Берлин дада: «Любой может быть дадаистом»

В 1918 г. в Берлине Хюльзенбек[113] порвал с цюрихским и парижским дада. Перманентный по своей природе, бунт дада ни в коем случае не может быть ограничен категориями абстрактного искусства, каковым он мог оказаться под руководством Тцары.

В Цюрихе и Париже проводилась линия ставшего модным нигилистического антиискусства. Стоявший на революционном фундаменте, Берлин дада вышел за пределы антиискусства и двинулся в атаку по всем фронтам. Поощрялось любое проявление революционной диверсии: истерика, безумствование, оскорбления, черный юмор и т. д. Одна за другой случались яркие и неповторимые акции, в диапазоне от спонтанных и абсурдных выходок до фотомонтажей, типа нарочито безвкусного, испещренного пятнышками портрета Бетховена. В самом «приличном» случае дада просто указывал на обреченность на провал любого творчества, тянущегося к свободе, но запертого в тюрьме официозности. Именно так совершался обряд очищения искусства и пробивался путь к главной цели – жизни. Отчуждающая серьезность годится лишь для ситуации беспристрастного исследования, но дада наглядно явился электрошоком для множества вымирающих видов: живописи, музыки, театра, прозы, поэзии, кино и т. д. Все священные и неприкосновенные дотоле постулаты были блистательно отвергнуты, и жизнь восторжествовала в своем возвращенном признании.

Подобно раннему сюрреализму, будучи даже более целеустремленным, Берлин дада день за днем шел на запах апокалипсиса – к концу многих тысяч лет бескультурья, сдобренного гнетом гения; к концу истории и к отмене установленного времени; к прекращению тоски – третьему величайшему моменту в истории мира:

• первым был «Большой взрыв»;

• вторым – возникновение цивилизации;

• Третьим – рассвет цивилизации (окончание мрака отчужденности).

Гераклит: «Гомера нужно вывести из строя и отпороть розгами».

Хюльзенбек: «Что есть немецкая культура? (Ответ: ДЕРЬМО)».

Пифагор: «Бобы – причина всех революций»[114].

Хюльзенбек: «Бунты на овощных рынках».

Сюрреалисты и шаманы становятся неразлучными друзьями.

Абсолютное отрицание и великая мировая революция

И вот наступает заря восхищения, когда наши страсти восстанут над развалинами наших отчих домов, над остатками нашей пищи, над безумствующими толпами, над автомагистралями. Над тем перекрестком, где встретятся «земля – наше небо, а звезды – наши дороги» Маринетти и «насыщайтесь, голодные, на лугах впечатлений» Рембо.

Берлин дада искал выход из этого невыносимого мира в исцеляющем безумии постоянного действия. Не искусством, но органами чувств: обонянием, осязанием, слухом, зрением, вкусом, интуицией, а также высшей чувственностью: затяжным поцелуем и пожиманием рук, мечтательностью, фантазированием, игрой, фальсификациями, нарушениями, кражами (бери вещи, они общие), безумствованием, истеричностью и насилием – «этой наиболее адекватной формой высказывания».

И это варварское разрушение есть предтеча поэзии завтрашнего дня.

«Мне плевать на все “за” и “против” по поводу моих суждений».

Шизофреник Йоханнес Баадер[115]стал ключевой фигурой Берлин дада. Тцара звал его идиотом, но он вышел за грани понятий идиота, безумца, партизана. Это был человек без це

лей и перспектив, подонок, говно Америки. Писателишка Тцара (хотя и говоривший, что «образование приобретают на улицах») был в ужасе, потому что необразованный Баадер был слишком уж настоящим.

Хюгнет писал: «Баадер особым путем пришел к революции – через индивидуализм и безумие».

Он въезжал на белом коне в парламент. Он преобразил смерть, являющуюся наиболее могущественной силой социального обуздания, в блистательный побег от чувства такта и личной ответственности: пригласил на похороны своей жены (которую очень любил) три тысячи гостей и публично сбрил часть бороды, пока ее опускали в могилу. Такое можно сравнить с тем, как Франц Юнг[116] угнал немецкий броненосец в подарок пришедшим в замешательство русским большевикам.

Таков Берлин дада. Как и многое другое, он сошел на нет, когда выдохлась энергия революционных перспектив, когда старые способы самовыражения вернулись в обиход. Иногда их культурное отрицание попадало в сети идеологии (буржуазного и ортодоксального марксизма), как, например, в случае братьев Хартфилда и Херцфелда[117], которые были ОБУЗДАНЫ сотрудничеством со «Спартаком»[118]. Но в большинстве своих проявлений Берлин дада, брезгливо прозванный «профессиональными» и «политическими» революционерами «сладострастным», был слишком радикален для своего времени.

