В первые годы существования республики националистическая интеллигенция использовала два взаимодополняющих аргумента, которые оправдывали решение о переносе столицы в Анкару. Первый довод логически продолжал распространенный и доминирующий двойственный дискурс, который противопоставлял Османскую империю республиканскому порядку, превознося добродетельные достижения последней над неудачами первой. Использование Анкары и Стамбула – двух реальных городов – для иллюстрации различий придало сравнениям ту конкретность, которую было невозможно достичь простыми словами. В этом постоянно расширяющемся словесно-визуальном наборе контрастов Анкара стала воплощением патриотизма и прогресса, в то время как Стамбулу приписывались противоположные качества – вероломство и мракобесие. Вторым мотивом служил столь же устоявшийся миф о том, что Анкару чудесным образом построили с нуля отцы-основатели республики, последователи идеализма. Штаб националистической революции стал образцовой столицей, преобразившей бесплодные равнины Малой Азии. Обе легенды широко распространялись всеми доступными правительству средствами: через учебники, газеты, песни, речи, плакаты, выездные кинопоказы и выставки. Эти аргументы скрывали неудобные несоответствия и прагматические соображения, которые в противном случае подорвали бы веру в абсолютный идеализм, тщательно поддерживаемый республиканской элитой.

В попытках оправдать свои действия националисты в пух и прах раскритиковали Стамбул и, как следствие, османское наследие, которое он олицетворял. Властям не нравилось расположение города, находящегося в северо-западном уголке страны – слишком далеко, чтобы правительство могло выслушать проблемы людей или прийти к ним на помощь в трудную минуту. Кроме того, беспокойство вызывало то влияние, которое европейские государства получили в османской политике, главным образом благодаря связям с важными дворцовыми чиновниками и бюрократами, появившимися еще в XVIII веке. Также лидеры опасались, что Стамбул подвержен неконтролируемому иностранному воздействию, поскольку столица представляла собой крупный портовый город с космополитичным населением. В частности, как агентов имперского капитализма политические деятели рассматривали преимущественно немусульманских торговцев города, чьи предприятия с европейскими продавцами и производителями наносили ущерб национальной экономике и промышленности. Лидеры понимали, что эти связи не обязательно оборвались после распада Османской империи и оставались серьезной угрозой для достижения полного суверенитета. Обобщая эти опасения в ходе дебатов в Великом национальном собрании, которые привели к провозглашению Анкары столицей, представитель Бесим (Аталай) горячо доказывал, что «такими городами, как Басра или Эрзурум, невозможно управлять надлежащим образом с такого расстояния»[36]. Стамбул, по словам деятеля, больше походил на колониальную столицу, «как Конго, как Калькутта, как такого рода города Индокитая», а не на ту, что появилась сама по себе[37]. Наконец, националисты рассматривали османский управленческий аппарат как стойкое препятствие на пути Турции к модернизации, а имперскую столицу – как символ этого застоя. Правительство Стамбула не только «окружило себя Великой Китайской стеной», изолировавшись от остальной части страны, – утверждала полуофициальная ежедневная газета Hakimiyet-i Milliye[38], – но и сумело «до сих пор изолировать Анатолию и ее народ от остальной планеты, от просвещения цивилизованного мира»[39].

Поэтому, по мнению националистов, перенос столицы и возвращение в «лоно нации» (синай-и-милле) было жизненно важным изменением курса для обеспечения будущего страны и защиты от посягательств на национальный суверенитет[40]. Убежденность нового правительства в том, что существует явная и взаимодополняющая связь между государством, территорией и формированием новой и современной национальной идентичности, стала очевидна в ходе переговоров о финансировании строительства в Анкаре комплекса для Великого национального собрания[41]. Несмотря на непропорционально большие инвестиции, которые потребовались для осуществления задумки, власти утверждали, что «строительство правительственного здания, достойного развитого государства, путем оснащения его необходимой инфраструктурой, санитарными условиями, научными помещениями и другими предметами первой необходимости для цивилизации – одна из важнейших обязанностей нашего правительства, порученная и утвержденная Великим национальным собранием»[42]. Становление Анкары часто приравнивалось к усилиям Турции «присоединиться к цивилизованным нациям, идущим по пути прогресса»[43], что приводило страну в соответствие с западной культурой и в представлении республиканцев приближало к Европе в переносном смысле. Популярный еженедельник Yedigün[44] в статье, посвященной этому метафорическому союзу, написал: «Строительство Анкары фактически изменило карту Европы. Теперь мы можем утверждать, что она начинается в новой столице. Разве не этого мы добивались революцией?»[45].

