Впервые опубликовано в Up Against the Wall, Motherfucker: An anthology of rants, posters and more. Homebrew press, 2007.
«Эй, Джон, я не слишком поздно звоню?»
Уже почти полночь. Обычно в это время я сплю (или пытаюсь заснуть), но сейчас я бодрствовал и чувствовал себя немного одиноко. Так что на звонок ответил. Но кто это? На другом конце слышится дружелюбный голос немолодого человека с заметной юго-западной манерной медлительностью.
«Это Бен Мореа».
В конце шестидесятых Бен Мореа был тем пресловутым вожаком отвратительной анархистской группировки из Нижнего Ист-Сайда, называвшейся Up Against the Wall, Motherfucker. Будучи молодым историком, изучающим то время, я потратил почти три года, чтобы его найти. Все указатели вели в никуда. А следы Мореа были похожи на полоску дыма уже исчезнувшего из вида реактивного самолета.
Не сказать, что я был очень уж шокирован таким положением вещей. Даже в то время, пребывая в относительной известности, Мореа был окружен ореолом таинственности. В начале 60-х он рисовал в абстрактно-экспрессивной манере, чей недостаток в точных нюансах скрашивался тем, что использовалась исключительно черная краска; однажды его работы охарактеризовали как «очень необычные. Толстый слой черной краски. И что-то такое вьющееся и неопределенное. Все черное»[192]. А в середине десятилетия он уже разгуливал гоголем по St. Marks Place и Second Avenue, длинноволосый и бородатый, как всякий хиппи, но только без цветочков и бус, а наоборот – в кожаном жилете, с карманным ножиком, раздавая манифесты с малопонятной поэзией и злющим агитпропом. Mothefuckers называли себя политизированной уличной бандой, а в СМИ о них упоминалось как о «шайке с абсолютно неприличным названием». Но все указывали на то, что их место в контркультуре сравнимо с тем, как Патти Смит[193] позже отозвалась о рок-н-ролле: «Мы создали это, теперь давайте уничтожим!»
Это та самая группа, что однажды выразила во время службы в соборе Святого Патрика протест Вьетнамской войне транспарантами с изображением пострадавших от напалма детей; это они забросали коровьей кровью госсекретаря Дина Раска и его отутюженных гостей в нью-йоркском «Хилтоне», они организовывали ночлежки для бездомных подростков, открывали «магазины», где все было бесплатно, устраивали встречи коммюнити в Tompkins Square Park, давали уроки карате, печатали листовки и постеры, возвещавшие наиболее экстремальные формулировки контркультурной космологии: «Мы – это сущее Шоу Ужасов… Безобразная шерсть и опаснейший дурман… Вооруженная Любовь жалит в пустые сердца пластиковой Мамки и свинорылого Папки».
В 1967 г., во время мусорной стачки в Ист-Виллидж, они соорудили зловонную кучу разлагающегося мусора прямо на ступеньках Линкольн-центра («Мы предлагаем культурный обмен, – декларировали они в разбрасываемых на месте листовках, – мусор на мусор»). В 1968 г. они выступили в поддержку Валери Соланас, неугомонной феминистки, стрелявшей в Энди Уорхола. Годом позже они рвали сетку в Вудстоке и этот добавивший им славы поступок сделал свободным вход на концерт для многих тысяч людей.
Затем они исчезли или, как говорили многие, сбежали. С Мореа к тому времени уже сняли обвинение в покушении на убийство, после того как он порезал одного из отморозков в бостонской схватке солдатни и хиппи. Затем случилась широко известная история борьбы с рок-импресарио Биллом Грэхемом «за территорию»: Грэхем в Нью-Йорке владел хипповским клубом “Fillmore East” и разногласие состояло в том, имеют ли жители района Ист-Виллидж право на одну ночь в неделю занимать помещение на предмет пирушки или иного рода собрания. Все обещания были нарушены, высказывания превратно истолкованы, и, как следствие, кто-то вломил Грэхему цепью по лицу, раздробив ему нос. Спустя некоторое время коменданта дома, где сквотировали Motherfuckers, нашли зарезанным. Оша (Том) Нойман, единственный Motherfucker, написавший воспоминания о группе, упомянул об этом случае: «Мы кричали “Смерть свиньям!” – но первый, кто умер, был управдом-пуэрториканец. Этот случай не получил огласку, никого из нас не арестовали и не допрашивали. И между нами, во всяком случае – в моем присутствии, это не обсуждалось. Мои попытки что-то выяснить натыкались на грубые и односложные ответы: это было необходимо; живя на улице, нельзя не защищаться, когда нападают».