ЧУДОДЕЙСТВЕННОЕ ЛЕКАРСТВО ОТ ВСЕГО НА СВЕТЕ. ЛЕНИН?

МЕЛКИЙ АПТЕКАРИШКА

(В. Меринг)[119]

Программа Хюльзенбека – это фантастическое сальто в настоящее, призывающее к «прогрессирующей безработице», когда всю работу будут выполнять машины и когда впервые человек станет свободным и реализует себя. Когда рабочее место человека займет машина, когда станут реальностью технологические утопии, что станет с угнетением?

Будущее – это машины и безумие

Но дадаистам не удалось в полной мере осмыслить тот страх, что испытывает общество, в котором работа – это высшая ценность, на пороге эпохи досуга, игры и изобилия. Когда члены такого общества встают перед возможностью прекращения своих прежних занятий, отмены работы, то на поверхность вылезают все симптомы массового психоза. Исчезают те «гарантии безопасности», которыми общество уполномочило работу. Автоматизация угрожает классовым разногласиям. Вот в чем вопрос: что останется делать досужему человеку, если будет покончено с революционной критикой культуры? Маркс никогда не касался вопросов культуры, хотя, как и в XIX веке, культура все еще способствует отчуждению от повседневного существования. Посредством дада и сюрреализма искусство вышло за свои пределы в жизнь. И традиционные левые, крайне губительно игнорирующие этот факт, повсеместно ограничивают жизнь и революцию.

Свободное время ведет за собой восстановление в правах плоти: преображенное тело будет услаждаться полнотой своего бытия. Но организованный, пассивный досуг, рассматриваемый как время отдыха между работой и сном, остается противоположным понятию настоящей реализации. Это голливудский «хэппи-энд» высокой культуры. Досуг пассивного потребителя нуждается в телевидении, в фильмах, в новых покупках и т. д. Это привычка быть заключенным в тюрьме бессодержательности, обставленной мультимедиа, музыкой, живописью, танцами, фильмами, театром, мягкими надувными креслами и раскрашенными шероховатыми скульптурками. Но новизна скоро перестает быть таковой, и вновь начинается «доблестная» охота за популярным raison d’etre[120] в виде «свободного» телевидения, «свободного» кинематографа, трехмерной лазерной графики. Подведи мысленно черту под этим или продолжай «мастерски» программировать компьютеры. Февральский выпуск «Пекусства в Америке»[121] рекомендует играть в игры (еще бы! – это невразумительные уравнения – заданные, одиночные, онанистские игры), которые заменяют детские хобби на бесконечное рассматривание движущегося поезда.

А если не это, то «свободно» прорывайся сквозь свое отчуждение: от поэзии к кино, от начальника к объекту, к крупному бизнесу. Тотальный псевдо-человек.

В этот исторический момент «популярность» Берлин дада вполне убедительна. Ей способствуют противники схоластики: от подпольной прессы с ее изобилием художественных журналов до конгресса в Гаване[122]. Весь мир сможет вскоре воспринять искаженный образ Берлин дада. Искусственные игры и стерильное бытие заменит живое творчество. А замкнутый мир игровых объектов (вроде бейсбола или игрушечных поездов) – это подмена свободной игры, каковой является сама жизнь.

Так должно быть. Потому что позднее индустриальное общество вынуждено искать возможности контролировать и гасить радикальную агрессию. Всегда пребывая в состоянии готовности к сопротивлению любым начинаниям, оно отравляет жизнь от самой колыбели до самой могилы.

Но Берлин дада выпустил наружу энергию либидо, способную революционизировать существующую реальность. Теперь, когда свобода – общество, не основанное на работе, – в пределах досягаемости, игровой инстинкт становится основой и методом освобождения. Хюльзенбек писал в 1918 г., имея в виду приближение к идеалу: «В Германии дадаизм стал политическим. Это только подчеркивает его неизмеримые возможности и его полное отрицание искусства».

И теперь мы должны выйти за границы искусства в политику и уничтожить ее с помощью своего игрового инстинкта. Такова его чувственность, которая есть Тотальная Революция жизни, сознания и чувства.

ДЭВИД И СТЮАРТ ВАЙЗ. «КИНГ МОБ», ЛОНДОН

Lasime Tushinde Mbilashaka

Рэп Браун[123] пишет из тюрьмы:

Быть человеком – это продолжать борьбу за свою единственную жизнь, но по капле выдавливается мужество с каждым компромиссом по отношению к органам любой власти, к которой в принципе нет никакого доверия.

