Новый пролетариат

В качестве прелюдии промелькнули мгновения восстаний чернокожих в июльские дни в Ньюарке и Детройте. Очертания революции уже обретают свою четкость, но осталось множество проблем: теория, организация, тактики – все это должно заиграть своими красками в ослепительном блеске горящих гетто, но не для прояснения, а для того, чтобы быть подожженными и в своей совокупности приблизить нашу цель – Революцию.

Теория должна стать оружием, с помощью которого мы попытаемся объяснить, что происходит, и повлиять на то, что еще только произойдет. Здесь не может быть единой формулы, никаких поз типа «вы это делаете, а мы вас поддержим», всевозможных подмен реальных мыслей и действий. Настало время проверить на прочность затвердевшие концепции прошлых революций – не для того, чтобы заменить их новыми «правилами», но понять, что бесполезно, а что является постоянной величиной; что безвозвратно ушло в прошлое, а что возможно сегодня, одновременно оценивая на практике современные задумки. Революция – это не популярный вид спорта, и ее наступление не зависит от начала сезона, в ней не может быть новых звезд или новых сенсаций; здесь должны быть свои истоки, развитие и своя развязка. Тот лихорадочный поиск идеологии-однодневки сегодня точь-в-точь воплощает в себе то, как Маркс характеризовал общество капитала. Единственное различие в том, как устроились сегодняшние так называемые «левые». Они воплотили, овеществили революцию, и теперь это уже не вопрос социального переустройства, а «вещь», присваиваемая любым, кто все делает по книжкам, будь то цитатник Мао или «Революция в революции» Дебрэ[100]. Любой, кто превозносит сегодняшних богов, вроде Че или «black power», лишь удовлетворяет свою нужду в революционной позе, хотя революцией там и не пахнет. Действительно, не надежнее ли, чтобы жители стран третьего мира умирали за нашу славу революционеров, а чернокожие принимали на себя удар нашей борьбы? Примером может служить существующее политическое кумовство, при котором белого либерала сменил белый радикал – и что может быть более мнимым, чем их готовность уступить требованиям чернокожих? Что стоит за этим? Естественно, многие попытались чем-то доказать свою честность, но это всего лишь новый патернализм[101] (типа как родители балуют детей) или, что еще хуже, манипуляция чернокожим населением с целью заманить его на свои войны. И если чернокожие решили перво-наперво держаться вместе со своими братьями, то белым нужно сделать то же самое – тогда никто не сможет укротить черную пантеру. Конечно, революция не имеет цветовых преград: если чернокожие могут это, то белым лучше учиться, и таким образом «власть революционерам» заменит «власть чернокожим», революция заменит национализм.

