Эти порнографические журналы – современные коктейли Молотова, бросаемые в приличие и благопристойность нашей нации, – вовлекают в разврат и поощряют безответственность, взывают о недоверии правительству, управляющему благопристойным и конституционным обществом.

Напряженность в Союзе и падение государства

Наша конституционная система становится беспорядочной и анархичной.

(сенатор Кучал)

Поддерживая перемены, выступая против господствующих взглядов, маленькие, но горластые сосунки бунтуют против давно идущей войны и начинают подстрекать к анархии, что может до основания разрушить иерархию ценностей, которые они были призваны защищать.

N. Y. Times Editorial

Право не соглашаться неотъемлемо в свободном обществе, в обратном случае – это тирания. Но нужно знать меру своего несогласия, особенно, если оно влечет за собой какие-то действия. Иначе это превращается в анархию.

Сидни Хук?[110], N. Y. Times Magazine

Те, кто протестует, и те, кто отступается, понимают, что у нас назрели серьезные проблемы и что мы их решим. Но решение проблем нашего общества не заключается в анархии, ниспровергающей существующую систему.

Сенатор Роберт Кеннеди

Пользующиеся своей приближенностью к президенту Джонсону или государственному секретарю всегда, когда оправдывают бунты и насилие, подвергают сомнению разумность дискуссий, провоцируя анархию, которая, конечно же, обречена на провал.

N.Y. Times

За последние несколько месяцев призрак анархизма часто посещал наш прекрасный истеблишмент. Им так хочется вернуть старые добрые деньки беспомощного нонконформизма. Но это время прошло. Лето бунтов чернокожих сменяет зима сопротивления белых, и есть надежда, что вместе они подожгут гнев революции.

Борьба будет долгой: правительство уже ищет способы подавления нового движения, каковые, вероятно, будут выражены в срочном призыве на военную службу особо «злостных нарушителей закона». Но это окажется палкой о двух концах, ведь бунты в армейских рядах уже начались. Помимо случаев индивидуального отказа служить во Вьетнаме и растущего числа дезертиров, волна актов неповиновения потрясла Форт-Дикс и Форт-Худ одновременно с сообщениями о мятежах на северном вьетнамском фронте. Солдаты дают понять, что они больше не собираются оставаться управляемым пушечным мясом.

Белые нищие также доказывают свою способность к радикальной активности. Лучше всего это демонстрирует их присоединение к восстанию чернокожих в Детройте и то, как они вязали белых же снайперов. Народу нужна власть. А народ – это мы.

И вот теперь – бунт белого студенчества, борьба за спокойствие нашего горячо любимого диктатора. Мы можем и мы должны, несмотря на давление истеблишмента, противостоять этой реакции: от Джо-Пула[111] и сторонников жесткого политического курса до Бобби Кеннеди и либералишек. От «движения за мир» до сдержанных прозаседавшихся «революционеров». Народу нужна власть, а народ – это мы.

РЕДАКЦИЯ

Но это абсурд! Мы не хотим превращаться в ниггеров!

Нам не нужны ниггерские демонстрации в виде бегающих по улицам черномазых баб. Беспредел. Бессмысленный беспредел. Поджигают. Тащут все, что плохо лежит. Кидаются всем, что попадает под руку. Избивают. Куча черномазого дерьма.

WHITE IS NICE!

Хорошие белые демонстранты проводят свои белые демонстрации: серьезно подходят к делу, принимают решения, организовывают марши, продумывают свои шаги (вступать ли в конфронтацию с полицией, рисковать ли чьей-то жизнью ради высших устремлений, пребывая при этом в здравом уме и твердой памяти, организовывают движение, не идут на войну, жгут повестки и т. д. Это много лучше, это умнее, это белее.

НАДО ДЕРЖАТЬСЯ ПОДАЛЬШЕ ОТ ВСЯКОГО НИГГЕРСТВА!

Посмотрите телевизор и увидите, как бесстыжие черномазые бабы трясут своими выдающимися задницами, стаями грабя встречных людей. Но их место в лавке для цветных. Быть избитым – вот что полезно для ниггера. Это только подтверждает их ниггерство. Это – неотъемлемая часть их жизни с их гетто, наркотой, с их грязными вонючими бараками. Ниггеров бьют все время. Вот, смотри на одного из них: он бежит, его ловят, он угрюм, он молчит… мы никогда так не молчим. Мы знаем, каков его удел. Со временем он станет законченным ниггером и либо сам себя прикончит, либо ему в этом помогут: все равно, один хрен.

