МС5, Country Joe McDonald[226], приезжали и выступали просто так, а мы раздавали бесплатно еду и марихуану. Мне рассказывали, что МС5 имели стычку с частью аудитории, но я в то время был в Мичигане, так что не могу ничего засвидетельствовать. Спустя три недели Грэхем пришел ко мне с предупреждением из полиции о том, что они закроют клуб, если эти вечера с наркотой будут продолжаться. Нам к тому времени уже было на все наплевать, ведь мы поставили под сомнение весь коммерческий мир рок-н-ролла.

Вудсток явился еще одной возможностью бросить вызов музыкальной индустрии. Молодые люди заявили: «Вы всегда только говорите, что музыка свободна, а мы сделаем ее таковой». Как и все остальное, в этот раз мы тоже ничего не планировали. Мы просто шли вдоль этих ограждений, и кто-то из нас предположил, что было бы здорово разрезать сетку и впустить всех желающих. А когда начался дождь, мы прознали, где организаторы хранят на продажу походные принадлежности, выкрали их и раздавали всем палатки и спальники.

Имелись ли у Family связи с другими группами по стране или в мире?

Б.М.: Множество людей, посещая Нью-Йорк, проводили с нами время, когда Family только образовались. Это были, например, английские ситуационисты, ставшие потом King Mob, некоторые члены японских Зенгакуров, Жан-Жак Лебель, один из лидеров парижского восстания 1968 г., голландцы из прово. Все эти группы, так или иначе, имели с нами что-то общее.

Да и мы сами много путешествовали. Я жил некоторое время с диггерами в Сан-Франциско. Во многом их радикализм и неприятие наживавшихся на контркультуре дельцов были схожи с нашими, но подход был совсем иной. Вообще, на Западном побережье у нас много было друзей, а Оусли[227] даже помогал нам деньгами. А так по стране были еще мелкие группировки, которые просто считали нас своими единомышленниками и как-то связывались.

Что привело к решению покинуть Нижний Ист-Сайд?

Б.М.: Полиция видела в нас угрозу. Она подступила совсем близко и все время донимала арестами. Тем более, что некоторым из нас, уже имевшим условные сроки, припаяли еще участие в чикагских демонстрациях.

Конечно, не это подвигло нас уехать, но мы развивались и нащупывали новые направления. Наша племенная начинка давала о себе знать, и некоторые даже удивлялись тому, что мы так долго задерживаемся на одном месте. Многих ребят объявили в розыск, так что мы решили двигаться дальше. Около двадцати человек перебрались в Калифорнию, а остальные разбрелись кто куда.

Группа не распалась внезапно, но рассеялась, растворилась в различных проектах, местах и коммунах. Лично я, например, перестал писать и ушел в горы, где провел пять лет. В то время на меня очень повлияла книга Вильгельма Райха «Убийство Христа», смысл которой в том, что ты не пройдешь мимо того, что творится вокруг, но в своих отношениях с близкими начнешь потихоньку менять окружающий мир.

Тот факт, что американское правительство продолжает свои бесконечные войны по всему миру, а в своей стране попирает демократию и гражданские свободы, может навести на мысль о неудаче левых движений 60-х. Какое наследство оставили группы вроде Black Mask и новые левые вообще?

Б.М.: Для меня одной из причин выйти из забвения (после более чем тридцати лет затворничества) и рассказать, что мы делали тогда в 60-е, явилось то бедственное положение, в котором оказались Соединенные Штаты. Это уже та граница, когда ты не можешь не обращать внимания, никогда не было ничего хуже.

Я решил поведать людям нашу историю и уступить дорогу. Все, что я могу сказать: когда становилось совсем уж мрачно, мы начинали действовать, и это давало эффект. Мы многого тогда достигли, а ведь за несколько лет до этого никто не мог предположить, что удастся сдвинуть с места монстра американского капитализма. Это очень удобно – бездельничать и говорить «у нас ничего не выйдет». Не мне советовать людям, что делать, но всегда есть пути, куда двигаться и что-то начинать, просто посмотрите вокруг.

Д.Г.: В течение двадцати лет, между 1955–1975 гг., я не мог помыслить о революции, подобно той, что произошла в моей стране[228], или даже о том, что мы можем достичь реальных перемен в Америке. Но мне казалось, особенно в конце 60-х, что уже достаточное количество людей готово создавать альтернативную культуру, где нонконформистские идеи станут основой массового движения. Этого не случилось, но мы приблизили конец вьетнамской войны и высветили многие общественные предрассудки: расовые, сексуальные. Это не заслуга Black Mask, но мы были частью этого.

Тогда и в дальнейшем были и победы, но маятник качнулся в другую сторону, и ничего нельзя было поделать, только ужаснуться. Все активисты 60-х зашли в тупик. Сегодня положение катастрофическое, но история циклична, а мы запаздываем с переменами. В качестве утешения – надеюсь, это не заблуждение – могу повторить за К.Л.Р. Джеймсом[229], он говорил мне и другим: «Вы не знаете, что может произойти. Революционные перемены могут начаться завтра, и, когда они достигнут вас, вы обнаружите то, что строилось постепенно, а вы и не замечали».

Я помню, как рос в середине 50-х, в эпоху Маккарти, и уже тогда пребывал в отчаянии, ведь казалось, что это никогда не закончится, но это закончилось, и, в том числе, потому, что мы устали от этого и начали действовать. Многие из тех первых активистов, которых я знал, не были сильными или радикальными, но это они начали процесс. Люди часто спрашивают, нет ли у меня ощущения потерянного времени, и я отвечаю им цитатой из великого поэта Ральфа Чаплина[230], члена «Индустриальных рабочих мира». Он говорит, что негоже нам сетовать на тех, кто однажды восстал и потерпел поражение.

Но лучше оплакать равнодушную толпу —

Запуганную и усмиренную.

Она видела страдания и несправедливость,

Но не осмелилась заговорить[231].

Ян Макинтайр

Рождение ⁄ волшебное убийство змея ⁄ рискованный танец освобождения ребенка от матери

Магические танцоры притоптывают ⁄ прелестные дети спешат сквозь мертвые города

Змей простирается от разрушения до восхода радуги

Люди, оставьте все, сейчас время для танца,

Снимайте свои прекрасные одежды, готовьтесь танцевать.

Раздевшись, вы увидите одежды мертвецов.

Включайтесь все, другой жизни не будет.