Остатки группы позже объявились на контркультурном «съезде племен» в Нью-Мексико. Некоторые из них присоединились к известной коммуне хиппи “Hog farm”. Другие уехали в Канжильон к последователям Райеса Тийерины (известного как «Король Тигр»), который попытался силой вернуть территории, отнятые американцами у Мексики в 1848 г., напав на окружное здание суда, – все закончилось кровопролитной перестрелкой. Как вспоминает Нойман, они жили на пособия, иногда угоняли скот и пытались жить как индейцы. «Но постепенно наша изолированность приводила к вырождению».
В некотором смысле, Бен Мореа, что называется, «слинял». По одним слухам, он нищенствовал где-то в Скалистых горах, перемещаясь на лошади и ночуя в вигваме. Другая легенда утверждала, что он стал кем-то вроде контркультурного полковника Куртца[194], проводящего мистические церемонии в пустыне. Ничего не зная о нем в точности, можно было предположить худшее: что он снова стал наркоманом, опустился или попал в психушку. Несколько лет назад мой друг, тоже историк, предпринял попытку его найти – потом рассказывал, что слышал о смерти Мореа.
Но, естественно, тот не погиб. На самом деле он вскоре собирался приехать в Нью-Йорк и встретиться со мной.
Я заинтересовался Motherfuckers еще старшеклассником, когда прочитал о них несколько абзацев в неплохой и довольно популярной книге Тодда Джитлина «Шестидесятые». Джитлин описывал время, когда появилось «огромное количество групп энергичных и суровых революционеров от культуры… стремившихся вынести авангардный дух искусства… на улицы. Их общим лейтмотивом было преодоление границы между искусством и повседневной жизнью, художниками и публикой. <…> Одна такая группа из Нижнего Ист-Сайда, сформированная осенью 1967 г., превратилась в легенду всего движения. Уже одно их название тому способствовало: Лицом к стене, ублюдок – строка из стихотворения Лероя Джонса, битника, ставшего негритянским националистом». Чуть дальше он соотносил их с постбитниками, постбайкерами, Ангелами Ада со своими манифестами, предпочитавшими прямое действие вопреки стратегии, сумасбродство вопреки скуке.
Тогда до меня не дошло, что Джитлин описывал это без всякого одобрения, но именно что с резким осуждением. Сегодня Motherfuckers редко упоминаются в исследованиях по истории шестидесятых, а там, где все же проскальзывают, то непременно выставляются, с легкой руки Джитлина, тлетворным извращением того высоко духовного идеализма, которым было заражено все Поколение Порт Гурона[195]. И если Камелот[196], Наездники Свободы[197] и Битлз в их миленький, благообразный хит-парадный период обычно подразумеваются как жизнеутверждающая и оптимистичная сторона шестидесятых, то Motherfuckers – если о них вообще вспоминают – непременно соотносятся с уэзерменами[198], Алтамонтом[199] и Чарльзом Мэнсоном[200] как воплощение деструктивной, нигилистической и темной стороны эпохи. Но меня, подростка из Мичигана, тогда совсем не волновало, что о них пишут в научной литературе: я пребывал в убеждении, что они были очень крутыми.
Перенесемся на пятнадцать лет вперед. Я преподаватель истории и литературы на пол-ставки в Гарварде, и одна из моих студенток – моя любимая студентка Кэйтлин Кейси – ищет тему для диплома. Мы обсудили несколько вариантов, но она выбрала Motherfuckers. Получилось отличное сочинение[201], за которое ее в 2003 г. наградили дипломом с отличием (сегодня она аспирантка в Йельском университете). Ее работа остается пока единственным научным исследованием о Motherfuckers – у нее не было под рукой никаких обстоятельных книг по теме, никаких диссертаций, даже журнальных статей. Поэтому я посоветовал ей добывать клочки информации другим путем – из различных воспоминаний шестидесятников, из прекративших существование подпольных газет того времени, а лучше – из самостоятельных интервью. Она сумела разыскать нескольких нью-йоркцев, которые вращались в кругу Motherfuckers, но из основных членов группы нам удалось найти лишь трех человек. Одна такая женщина была к тому же уэзерменшей, другие два шли у нас под кодовыми именами «Трэвис Мазафакер» и «Крик»[202], так как их настоящие имена установить не удалось.