МЫ ХОТИМ ПОИГРАТЬ.

Игры освобождают.

Игры утопичны.

Мы начнем действовать. Но эти действия – западня. Одна заключается в том, что ты выбираешь что-то, что не является реальным действием; другая – в том, что твои действия бесполезны; третья – в том, что действия твои абсолютно оторваны от жизни. Но есть другое действие – которое освобождает, которое проломит тебе башку. Нет иной альтернативы, кроме прыжка в западню для ниггера. Назло себе.

Т.Н.

Демонстрации: теория практики и практика теории

Демонстрации – это средства борьбы, и теперь поднимается вопрос не только о моральных принципах, но и о расширении революционного самосознания. Мы не просто возмущаемся тем, что происходит при такой системе, – мы идем дальше. Мы, что еще хуже, приведены в бешенство и желаем ее разрушения. Но не все у нас в порядке: в то время как уже давно должен был измениться ход этой обуржуазившейся борьбы, мы все еще полагаем своим оплотом народные массы. Японские Зенгакуры не нуждались в «симпатиях» со стороны либеральной буржуазии, их поддерживали рабочие. Если мы найдем возможность осмысленного выражения, которое будет понятным для рабочих и бедняков, то тогда для нас настанет необходимость думать и действовать как революционерам (а не как возмущающимся моралистам). Мы должны воззвать к их угнетенному положению, которое влечет за собой угнетение других (например, беднейшие среди белых станут меньше притеснять чернокожих повстанцев, а обратят свое недовольство на движение «за мир», поняв, что главное – бунт против угнетения жизни, которое содержится в буржуазной морали). Но изменение направления борьбы не сводится, как некоторые полагают, к борьбе против империализма. Не потому, что мы его поддерживаем, а потому, что массы в утробе империализма уже сами по себе – разносчики буржуазной морали. Суть революционной борьбы всегда подразумевала возможность количественно и качественно изменить жизнь; поэтому здесь речь идет не о симпатии к угнетенным – того единственного, на что способна буржуазия, а о солидаризации: мы и есть те самые угнетенные. И наилучшей формой «демонстрации» станет та, что объединит теорию и практику, – революция.

Если мы когда-то достигнем такой степени консолидации, то появится и возможность действовать в сложившейся ситуации так, чтобы благоприятствовать нашей цели. Не отказываться от борьбы, потому что не все идет по плану, а действовать и двигать борьбу в нужном направлении.

Для всех сегодня очевидна несостоятельность нынешнего «мирного» руководства, которое только и делает, что везде демонстрирует эту свою несостоятельность. На митинге, называвшемся по протоколу «остановите призыв», они все время высказывали опасения, что демонстрация расползется за пределы района призывного пункта и начнет бунтовать не «по теме». Запутавшись в теории, они не могут надеяться, что на практике все будет лучше – нет другого предмета разногласий, как несуществующий порядок вещей. Правительство понимает это лучше нас. 21 октября, пока Пентагон охраняли восемь тысяч военных, двадцать тысяч военных находились в пределах Вашингтона. Правительство опасается того, что осознают только некоторые из нас: что его цель – урбанизация и колонизация жизни. То же самое можно наблюдать и на примере студенческих волнений. Вот на чем акцентируется противостояние Доу-Джонсу[112], ЦРУ и империализму. Как недавно вопрошал президент I.B.M.: «Отчего вся эта суматоха вокруг Доу-Джонса, ведь любому бизнесу в Америке выгодна война?!» С другой стороны, любая «работа» в Америке подразумевает «империалиста» и, в полном смысле этого слова, колонизацию нашей жизни. Такое положение комфортно для студентов, пребывающих в иллюзии, что в Америке все еще есть возможность реального существования. Её нет – и осознать это – значит осознать революцию.

Б.М.

Мы ищем форму тотального бунта, что выйдет за пределы искусства и политики.