Будучи революционерами, мы не должны принимать ничего на веру, не подвергнув это сначала революционной критике. Нам нужно найти те ценности, что мотивируют нашу борьбу. Если цель – социальное переустройство, то мы не можем принять реформы за способ ее достижения, даже если эти реформы происходят посредством холодного оружия. И то, что люди вели и ведут освободительные войны, не есть замена революционного видения. Мы не можем некритично поддерживать что-то одно и никогда не менять свои убеждения. Конечно, мы поддерживаем Фронт национального освобождения, выступающий против американской агрессии, но мы должны здесь обратить внимание вот на что: они всего лишь политические интриганы, которые используют для своих целей тех, кто не может их критиковать из страха потерять работу. А эти левые трепачи даже бровью не поведут, читая недавно опубликованную политическую программу ФНО – программу, продвигающую церковную собственность, частную собственность, капиталовложения и т. д., программу, годную для буржуев, управляющих борьбой, но не для ведущих ее крестьян. Конечно, реформы – на повестке дня, но народ за это долгое время реформ не добился ничего, кроме неизбежности другой борьбы – на этот раз против своих собственных буржуев. И никто из так называемых левых не оказался способен подвергнуть критике Дебрэ (или Фиделя), когда те заменили отряды партизан массами. Они усложнили тактику, потому что запутались в теории, приняв часть за целое. У маленьких мобильных объединений (герилий) есть безусловное преимущество, и это давно не ново. Народ ведет борьбу таким образом уже тысячи лет и, не превращая это в идеологию, всегда находил возможность без ограничений адаптироваться к обстоятельствам и условиям, всегда оставаясь частью общей борьбы, а не чем-то зацикленным на себе. Стратегическая мобильность является важнейшей частью (но частью!), когда в то же время необходимы массовые организации – не политические партии, но открытые организации, способные к борьбе, способные взять власть в свои руки, способные укрыть семена нового общества в шелухе старого. И здесь роль партизанских групп не может быть решающей, даже если это результативно с военной точки зрения. Для социального переустройства необходимы активность и созидательная роль масс, именно они должны взять власть в свои руки, как это было в случае с рабочими советами, свершившими переворот в царской России. Только пролетариат, взыскующий свободы, может нанести завершающий удар по государству. Будучи главной опорой экономики, он нуждается в самоуправлении, которое заключается в полнейшем разрушении всех иерархических систем: свобода новых систем – в их множестве, тогда как их множество станет подтверждением их свободы. Разумеется, мы не намереваемся заново формулировать положения XIX века или начала XX. Тогда пролетариат был рабочим классом, потому что экономика строилась на производстве и, соответственно, на пролетариате, не имевшем власти даже над собственной жизнью, но являвшимся источником власти для других. Но теперь все не так. Теперь у нас есть новый пролетариат, который не должен работать и требовать власти для того, чтобы система продолжала существовать без сучка, без задоринки. Теперь это – кибернетика и автоматика, ставшие основой системы, где нет места несущим новое знамя, реакция которых на это – «жги, детка, жги». Требования уже сосредоточиваются не на зарплате, но на власти, ведь если машины выполняют работу, возникает вопрос: кому это выгодно? И если требованием рабочих на производстве было самоуправление, то требованием нового пролетариата это не будет. Вся власть рабочим и не-рабочим советам, ведь цель их одна и ее осуществление – это окончательная победа человека.

Культура и революция

Буржуазная культура – это наш враг, как, впрочем, и вся буржуазная система в целом. Не только Рембранты и Гёты, но и модернисты окажутся на помойке западной культуры. Наша история поучает лишь тому, как наживаться за счет других. Никакой художник не может быть ни кем иным, как компаньоном бизнесмена или империалиста. В такой ситуации невозможно произвести революцию в направлении в искусстве или обогатить содержанием произведение (а ведь культуру сохраняет именно приток новой крови). Культура как таковая должна быть уничтожена. Причины восстаний уходят на второй план, буржуазия просто получает удовольствие от новой темы в своей журнальной среде, присваивая себе понимание происходящего без его осмысления. Страсть к развлечениям удовлетворяется любым размножающимся говнизмом: попсой, оп-артом[102], мини-юбками, фанком и т. д. Весь этот новый бизнес вырос на костях дада и сюрреализма; новое прилизанное бескультурье, превращающее дада в институт: верлибр, уже в 1910-м объявленный футуристами устаревшим; хэппенинги, выросшие из дадаистских театрализованных представлений; «подпольные» публикации (Oracle, E.V.O., Int. Times) о современном религиозном возрождении, не имеющем недостатка в святых, богах и гуру (Лири, Гинзберг и т. п.), и последние новинки – звуковая порнография The Fugs[103] и психоделическая спекуляция[104].

Хотя ранние движения (футуризм, дада, сюрреализм и т. п.) были необходимы как некий дух, состояние неистовства, их вырождение в объект искусства было связано с допустимостью ими принятия «измов». Все «измы» и идеологии – это перевод живой мысли в формулу, становящуюся легкой заменой настоящей деятельности. Необходимо проветрить помещение: «изм» – это враг.

«Вне всякого сомнения, революция должна быть очень агрессивной, она только и может – быть очень агрессивной» (А. Бретон. «Контратака»)[105]. Ну что ж, вот она, эта агрессия по отношению к тебе, Андре Бретон.

Ты допустил, чтобы тебя канонизировали, тебя – великого декламатора «возвышенного образа». Но еще хуже профанирующие сюрреализм Сартр и Камю, писатели «истинной» традиции. Экзистенциализм – это прикрытие небытия[106]. Нет, Сартр, ты не спасешься, выступая на суде над Западом, оставаясь западным философом и писателем. Эй, Камю, ты жестоко нас разочаровал: твоя смерть лишила нас удовольствия убить тебя самим.