«Между мной сегодняшним и тем, каким я был в те времена, мало общего, – сказал Бен, когда мы наконец-то встретились в Челси, – я был довольно опасным человеком».
Бену сейчас 63 года, он невысокий и жилистый, усы подстрижены под Фу Манчу[203], черные, как смоль, волосы зачесаны назад. Живет он теперь на юго-востоке, но иногда приезжает в Нью-Йорк. Пока мы общаемся, оставляет свою ковбойскую шляпу рядом на скамье. Вопреки своей прошлой скрытности, сейчас он кажется классическим экстравертом – словоохотливым и интересным рассказчиком: чем больше он говорит, тем больше, кажется, еще хочет сказать. Родись он чуть раньше, я бы представил его воплощением героя какого-нибудь произведения Джека Керуака, вроде тех «безумцев… кто никогда не скажет банальность, кто лишь горит, горит, горит как сказочные желтые римские свечи»[204]. Порой он вспоминает прошлые подвиги с особенным наслаждением, даже с какой-то чопорностью, присущей более тем, кому однажды крупно повезло. И улыбается при этом широко и с хитринкой. Озорная улыбка, горящие глаза. Мне он сразу понравился.
Мы сидим друг напротив друга, и он рассказывает мне то, что я уже и так знаю: что до последнего времени он целых 35 лет не появлялся на публике, как «тот самый Бен Мореа». Отчего такой переворот в убеждениях? И вот, раскрываясь слой за слоем, моему взору предстает истинная амбивалентность. С одной стороны, ему всегда было неохота выделяться. Даже в конце шестидесятых, имея внушительный революционный «послужной список» и квартирку в Восточном Бродвее, что служила пристанищем многим радикалам со всего мира – европейским ситуационистам, японским Зенгакурам, лидеру майского восстания в Париже[205], – он предпочитал оставаться в тени. Рассказал, как на Вудстоке, находясь за сценой, избегал видеокамер и как отказался сниматься у Антониони в «Забриски пойнт».
И в то же время рассказал, что сожалеет о том, что Motherfuckers остались неизвестными и плохо понятыми. Частично из-за того, что контркультура в общественном сознании осталась прирученной. В фильмах, в воспоминаниях, в научных трудах молодежный бунт культивируется теми, кто с восторгом относится к шестидесятым, и поносится теми, чье отношение к тому времени прямо противоположно. Но место Motherfuckers во всем этом довольно неопределенно: они были настолько экстремальными и иконоборческими, что даже фанатики 60-х не знали, как к ним относиться. С некоторой опаской, но я решился дать Бену прочитать сочинение Кэйтлин, которое содержит в себе несколько довольно четко выраженных критических аргументов в адрес Motherfuckers. К моему удивлению, ему это понравилось, кажется, он даже был несколько польщен. Может показаться странным, но именно те исследователи, что не упускают из вида Motherfuckers, ближе подходят к разгадке контркультуры, чем те, кто о них забывает.
За время наших нескольких встреч Бен сделал наброски своей биографии. Детство он провел в сельских районах Вирджинии и Мэриленда, а потом, в десятилетнем возрасте, переехал в Нью-Йорк. Там он сразу затусовался с чернокожими и пуэрториканскими беспризорниками в районе «Адовой Кухни»[206]. Подростком, с 15 до 20 лет, стал употреблять героин. Лечась от своей привязанности к нему, обнаружил у себя другие две (которые, как я понимаю, стали его спасением): чтение и рисование. Он не рисуется интеллектуалом – его фразы коротки и ясны, но по всему повествованию, то здесь, то там, рассыпаны цитаты из Бакунина, Ги Дебора, Франца Фанона[207] и льва новой левой мысли Герберта Маркузе (последний из которых был отчимом вышеупомянутого Оши Ноймана). Когда Бен обнаружил, что я не знаком с трудами Вильгельма Райха, он рассказал мне о теории оргонной энергии и посоветовал книгу Райха «Убийство Христа».