Революция и психоанализ и революция

Существует глубинная связь между общественными отношениями и отношениями межличностными. И хотя, для пользы дела, революционеры не смогли осознать этого в должной мере, у них пока есть еще выбор: или закрыть на это глаза, или научиться пользоваться этим в своих революционных отношениях.

Но проблема состоит в том, чтобы верно понять взаимосвязь личных отношений в период социальной нестабильности, во время поднимающейся борьбы против пережитков старого мира. Достаточно сказать, что невыносимость жизни при старом порядке вовсе не является гарантом ни реальных личностных изменений индивида, ни успеха общих политических начинаний. Перенос глубоко укоренившихся буржуазных отношений в революционное движение раскрывает всю его слабость. И это свидетельствует о том, что у данного революционного движения проблемы далеко не только политического характера и что эти проблемы гораздо глубже, чем как они рассматривались марксистской теорией. Индивид впитывает буржуазность с молоком матери, а ведь сама личность такого индивида есть связующее звено в выборе между буржуазностью и революцией. Вот горький смысл суждения Маркса о том, что революционное движение содержит в себе семена своей погибели, – в стремлении к превращению в бабочку кроется желание остаться личинкой.

В связи с этими размышлениями мы попадаем в сферу психоанализа. Нельзя не полагать, что враги наши – это не что иное, как психоаналитики. И совсем не случайно психоанализ выступает во многих идеологических трещинках и зазорах, дискуссионных махинациях и коллективных интрижках под видом «марксизма». Та же характерная смиренность, удерживающая революционеров в рамках, не позволяющих сопротивляться буржуазности в плане социальном, удерживает и аналитиков от критики буржуазных повадок, свойственных индивиду.

Более того, несомненна сокровенная и неотъемлемая связь между устремлениями отдельного человека и всего общества. И от того, каков будет путь их взаимодействия, зависит судьба революционного движения.

В своих клинических исследованиях Вильгельм Райх, хотя и неявно, но все же задел эту революционную задачу. Впервые психоанализ вылез из своих буржуйских кабинетов и вышел на улицу навстречу пролетариату. Это была уже не просто теория, самовлюбленно обосновывающаяся на иллюзорном индивидуализме, но теория, подключающаяся к величайшей борьбе своего времени. Для Райха как для революционера психоанализ был бессмысленным, если не помогал осмыслить борьбу против капитализма; для Райха как для ученого психоанализ был мифом, если не помогал объяснить противоречия социальной жизни.

Меч психоанализа Райха был обоюдоострым: марксизм критиковался за его невозможность понять массовые неврозы, а также за его политическую составляющую. Марксизм призывал бороться от имени угнетенных, в то время как угнетенность в повседневной жизни – глубинная, сексуальная – была той проблемой, которая оказалась абсолютно проигнорирована марксистской теорией и практикой. Одновременно с этим марксизм едва ли мог распознать истоки народного повиновения своей нищете и угнетенности и тем самым был приговорен вслепую бултыхаться в трясине капиталистического гнета. Ключ к усмирению лежит в подавлении сексуальности, и у марксизма к этому замку нет никакого теоретического и практического лома.

С другой стороны, психоанализ был раскритикован за неспособность серьезно подойти к проблеме предотвращения невроза. Аналитики лечат своих буржуазных пациентов по одному – по два, но есть еще десятки миллионов, взращенные родителями, педагогами, политиками. Губительные условия жизни в капиталистическом обществе порождены его тотальностью – источником всех неврозов. Лечение, игнорирующее это положение, не только антигуманно, но, что важнее, в своей перспективе неминуемо превращается в идеологическую опору существующего порядка.

Мы подходим к самой сути вопроса – к развитию понимания межличностных и общественных отношений. Это поможет объяснить оглушительный крах марксизма и социализма и поспособствует революционному осознанию того, что такое быть человеком. Последнее, как показал Райх в своих ранних работах, не должно остаться проблемой, отложенной в послереволюционный ящик. Наоборот, революционная концепция сексуальности должна стать первопричиной революционного движения. Это должно сломить репрессивные структуры, отчуждающие не только от жизни, но и от самой революционной борьбы. В конечном счете лишь то революционное движение, которое найдет возможность выразить насущное для человека в его повседневности, что повернет угнетение вспять, сможет пойти до конца в необходимом уничтожении классового общества, с его репрессиями и цивилизованностью.