Тем не менее модернизация на таких условиях также подразумевала неизбежное подчинение западной гегемонии, которую турецкие националисты стремились разрушить в первую очередь[46]. Конструирование «другого», которое могло бы быть отодвинуто на второй план, было идеей, заимствованной из представлений об истории и прогрессе эпохи пост-Просвещения. Европейские державы очень эффективно использовали такое представление для признания законными капиталистической экспансии и колониализма, которые также наносили ущерб интересам Османской империи. Эти (сейчас широко критикуемые) методы основывались на эссенциалистском разделении между Западом и остальными странами. Подразумевалось, что не только общества прошлого, но и все современные находились в пределах односторонней временной шкалы, траектория которой определялась западной цивилизацией[47]. Таким образом, предполагаемые различия между этой культурой и остальными объяснялись пространственным и временным расстоянием, отодвигающим другие общества на периферию и обрекающим их на вечное отставание в развитии[48]. Противопоставляя Анкару и Стамбул и описывая их различия с точки зрения непреодолимой пропасти во времени и пространстве, турецкие лидеры, похоже, придерживались той же риторики. Это было равносильно отказу от собственных социальных, культурных, а порой и политических убеждений и вступлению в противостояние с теми, кого они стремились освободить. Также отмечалось поразительное сходство с отношениями между колонизаторами и порабощенными народами, которые отцы-основатели так открыто осуждали.

Другими словами, националисты, движимые искренним желанием занять более благоприятную позицию для Турции в мире, который западные интересы якобы упорядочивали и контролировали, не бросили вызов существующему разделению стран, а приняли правила игры. Объясняя этот очевидный парадокс, Парта Чаттерджи указывает на параллели между принципами и деятельностью империализма и националистической мыслью в незападных обществах и предполагает, что эта идеология действительно увековечивает наследие как ориентализма, так и евроцентризма[49]. Однако, несмотря на такое фундаментальное сходство, как также признает исследователь, незападные националистические дискурсы нельзя назвать лишь локализированными копиями их доминирующих ориенталистских аналогов. Приверженцы этих взглядов часто болезненно осознают свое шаткое положение «выходцев с Востока» на Западе и наоборот, но никогда не чувствуют себя по-настоящему дома. Это промежуточное состояние на стыке их двойственных и противоречивых ощущений как раз и служит отправным пунктом, с которого политические деятели должны начать тщательно продуманный, но изменчивый дискурс, одновременно подтверждая и опровергая эпистемологическое и моральное господство Запада. В процессе власти должны быть очень избирательны в том, что перенимать у этой цивилизации, и их выбор неизбежно зависит от требований местного политического положения. В то же время, с точки зрения историка, изучение колебаний и поворотов политического курса Турции может оказаться для всех нас весьма поучительным.

Фотография квартала Улус с воздуха, показывающая его рост примерно в 1930 году (1 – Великое национальное собрание Турции, 2 – кассационный суд, 3 – первое временное здание Великого национального собрания, первоначально партийный клуб «Единения и прогресса», 4 – памятник Ататюрку в Улусе, 5 – Министерство казначейства и финансов, 6 – Министерство образования, 7 – парк Миллет Бахчеси, 8 – отель, расположенный по соседству, 9 – три городских жилых блока, построенных на средства из религиозных фондов[50], включая многоэтажный периферийный комплекс с театром, 10 – Центральный банк, 11 – Сельскохозяйственный банк). Любезно предоставлено библиотекой Министерства общественных работ

Противопоставление, использованное для оправдания переноса столицы в Анкару, породило очевидные несостыковки, но причины появления таких рассуждений становятся видны, если рассматривать переезд на фоне серьезных политических и практических опасений, которые националистическое руководство испытывало по поводу формы правления и центра власти в стране. Во-первых, лидеров республики сильно тревожила безопасность государства. Его способность контролировать и защищать турецкие проливы ограничил Лозаннский договор, который объявил их демилитаризованной зоной, находившейся под наблюдением международной комиссии. Практически не имея контроля над морскими перевозками по стратегически важному водному пути, в условиях нестабильной геополитической обстановки в межвоенные годы турецкие лидеры не могли рисковать и оставить столицу в Стамбуле. Во-вторых, этот город считался оплотом оппозиции, выступавшей против всё еще слабой власти националистов. Местная либеральная интеллигенция критиковала концентрацию сил в руках Ататюрка и его сторонников и их очевидную безнаказанность. Консервативная часть города возражала против радикального изменения формы правления, категорически отвергая идею создания республики. Однако опасней всего было то, что параллельно разногласия возникли и в рядах националистов[51]. Потенциальный союз между ними и критиками режима в Стамбуле пошатнул бы положение Ататюрка и его сторонников еще больше. Оставшись в Анкаре, они предотвратили неминуемую борьбу за власть, которая, вероятно, в долгосрочной перспективе подорвала бы их авторитет, даже если бы на первых порах они выиграли[52]. Другими словами, новому правительству требовалось место, площадка, с которой оно могло бы отражать вызовы национальному суверенитету и законному статусу в качестве самопровозглашенного автора модернизации Турции, и Анкара удовлетворяла такие потребности на словах и на деле.