В начале 60-х Мореа дружил с Джулианом Беком и Джудит Малина – основателями “Living Theater”, экспериментальной анархистской театральной студии, образованной в 1951-м и чьи свободные и смелые перформансы предвосхитили грядущий стиль всей контркультуры. В 1966 г. он выпускал Black Mask, аляповатый, имевший недолгую жизнь художественный журнал, печатавшийся на мимеографе и за пятак продававшийся в Ист-Виллидже. Уже в самом первом выпуске проявилась его вера в силы и возможности творческого духа: «Этим мы можем заменить удушье школьного образования, бесчеловечный город, идею работы, в которой нет необходимости, и все гробящее жизнь вместо того, чтобы дать произрастать ей в полной мере». Также Бен участвовал в Неделе рассерженного искусства – фестивале, состоявшемся в январе 1967 г., когда в Нью-Йорке собрались кинорежиссеры, фотографы, музыканты, художники и скульпторы, объединившиеся в своем протесте против Вьетнамской войны. Из Black Mask, из Недели рассерженного искусства, а также под влиянием Черных пантер возникли Up Against the Wall, Motherfucker.
В своем кругу Motherfuckers назывались «Семьей». Их всего-то было около дюжины, но вокруг них всегда находилось некоторое количество примкнувших, так что их протест всегда находил отклик в сообществе. Их «массы» состояли из отбросов «Лиги плюща»[208], самоучек и плохо образованных обитателей улиц – во всей контркультуре больше не было ничего подобного. Симпатизируя хиппи, они глумились над их цветочными фантазиями и упрекали их за слабоволие. Они были немного связаны с главной политической организацией новых левых – «Студенты за демократическое общество», но не принимали участия в сектантских интеллектуальных дебатах и даже у наиболее воинствующих студентов считались далекими от жизни и неблагонадежными. Ииппи, находившиеся у СМИ на мушке, были слишком игривы, Белые пантеры только мололи чепуху, Черные пантеры были довольно влиятельны, но слишком иерархичны и схоластичны. Так что, возможно, самыми близкими Motherfuckers по духу были San Francisco Diggers – склонный к артистизму, утопично настроенный коллектив, боровшийся за максимальную свободу личности и организовывавший различные «альтернативные поселения» в Хейт-Эшбери. У обоих коллективов были свои темные стороны: и там, и там случались потери людей из-за наркотической привязанности, а также имели место связи с криминальным миром.
Но находились и различия в «характерах»: Motherfuckers были хулиганистее и злее. «Они жили как подвальные крысы», – так однажды отозвался о них Эбби Хоффман[209]. Сюзан Штерн[210], основательница The Weather Underground, называла их «наигрязнейшей, отвратительнейшей и самой шумной бандой, которую она когда-либо видела». Журналист Тай Джонс, чей отец был знаком с Беном, язвил, что, несмотря на то что Motherfuckers «называли себя уличной бандой с анализом, все же, видимо, бандитская сущность в них была». Ииппи Стю Альберт, у которого Кэйтлин взяла интервью для своей работы, провел такое различие между Motherfuckers и Diggers: «На Восточном побережье жили дети цветов. На Западном побережье жили дети сорняков. Они прорастали прямо из-под асфальта». В одной из своих листовок Motherfuckers называли себя «изгоями Америки», и на то были причины. Некоторые их сочинения демонстрировали насилие в его крайней психопатической форме. Так, однажды они изобразили полицейского, «вспотевшего засовывать дубинку во влагалища юных хиппушек».
После того как Motherfuckers расформировались окончательно, Мореа со своей женой целых пять лет жили, особо не оседая, в горах Сангре де Кристо, охотясь без разрешения, питаясь чем Бог пошлет и скрываясь от Forest Service. Иногда в своем лагере они принимали гостей, но те надолго не задерживались из-за холодных зим. Потом был лесорубом, но к такой работке, по его признанию, он оказался не приспособлен по причине своей далеко не выдающейся комплекции. Теперь здоровье его подорвано: одну ногу когда-то сильно порезал цепной пилой, да и глуховат стал на одно ухо, потому что (смеется) «считал себя слишком крутым, чтобы еще пользоваться затычками для ушей».