Суть классового общества сводится к тому нелицеприятному факту, что человеческая жизнь извращена в своих естественных проявлениях: мыслить так же, как и поступать, любить так же, как и ненавидеть, видеть так же, как и чувствовать. В своих ранних работах Маркс уделял внимание этому извращению. Отчужденность не была для него тем нарочитым эвфемизмом, каким это стало для сегодняшних радикальных интеллектуалов. Более того, когда теперь открывается вид на ранее не изведанные глубины психоанализа и на туманные вершины угнетения капиталистического общества, мы можем со всей ответственностью называть вещи своими именами. Теперь мы всегда будем постигать отчужденность во всей полноте ее смертоносной конкретности.

Эти жизненные извращения не выдумка: они – неотъемлемая часть нашего общества. Мнение, что вышеперечисленные патологии существуют сами по себе и не имеют отношения к социальному устройству общества, – первый признак мощнейшего политического давления, что укореняется подобно страхам, утверждающим глубочайшее уныние наших жизней.

Социалистические и либеральные концепции того, что же есть человек, почти неотличимы друг от друга. Ведь современный социализм – это довольно абстрактный проект социальной революции, направленной на буржуазную концепцию потребностей человека. И наша задача – отсекать мнимые привязанности человека капиталистического общества до самого их конца. Лишь исходя из этого возможно бороться за свое освобождение.

Вместе с тем движущей силой революции вовсе не является экономически бедственное положение (этот нечистый политический козырь), но невозможность оставаться человеком в таком положении тотального угнетения – не кошелька, а человека. Безусловно, мы согласны, что нищета тесно связана с человеческими страданиями, но это прилагательное по отношению к осознанию рабочего себя человеком и к его борьбе против своего бесчеловечного положения.

Семена этой мысли Маркса не смогли прорасти среди сорняков эгоизма и фетишизма социалистического движения. В его ранних работах можно найти элементы революционной аналитической психологии. Но неспособность развить эти идеи ввергла марксизм в пустословие. Маркс описывал отчужденность понятным человеческим языком, но он смог изобразить лишь ее экономическую составляющую. А межличностные отношения и, вместе с ними, отношения общественные – в их глубинной сути – остались не исследованы. К тому же, не сумев истолковать тесную связь рабочего человека с отчуждаемым от него результатом его труда, марксизм выродился в экономический фатализм. Если обобщить, то марксисты видели причину революции в экономическом кризисе, никак не понимая, что коллапс системы и последующий за этим перерыв в удовлетворении неизбывной мании потребления не приведет к осознанию необходимости исцеления от такой мании.

Маркс говорил об отчужденности, но основная суть ее сводится к угнетению. Исходя уже из этого отчужденность предстает в ином свете. Революционные возможности теории угнетения, сведенной к такому знаменателю, должны раскрыться во всей своей мощи.

Но наши усилия сводит на нет именно то, от чего мы не можем отказаться, – язык. И язык не единственный деспот, скрывающийся в засаде. Нелепость наших прошлых надежд заключалась в том, что социализм – и как движение, и как идеология – оставался таким же ханжеским и безжизненным, как язык и само содержание этого учения. Впавшие в уныние социалисты переносят свое самоотречение в концепции и тактики освободительного движения. Трагедия в том, что за внешним освобождением стояла внутренняя угнетенность.

Нам необходимо вернуться в свое тело, а язык должен быть расщеплен на атомы. Нам нужно найти способ связи наших чувств с нашим телом, ниспровергнув все научные и исторические категории, так долго бывшие средствами угнетения, а именно должно держаться подальше от маркировки научных значений. Это имеет смысл, если мы порабощены, но мы – не рабы! И только осознавая это, мы уже встаем на путь воскрешения наших тел от буржуазного оцепенения. Как бы то ни было, условием этого воскрешения станет сексуальное раскрепощение от рутины и спокойствия буржуазной «жизни». Условием же освобождения в настоящем является лишь признание жизни на словах. Просто потому, что это свойственно самой природе угнетения. Ввиду этого все попытки освободиться терпят неудачу, ведь все дело – в социально-межличностных отношениях, а не в неких врожденных склонностях к неврозам у индивида, дающих о себе знать при малейшем движении за пределы своего «я».