Ни один угнетенный не должен умереть своей естественной смертью. Вот грань, разделяющая осторожность и трусость.

На время своего заточения я откажусь от пищи и воды. Свой голод я посвящаю Освобождению моего народа. Свою жажду – концу порабощения.

Я – политический заключенный, брошенный в тюрьму за веру в то, что Черный Народ должен быть свободным. Правительство по своей фашистской природе присвоило истину: кого мы не можем купить, тому заткнем рот. Такое правительство становится врагом Человечества.

Смерть не заставит нас свернуть с пути к Свободе. Для нашего народа Смерть была единственным выходом из порабощения и угнетения. Мы должны найти другие выходы.

Наша воля к жизни не должна превалировать над нашей волей к борьбе, потому что от этого зависит, вымрет наша раса или нет. Жаждать Свободы недостаточно.

Мы должны перейти от обороны к наступлению, от бунта – к революции.

На один Оранжбург[124] должно ответить десятью Детройтами. На каждого Макса Стенфорда[125] и Хьюи П. Ньютона должно быть десять ментов-расистов. За каждого убитого чернокожего должна быть Дьен Бьен Фу[126].

Братья и сестры, и все угнетенные люди, вы должны приготовиться духовно и физически для глобального противостояния, которое уже наступило. Вы должны бороться. Ведь в конечном счете именно народ творит и определяет историю, а не правители или системы. Законы, принятые в обществе, должны быть вашими законами.

Может быть, жертвы шестьдесят восьмого года положат начало конца этой страны. Я делаю то, что должен из любви к моему народу. Теперь моя воля – бороться. И недостаточно только защищаться. Теперь на повестке дня – нападение.

НОТА К АМЕРИКЕ

Америка, если необходимо, моя Смерть поднимет мой народ на восстание, взбунтует твои тюрьмы, повернет на тебя твою армию, поднимет твоих детей, твоего бога, твоих нищих, всю страну, все Человечество – да воспротивятся они твоей агрессии и твоим разрушениям. Если необходимо – вот моя жизнь! Но душа моя принадлежит МОЕМУ НАРОДУ.

Lasime Tushinde Mbilashaka (Победа, без сомнения, за нами)

РЭП БРАУН

От бунта к революции. Новый пролетариат: ниггер как класс

В сентябре 67-го (см.: Black Mask. № 8) мы опубликовали статью «Новый пролетариат», где попытались поместить события того лета в исторический контекст (появление нового революционного класса) и положить начало необходимому процессу революционной солидарности, который направит бунт в том направлении, где сойдутся и теория и практика, – в революции (до тех пор мы будем продолжать наблюдать лишь бунты, но не революцию; лишь идеологию, но не идеи).

Борьба становится все труднее, ведь мы загадываем наперед, а время уходит. Настал момент открытого противостояния, а революционный процесс только начинается. Еще не предложено ничего достойного сменить существующие формы организации, что могло бы поддержать большинство и что могло бы поддержать борьбу. Те герои, которые подожгли Детройт, не смогли организовать продолжение своих действий. Ничего подобного собраниям Парижской коммуны или рабочим Советам в России создать не удалось. Был только шумный спор о тактике – о городских партизанах, но не о социальных моделях революционной трансформации. Все уперлось в то, как «отменить» человека и чем его заменить! Буржуазная система разлагается и настает вакуум, и если мы не будем способны его заполнить, то найдется тот, кто сделает это (хотя бы временно) за нас – но такое смерти подобно.

«Негритянская» революция (гражданские права) проторит путь для «черной» революции (национализм), которая приведет в конце к «ниггерской» революции – тотальному восстанию новообразованного класса угнетенных. Такой угнетенный класс существовал всегда – это люмпены, но они никогда не были в центре социальных перемен и оставались придатком к средствам производства. Однако теперь все меняется, когда система производства перепоручает работу машинам, а те, кто делал эту работу, оказались не нужны. А посему эти бывшие рабочие перемещаются в центр социальных перемен. Это то, как поступила с ними система, и то, что определяет их настоящее. А также то, что укрепит нас в понимании наших намерений. Необходимо расширить возможности этого класса, направить их на общественные цели: вопрос «ниггера» переходит расовые границы и становится актуальным для класса в целом.

Конечно, в основном эти люди – чернокожие (плюс небольшой процент белых деклассированных элементов), но есть надежда объединить их с мексиканцами, пуэрториканцами и с белыми нищими.