Когда Бен стал описывать свою жизнь в 80-е и 90-е, я почувствовал некоторую дрожь. Некоторые детали… это звучало ужасно знакомым. Но почему? Я вставил ремарку в нашей беседе, что, когда наводил справки о Бене, то консультировался с актером Питером Койотом[211], автором моих любимейших контркультурных воспоминаний, называющихся «Спал, 21 где упал»[212].
«Да, обо мне есть в этой книге», – сказал Бен.
Действительно, это так. Но кто мог узнать в одном из персонажей книги – в некоем «Бене» – Бена Мореа? Койот не называл его фамилию. Вот единственное, что он написал:
Жизнь часто связывает людей, потом разъединяет, а затем снова однажды сводит вместе. В 1993 году я шел по Рю Принцесс в Париже, когда незнакомая парочка в ковбойских нарядах, шедшая по другой стороне улице, окликнула меня: «Эй, Питер!» Я подумал, что они узнали меня по фильмам, ответил на приветствие, но останавливаться не собирался. Они рассмеялись, и мужчина спросил: «Ты меня не узнаешь?» Бен, в свои сорок с чем-то, был без бороды, его жена – по-прежнему изящная и интересная женщина. Рассказали, что имеют небольшое предприятие в шесть сотен работников, производят серьги и рассылают их по всему свету. Они больше не живут в шалаше, но в собственном современном доме, показали его фотографии. Оба по-прежнему придерживаются Пути пейоты[213]. Оба благородные и бесстрашные. Мы провели целый вечер в Париже, поужинав в мексиканском ресторанчике и вспомнив прошлую жизнь, отдалившуюся от нас за много миль и много лет.
Бен еще даже не прикончил свои блинчики, когда я спросил его о Валери Соланас, сумасшедшей радикальной феминистке, сформировавшей собственную организацию, где она была единственным членом, – Общество полного уничтожения мужчин. После того как она стреляла в Энди Уорхола 3 июня 1968 года, Motherfuckers устроили живописное представление в ее защиту в Washington Square Park, где Бен распространял листовку, в которой описал Уорхола как «недочеловека, застреленного реальностью его снов» и превозносил Валери как «уничтожителя культуры – крутую чиксу в бибоповой кепке и с револьвером». «Америкосский белый пластмассовый собор на пороге сожжения, – делал вывод Бен. – Валери одна из нас, и Прекрасная Убийца жива. ОПУМ в ссылке».
Я задал прямой вопрос: «Чем объяснить то, что вы так ее поддерживали?»
«Объяснить? Я ничего не объяснял, – сказал Бен, пожимая плечами, – я любил Валери и терпеть не мог Энди Уорхола – вот и все объяснение». И через несколько секунд добавил: «Я не имею в виду, что хотел бы его застрелить». А затем закончил предыдущую мысль: «Энди Уорхол уничтожил искусство».
Я решил было протестовать: но она же пыталась убить его! Выстрелила в упор три раза и оставила умирать. Уорхол до конца жизни не оправился от ран, которые мучили его все последующие годы. Валери поместили в психиатрическую больницу, а затем в тюрьму. Позже она умерла в нужде и безвестности в ночлежке в Сан-Франциско. Надо быть беспардонным, чтобы говорить об этом как не о трагедии.
«Знаешь, давай я лучше расскажу, как познакомился с ней, – сказал Бен, воодушевляясь, – я торговал грошовыми копиями Black Mask на углу Восьмой улицы и Пятой авеню. И вот однажды Валери шла мимо и говорит мне: слушай, я бы приобрела одну, но у меня нет мелочи. А я ей: да бери так! А она в ответ: подожди – и забежала в соседнюю книжную лавку, стырила экземпляр своего “Манифеста” – представляешь, украла! – вернулась и говорит: на, это я написала – и мы поменялись. А затем остались вместе».
Улыбка у Бена заразительная.
Затем он рассказал мне о том, как однажды спросил Валери, какое место уготовано ему в ее революционных планах по уничтожению всего мужского поголовья.
«Она задумалась на минуту, так меланхолично, знаешь, как будто никогда об этом раньше не думала». А потом говорит: «Я могу пообещать тебе кое-что – ты будешь последним мужчиной, которого мы убьем». А я так, шутя, спросил ее: «Можно расписку?»