Работы Фрейда и Райха важны тем, что они развивают темы замолчанные, забытые, почти утерянные. И это не вопросы статистики: каков процент фригидных женщин? Или могут ли люди быть неполноценными в социальном отношении по причине своего психического здоровья? Или сколько страдающих от собственной неудовлетворенности? Это все понятия из поверхностной буржуазной психологии. Фрейд и Райх шли дальше и глубже. Сексуально раскрепоститься может любой человек, даже выросший в условиях авторитарного патриархата.

Такова наша критика существующего буржуазного порядка. Массовое уныние, периодические прорывы массовой истерии и, одновременно, готовность людей стать пушечным мясом в империалистических войнах – это не случайные и не поверхностные обстоятельства, а неизбежность при насаждении угнетения.

По Фрейду, садизм, мазохизм, корыстолюбие, скаредность, склонность к повиновению, агрессивное поведение являются результатами подавления детской сексуальности. Все вышеперечисленное является абсолютной реальностью буржуазного общества. А потому наш революционный проект ясен как день: освобождение жизни строится на развалинах цивилизации.

ДЖЕНИС МОРЕ А

Отрывки революционной тотальности

(1)

«Бедность», против которой повсеместно восстает человек, не есть материальная нужда. Не вызывает сомнений то, что промышленное развитие скрывает под собой нищету духа. В кибернетическом обществе торжествует посредственность, пронизывающая все области человеческого бытия, будь она интеллектуальная, эмоциональная, сексуальная или социальная. Нищенское существование проявляется в каждом мгновении человеческого существования – именно такое значение имеет сегодня «обеднение» наших жизней.

Борьба против такого положения вещей должна быть тотальной, ведь и нищета, против которой мы восстаем, тотальна. Это репрессивное устройство жизни во всей ее полноте, лишающее нас возможности быть цельными людьми. И когда вся наша жизнь (в смысле: планета Земля и все человечество) вырождается посредством такой культуры, основанной на Смерти, лишь то назовется революционным, что станет искать революцию в Тотальности – в построении новой жизни и нового общества, членами которого мы будем.

Мы много раз наблюдали, как революция, основанная на бесполезном теоретизировании, своими «успехами» открывалась как абсолютно анти-революционная: она никак не меняла ни жизненную ситуацию, ни жизненную суть. Любой переломный момент в истории являлся радикальной реформой: якобинизм, большевизм, маоизм, кастроизм – все они меняли жизнь людей во многих ее аспектах или хотя бы в основном, НО не решались на перемены в главном, когда человек сам начинает управлять своей жизнью – по-гречески это называется «анархия», линии, прочерченные без помощи линейки.

(2)

Вся прошлая революционная мысль была ограничена проблемами типа «от каждого – по способностям, каждому – по потребностям». Для тех мыслителей самым лучшим устройством общества представлялся такой тип социализма, который удовлетворит эти запросы. А посему конечной целью их устремлений, тактик и стратегий была проблема захвата власти, жадность до контроля принимать политические решения о преобразовании общества в угоду идеологии.

Но теперь революция строится на новом фундаменте, и революционные классики выбрасываются за борт. Мы не грезим о заоблачных далях, нам более важно то, что нас окружает, и поэтому любые уступки в такой ответственный момент на руку тем, кто навязывает нам свое мнение, кто управляет нашими жизнями, кто однажды самолично провозгласил себя нашими «хозяевами».

Наша задача – не захват власти и превращение в истеблишмент социализма. Мы убеждены, что гораздо более революционен захват человеком власти над собственной жизнью в борьбе против того, что его угнетает. И в настоящий момент главный тактический вопрос должен состоять не в захвате власти, а в ее ликвидации! РЕВОЛЮЦИЯ НАЧИНАЕТСЯ, КОГДА ЛЮДИ САМИ НАЧИНАЮТ ВЛИЯТЬ НА ПРИНЯТИЕ РЕШЕНИЙ, КАСАЮЩИХСЯ ИХ ЖИЗНИ.

ТОТАЛИСТ

РО Box 698 Stuyvesant sta. NYC 10009