Из всех чернокожих революционеров Малькольм Икс более других приблизился к реализации этой идеи (за это он и был убит). Он знал нужды чернокожего сообщества и (националистических) организаций чернокожих, но не шел на компромиссы, не вступал в сделки. Он видел, как поднимаются новые революционные сообщества, и не закрывал глаза на их существование. Но концепция Black Power превратилась в идеологию, уводящую по иному пути. Она игнорирует и отвергает историческое и классовое сознание, видя в черном лишь цвет кожи, но не ту чернь, что плодит белая расистская цивилизация. И это трагедия, ведь для «ниггера» первостепенно его ниггерское положение и лишь затем – цвет кожи. «Ты живешь в том же доме, ешь ту же похлебку, смотришь на то, как дети твои умирают молодыми или, повзрослев, страдают от недостатка образования, – и почему-то не чувствуешь себя так же плохо, как «ниггер», лишь из-за того, что у тебя белая кожа, хотя вы все являетесь жертвами одного из самых злодейских и жесточайших обманов, которые когда-либо вершились над людьми» (Боб Аналавадж, из «Южного патриота»)[127].

В своем недавнем выступлении Стокли Кармайкл близко подошел к важному заключению – он действительно выявил самое насущное, но вывернул его наизнанку: «Когда речь идет об объединении, важно понять, что вы объединяетесь с людьми, которые пытаются возродить свою культуру, свою историю, чувство своего достоинства, борются за право называться человеком». Вот суть революционной борьбы – бороться за право быть человеком. Но затем он сказал: «Белые нищие борются не за это, они борются за деньги. В этой стране полно белых нищих, но мы не видим, чтобы кто-то из них бунтовал потому же, что и мы!» Ответом на это будет то, что «они» (белые нищие) тоже видят возможность остаться людьми своими средствами и что революция не пройдет мимо них. Они должны осознать, что, прежде всего, они – «ниггеры». Они должны осознать свои ценности и свою субкультуру, что поможет им в противостоянии американской пластмассовой смерти. И когда придет это осознание, то последуют и протесты.

И ответ Стокли на вопрос, почему бунтуют чернокожие, станет и нашим лучшим ответом: «Неужели, думаешь, из-за низкой зарплаты? Не верь, что белый джанки скурвился, – нет, не из-за низкой зарплаты! – он восстает на борьбу за свою человечность, за понятие о себе как о человеке, ЗА ПРАВО НАЗЫВАТЬСЯ ЧЕЛОВЕКОМ! Вот где революция или ее возможность. ЛИЦОМ К СТЕНЕ, УБЛЮДОК!»

Б.М.

Революция как бытие

Те движения, которые провозглашают своей целью революцию, пока что только выговаривают слоги: ре-во-лю-ци-я. Слово может быть богато значениями и ассоциациями, и в силу этого закрепиться в языке. Ре-во-лю-ци-я, тем не менее, остается всего лишь словом. Мы спрашиваем: что содержит в себе эта революция? Из чего она исходит, к чему стремится? Судьба нашего Бытия зависит от этих ответов.

Вопрос о том, что мы есть и чем будем, – вопрос Бытия – не поставлен. Напротив, ре-во-лю-ци-я стремится в Замок буржуазной жизни, называющийся со-ци-а-лизм.

Движение берет свои истоки в угнетении масс, но что содержит в себе это угнетение? Повсеместные ограничения: экономическая эксплуатация и беззаконие. И если в этом видится подавление Бытия, то цель, к которой стремятся движения, еще более убога: плановая экономика, равенство, свобода. Это то, о чем не говорят, что остается невысказанным и неосмысленным, и это свидетельствует о нищете ре-во-лю-ци-и. Враг находится как снаружи, так и внутри: помыслить о Бытии и Быть революционером – значит истребить в процессе многое в себе. В революции нет различий между субъективным и объективным. Бытие должно стать всегдашней основой наших мыслей и поступков.

ПРОЛЕТАРСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ – ЭТО СЕКСУАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ…

Но почему сексуальная революция – это пролетарская революция?

В своем нынешнем состоянии пролетарское движение имеет веские отличия от рабочего класса, а в своих основах содержит что-то совсем ему противоположное. И сейчас становится все важнее выявлять существующие различия, хотя до сих пор в нашей субкультуре эти два понятия являются синонимами. Как ни крути, а рабочий класс – это всего лишь термин из политической экономии. И сегодня становится очевидна его глубочайшая пассивность в противостоянии не буржуазии (в отношениию которой рабочий класс всегда выказывал эгалитарную враждебность), но буржуазной цивилизации. Превращение рабочего класса в пролетариат занимает свое место не в области политической экономии, а в сфере Бытия. И если то, как мы используем эти термины, отлично от того, как их употреблял Маркс, все равно, мы имеем в виду его ранние работы образца 1844 г.[128]

Рабочему классу не известно то состояние сублимации, которое характерно для буржуазного общества, а потому он более открыт для возможности открытия Бытия. Но первый этап открытия – постижение и осмысление причин этой неизвестности. А по Марксу это, хотя и не безоговорочно, расширение пролетарского кругозора. Как бы то ни было, нам нужно больше: пролетарский кругозор – это не просто осознание отчуждения, но возможность непосредственного познания Бытия и дальше – самой возможности Бытия. Вот то удобрение, из которого произрастает наша Революция.