Мы оба рассмеялись. «Хотел бы я иметь ее сегодня, – задумчиво произнес Бен, – прикинь, как было бы здорово оставить у себя что-нибудь после нее».
В 1995 г. на экраны вышел фильм «Я стреляла в Энди Уорхола», где в сценарии среди прочих героев появляется некий «Марк Motherfucker», чей образ, как поведала мне режиссер Мэри Харрон, был списан с Бена Мореа. В одной сцене они оба – Марк и Валери – находятся в «запущенной квартирке, где разбросаны повсюду кучи белья, книг, газет, пустых бутылок, переполненных пепельниц, революционных плакатов и всякого такого, что можно использовать в драке». Они скачут по комнате под звуки “Wild Thing” Джимми Хендрикса, выкрикивая всякие воинствующие банальности и принимая всевозможные дурацкие позы с пистолетами. В конце концов они заваливаются в кровать ради, как написано в киносценарии, «нескольких кадров еще более банального секса». Потом, когда Марк засыпает, Валери крадет у него пистолет, тот самый – для Энди Уорхола.
Бену фильм понравился, хотя он говорит, что ничего подобного не было. «Прежде всего, Валери была самым дорогим моим другом и пистолеты у нас всегда были при себе, так что ей не нужно было красть его у меня». Бен отрицает, что у них с Валери были интимные отношения, хотя говорит, что «образ в фильме вполне верный. Просто мы были настолько близкими друзьями, что по-другому нашу близость показать не удалось… я на самом деле очень любил ее». Он ласково улыбается и закрывает тему.
В своих воспоминаниях о временах Motherfuckers Оша Нойман так описывает Бена Мореа:
Его походка была легкой и довольно развязной, а еще он имел привычку, вступая в драку, смешно хорохориться, чем сбивал противника с толку. Но Бен воспринимал все всерьез. Он воплощал собой опасность, риск, готовность поверять слова делами. И под его влиянием стиль нашей группы проявлялся в напряженном противостоянии всему и вся… Бен пообещал, что никогда нас не предаст. Его могли приводить в уныние наши слабости, он зло упрекал нас за малодушие, но если все получалось, то он окружал нас необъятной заботой – самым ценным, что было в наших отношениях.
Я мог убедиться в этом сам. Даже сегодня Бен с удовольствием рассказывает о своей рисковой жизни в конце 60-х. «Я на самом деле не берег себя, – говорит он, – и, ты знаешь, некоторым это действительно не удалось. Знаешь, я иногда думаю об этом…»
Он замолкает, и я перевожу разговор на другую тему. Я думаю, понимает ли Бен, что я знаю, как погиб его брат – из-за наркотиков.
В таком контексте все недостатки и негативные моменты программы Motherfuckers удаляются на второй план и кажутся недостойными упоминания. Их надменность, неуживчивость, дерзость, гнусное обращение с женщинами – все это считалось недопустимым по шатким контркультурным стандартам. Их авангардный протест не имел стратегий и был абсолютно непригоден для объявленной ими же цели раздуть настоящую революцию. Они вознамерились, ни больше, ни меньше, сменить цвета радуги.
Несмотря ни на что, Бен являет собой саму твердость. А с какой глубокой привязанностью он рассказывал о своих прошлых друзьях! Мне нравилось присутствовать при этом, ощущать всю его сердечность и искренность. В предпоследний раз, когда мы виделись, я привел на встречу Кэйтлин. Мы проговорили три часа до того, когда разговор наш дошел до своего самого проникновенного момента: «Я счастлив познакомиться с вами, – торжественно сказал Бен, – мне действительно это очень приятно. Это было мучительно все эти тридцать пять лет – никого, кому можно было бы рассказать о Motherfuckers. Я очень взволнован оттого, что повстречал вас». Он замолчал и посмотрел нам в глаза.
«Кстати, вчера я листал эту книжку – “Хиппи”», – сказал Бен.