Но не все еще сказано: мы хотим подложить динамит не под здание, а под его фундамент. Искусство как отчуждение – вот неизбежное последствие культуры (существующей в рамках соответствующей социально-экономической системы), отдалившейся от реальной жизни. Лишь абсолютная социальная революция приблизит конец того, что разделяет культуру и жизнь – нерасторжимых в своем истоке. Можно ли назвать революционным режим, при котором «художникам» платят вдвое больше, чем рабочим, и это в разгар «культурной революции» (Китай Мао); или режим, празднующий революцию под музыку Чайковского, сопровождающую парад правящего класса (Куба). Или – что еще более существенно – можно ли назвать революционной систему, которая увековечивает управление одного человека над многими взамен коллективного самоуправления? Может ли любая система, которая экономически держится на иерархической организации, быть свободной от культурной иерархии художников и тирании экспертов?

Но и мы не должны попадаться в ловушку. Или мы начнем действовать, или это все брехня.

ИВОННА ДЕ НИГРИС, РОИ ХАХНЕ, ДЖЕНИС МОРЕА, АННА РАЙДЕР, КЭРОЛ ВЕРЛАН, ДЭВИД ВИЗЕ, ДЖЕННИ ДИКЕН, БЕН МОРЕА, ДЖОН МАЙЕРС, ЭВЕРЕТ ШАПИРО, ТОНИ ВЕРЛАН, СТЮАРТ ВИЗЕ

Абсурдность нашей цивилизации превратилась в эффектное зрелище, даже попытки что-то изменить порождают то, что надо немедленно уничтожать (разрушение осталось единственным действием, результат которого предполагает достижение намеченной цели).

Повторять себя, когда ясно видишь, что прошлое – это сплошной нонсенс. Нужно осознать абсолютную бесполезность обеих революций: политической – она лишь ищет новых хозяев (и, следовательно, новых революций), и культурной, которая только меняет произведения, но не их смысл. Дада не были дада. А «диггеры» им и в подметки не годятся. Такой же уличный театр можно было встретить на улицах Цюриха и Парижа в 1916–1921 гг. Провалившись тогда, это и сегодня обречено на провал. Все те же грабли. Жизнь в целом должна измениться, и театральности здесь не достаточно. Конечно, «все дозволено». Но как претворить в жизнь то, что пока только идеология? Встает вопрос – вопрос власти над нашей жизнью, и он единственный имеет сейчас значение.

Вернемся же в Цюрих 1916 г.: Ленин и Тцара доигрывают партию в шахматы и вечером расходятся в разные стороны: один – претворять в жизнь большевизм, другой – дада. И оба они потерпят неудачу в своем успехе: один станет политиканом и диктатором, другой – поэтом и художником. Если судить необъективно, то своих целей они не достигли. Дальше хуже – ведь теперь наши мечты и технологические возможности становятся явью. Мы не должны допустить повторения и стать целью намерений левых (наследников большевизма) или «диггеров» (типа нео-дадаистов), важно осознать необходимость синтеза, при котором наши культура и цивилизация станут на путь положительных преобразований. Того синтеза, который при всей своей всеобщности, включающей созидание и разрушение, мысль и действие, ранее представал лишь в фрагментах.

Б.М.

Дети, торчащие из земли

«Обрывки одежды, книги, мебель взлетели так высоко, что всем в округе стало ясно: взорвалась школа. Вместе с учениками. Большинство из них оказалось погребенным тут же, в воронке от взрыва. Я был среди тех немногих, кто уцелел. Меня потом выкопали и привели в сознание. Ничего не осталось, кроме огромного котлована, примерно 55 метров в длину и 20 в глубину. Школу сравняли с землей, из которой торчали части детских тел. В другой стороне мы нашли несколько голов. Кишки и прочие внутренности были повсюду. Двое моих детей висели на пальме. Многие другие валялись в канавах в лужах крови, продолжая сжимать в руках учебники, также вымазанные кровью и чернилами. Кое-кто из детей мог говорить, когда их выкопали. Но затем кровь шла горлом, и они умирали от внутреннего кровоизлияния. Одну маленькую девочку, Хон Тай На, могли опознать только по ее резиновым сланцам. Другая девочка, когда ее отрыли, пришла в сознание и стала спрашивать, сколько ее подруг погибло. Тело маленького Хана нашли вместе с его записными книжками, где были стихи и рисунки. Он хотел быть поэтом, художником и музыкантом. Все его стихи, рисунки и песни были подписаны: композитор Дин Хан. Ему было тринадцать лет».