Как нам видится, цель борьбы профсоюзов – отмена работы, цель борьбы в гетто – уничтожение гетто, цель студенческой борьбы – отменить школы. Как этого достичь? Не утопия ли это? На самом деле наша цель – это крушение существующей реальности, а потому мы сами – утопия. Такая же, как Детройт.

Наша Революция может начаться даже мысленно, только при условии коллапса всей цивилизации. И это вполне осуществимо сегодня. Мусорная свалка, кем-то любовно названная Америкой, теперь распадается на свои составляющие: а это не что иное, как кучи говна! Говоря метафорами, скажем: это забастовка ассенизаторов! В многочисленных стачках Бытие оставляет свои следы – и в этих стачках выдвигаются вполне очевидные требования. Бытие повсюду: в любом поступке, пусть даже он обусловлен экономическими запросами. Но вытащить наружу спрятанное, бороться за Бытие – вот наша цель. Революция – это Сексуальность, растаптывающая цивилизацию.

ДЖЕНИС МОРЕА

Теория синтеза и синтез теории

(1)

Левачество умерло, погребенное своими мечтаниями о прошедшем веке. Движения за мир больше нет, с тех пор как мир всегда там, «где нас нет», – на другом фронте ожесточенной глобальной борьбы, борьбы повсюду. Так называемые хиппи сами отпраздновали свои похороны («Смерть Хиппи – излюбленных сынов масс-медиа» – случилась б октября в Хейт-Эшбери)[129]. У чернокожих иссяк освободительный задор и поубавилось решимости вести организованную борьбу. От белых никаких вестей. Они не могут решиться строить жизнь не по экономическим законам, а потому не могут понять природу человеческих нужд. Они увиливают от трудностей, объясняя это творческим подъемом, любовью, но впервые за шесть тысяч лет социальные перемены происходят без их участия. Но человек, этот зверь, не мирится со своими страстями и боится их. И до сих пор он удовлетворяется чем-то дефективным и несовершенным…

Но есть еще одна сила, высвобожденная историей, – личное обаяние, приправленное хитростью, – несмотря на крах движений, кричащих о «мире, любви и свободе», эти страсти свободны в тех, кто не скрывает их на улицах. От борьбы чернокожих они берут себе культурную составляющую, а подавляемые порывы гнева и ненависти дополняются хипповским освобождением подавляемых порывов любви (Райх показал это в своем учении о развитии). Революция включает в себя одновременно несколько направлений (психологических и тактических): учиться быть революционером – значит учиться двигаться революционной тропой.

(2)

Мы, люди белой расы, должны осознать себя частью великого отвергнутого класса: мы не Белые – мы просто Светлые (светлокожие братья), потому что душа, а не цвет кожи определяет границы этой борьбы. И Черному сообществу и Светлым революционерам важно понять, что объединение фрагментарного сегодня революционного движения в сплоченную силу освободит нас. Возрастающая воинственность так называемых новых левых не должна отделяться от сексуально-социальной составляющей хиппи или от вооруженных банд чернокожих. Аналогичным образом самозащита чернокожих и борьба партизан должна объединиться с возрастающей революционностью Светлых в признании всеми необходимости разрушения государства (настоящее политическое освобождение, конец политики), упразднении буржуазных потребительских ценностей (настоящее экономическое освобождение, конец дефицитной экономики), избавление от буржуазных социально-сексуальных моральных устоев (настоящее культурное освобождение, конец угнетения).

(3)

Мы растворены: мы больше не создаем объекты – наше Искусство есть Жизнь, наш растворитель – революция, и в мире, покоящемся на угнетении, наша единственная миссия – это Освобождение. Наша цель превратить левых в хиппи, а хиппи сделать левыми. Вернуть телу разум и разуму – тело. Объединение общественного самосознания и самосознания плоти есть сотворение Целостного Человека.

А.Н.

TOTALIST/ P.O. box 698, Stuyvesant sta. N.Y. 10009

«Пантера не нападает на Льва, но вместе им одолеть Гиену».