Имелся ввиду поверхностный бестселлер для журнальных столиков за авторством Барри Майлза, изданный в этом году Sterling Publishing Со., дочерним предприятием более крупных Barnes and Noble. «И там есть фотография Джерри Рубина с накинутым на плечи флагом Фронта национального освобождения и держащим в руке игрушечный автомат. И это выглядит, знаешь, типа: “Улыбочка!” Но наша идея заключалась в том, что если берешь в руки оружие, то оно не должно быть бутафорским».
Затем он снова возвращается к теме Motherfuckers, к существовавшей у них какой-то особенной готовности принимать на себя, каждому в отдельности, огромный риск. «Мы не были как Джерри Рубин, разгуливающий с автоматом и обмотанный флагом. Если ты имел в виду что-то подобное, то, значит, дело пахло порохом. Понимаешь?»
Позже он в третий раз припомнит «этого идиота Рубина», когда коснется одной из самых легендарных акций Motherfuckers. 21 октября 1967 года Мореа и еще несколько человек во время антивоенных выступлений прорвались к Пентагону, за что были нещадно, до крови, избиты полицией. Сторонних свидетелей этого события не было поблизости, но «Вашингтон Пост» написала, что «кровь лилась рекой», а Норман Мейлер[214] употребил все свое воображение, изобразив этот случай в «Армиях ночи», получивших Пулитцеровскую премию. «Это нисколько не улучшило мир, – пожимает плечами Бен, – но мы показали возможность выбора: или ты гуляешь вокруг здания как Джерри Рубин с игрушечным автоматом, накинув на плечи флаг ФНО, или ставишь свою жизнь на грань. Я имею в виду, что мы не знали, будут ли по нам стрелять… Мы знали, что они могут это сделать».
Я поинтересовался, не были ли Motherfuckers просто выпендрежниками, предвестниками панка, вроде Ramones, а не чем-то вроде якобинцев. Бен рассвирепел от такого вопроса.
«Если у тебя есть хоть толика чувства самосохранения, ты не станешь делать то, что делали мы», – ответил он. Но за всей их воинственностью с пистолетами за пазухой и кислотно-топливной риторикой есть то полезное для общества, чем Бен действительно гордится: обеспечение пищей, теплыми вещами и убежищем бездомных подростков, наводнявших главные улицы Нижнего Ист-Сайда, питание для бомжей, помощь хиппам прийти в себя после передоза ЛСД и отважное противостояние Девятому участку печально известной своей жестокостью Tactical Police Force. Неудивительно, что Рубин смог так хорошо устроиться. Политическое крыло контркультуры рисовалось как не имеющее центра управления и абсолютно неуправляемое, но этот идеал сводился на нет такими выскочками, как Рубин. Веселость йиппи, их разрекламированное шутовство постоянно подвергали сомнению все движение в целом: что это – популистский бунт или потребительская мода? Как понять? По контрасту, Motherfuckers отсекли любую возможность попадания в эту сферу одним своим названием. Единственное, что Бен Мореа, кажется, оставил при себе, несмотря на бахвальство своими героическими временами, упорство в поддержке Валери Соланас и критику Джерри Рубина, – это незамутненная искренность. В отличие от Рубина (или Малькольма Икс, или Че Гевары, или уэзерменов) Motherfuckers до сих пор отказываются превращаться в пустой знак. Несправедливо то, что они остались фактически неизвестны, хотя и играли уникальную роль в контркультуре. Это палка о двух концах: один конец – это писать о них, другой – воздать то должное, в котором, по словам Бена Мореа, они никогда не нуждались.
После нашей встречи я зашел в Barnes and Noble, взглянуть на ту самую книгу о хиппи, о которой упоминал Бен и которая лежала на видном месте на столике наряду с другими самодовольными книжульками о контркультуре, вроде «Словаря хиппи» или «Пособия для хиппи» (обещающего научить «вязать фенечки, красоваться пацификом… и многим другим неотъемлемым навыкам беззаботной жизни»). К моему приятному удивлению, индекс понятий содержал и “Up against the wall, motherfucker”. Найдя страницу, я обнаружил, что упоминается вовсе не группа Бена Мореа, а ни к чему не относящийся слоган, вырванный из стихотворения Лероя Джонса.
Вы никогда не угадаете, что изображено на соседней странице – огромная фотография Джерри Рубина с игрушечным автоматом и флагом Фронта национального освобождения на плечах.
Джон Макмиллиан