Перепечатано из Bertrand Russell

Peace Foundation Bulletin.

342 West 84 Street, New York, NY 10024

…посмотри d.r. как убивают детей которыми мы не нашли время стать… я не могу больше читать твои стихи d.r. я не могу теперь читать никаких стихов, наверное потому что ты я знаю опять начал их писать, ты как-то удивлялся «сколько же сил надо приложить, чтобы они поняли» стихи прекрасны cLr. но это не наш дом, настало время уйти, белые лошади ночью кажутся себе черными ⁄ хватит святости, хватит мистики, это всего лишь игра вселенной и я устал от иллюзий, плач и страх сидят под коркой у моих братьев и сестер. Я устал путешествовать и находить лишь имена, вымаранные грязью. И снова нужно идти, посмотри и постарайся запомнить этот город солнца. С нами соколы. Так много красивых слов ⁄ путешествуя, почувствовал ли ты присутствие рядом духов вьетнамских детей, блуждающих во тьме… посмотри, словно придумали машину страха и забыли, как ее остановить и теперь пытаются внушить всем, кто боится, что так и надо и вот тебе безжизненные и безыскусные групповухи накачанных наркотой детей цветов, детей цветов, вянущих под светом их внутренних солнц…

…ты всякое видел d.r., когда я читал новую статью А про Б и там оболгали Команданте Эрнандо Гонсалеса[107] убитого в 23 года сражавшегося за свободу в Колумбии погибшего в 23 года погибшего в 23 года погибшего в 23 года а в Америке МЕДЛЕННО убивают детей борющихся за возможность нацарапать несколько стихотворных строк… на солнце… понимаешь? Не важно как ты играешь в эту игру Это Война и в Америке нам нужно больше чем слова о том что белые лошади ночью кажутся мне черными может египтянам нужны разные миражи маленьких лодок на четырех реках ⁄ удостоверься что ты хорошо видишь и вооружен и стражи святилищ спроси их как пройти ⁄ иногда они не знают ответа и станут твоими подчиненными нужно предисловие? Эрнандо Гонсалес погиб в 23 года погиб в 23 года ди. эй. леви[108] ⁄ Кливленд, Огайо

21 октября: мир или полное затмение Существующая система смерти и тирании не может существовать без войны. Американский напалм уже летит в Латинскую Америку, и можно не сомневаться: американское правительство не остановится на том, чтобы подвергнуть его воздействию только свое чернокожее население. Нести «мир» во Вьетнам означает вести войну повсеместно.

Бессилие движения за разоружение только на руку Америке. Выражается это и в ненасильственных маршах протеста, проводящихся «для галочки», для успокоения своей чудовищной вины. Движение за мир – это мертвяк! И мы должны быть уверены, что ему на смену придет более живучее революционное движение, которое навсегда положит конец таким зверствам, как Вьетнам.

300 тысяч сильных участников «мирного марша» внутри полицейского коридора на Пятой авеню (15 апреля)[109] ничего не добьются. Но те 10 тысяч, что вырвались из «разрешенного» парада и прошагали по улицам Манхэттэна, демонстрируя свою решительность и оказывая неповиновение полиции, поступили, как японские студенты Зенгакуры, чьи мощные демонстрации парализовали движение на улицах Токио. Это те самые угнетенные жители гетто, восставшие против системы, в них живо революционное самосознание, пусть даже находящееся в зародышевом состоянии.

Надо развивать традиции активных манифестаций. И, может, тогда тщета многих сегодняшних движений не будет преобладающей. В этой системе не может быть мира! Но, что еще хуже, в ней не может быть и жизни! Нищета такой жизни очевидна – так пусть рушатся стены!

Станем же революционерами! Давайте добиваться власти народа – и американского, и вьетнамского.

ДЖЕНИС МОРЕ А