Стремление к национальной интеграции включало в себя стратегии, которые выходили за рамки изменения физической среды. Захват государственной территории также означал контроль над символическим значением этого ландшафта. Турецкие лидеры твердо решили создать стандартные конструкции, а также определить, как общество бы использовало и воспринимало их. Материальная культура республики, очевидно, должна была облегчать бытовые задачи. Но также она должна была служить наглядным доказательством неумолимого движения Турции к созданию современного единого государства-нации. Отдельные компоненты этого формирующегося символического ландшафта напоминали о более масштабных правительственных идеях об объединении и прогрессе. Вместе они создали воображаемую сеть, которая существовала в сознании людей и находила отражение в материальном мире, когда они перемещались по автомобильным и железным дорогам и городским пространствам.

Для распространения этого посыла турецкие лидеры использовали различные средства, в том числе печать и радио, систему школьного образования и множество общественных мероприятий. Среди них встречались празднования, приуроченные к годовщинам важных событий националистического движения, которые предоставляли прекрасную возможность обратиться к широким слоям населения и напомнить людям о достижениях и правительственных целях. В таких случаях автомобильные и железные дороги, улицы и в конечном счете сами граждане становились участниками общегосударственного зрелища, и предполагалось, что повторяющиеся движения в слаженном ритме и общее молчание создадут у жителей страны ощущение единства. В отличие от физических инфраструктурных сетей, эти события создавали эфемерные связи в пространстве, переплетая конкретное и абстрактное, эмпирическое и воображаемое посредством совместной деятельности. Кроме того, празднования дополняли стратегии государственного строительства, заполняя пробелы там, где не хватало физических структур, и представляя утопические цели единства, процветания и современности как уже достигнутые. Таким образом, эти интерактивные представления появились в жизнях людей совсем недавно, но уже стали неотъемлемой частью интеграционных стратегий Республиканской народной партии, поскольку сплачивали общество и наполняли созданную среду устойчивыми смыслами, касающимися не только повседневного использования.

По общему признанию, самые масштабные празднования прошли в честь десятой годовщины основания республики. После неспокойного десятилетия, в течение которого легитимность их правления и обоснованность проводимых ими реформ постоянно подвергались сомнению, лидеры Турции были настроены в полной мере воспользоваться этим знаменательным событием, чтобы заявить об успехах и публично подтвердить готовность продолжать реализацию программы, несмотря ни на что. В связи с этим националисты создали официальный комитет по подготовке, чтобы он обеспечил «одинаково оживленное, бурное, яркое, содержательное и вдумчивое празднование как в крупнейших городах, так и в самых маленьких деревнях»[476]. Комитет стремился создать узнаваемый единый стиль для торжества по всей стране. Такой подход походил на стандартизацию, которой придерживались государственные структуры и учреждения. Комитет опубликовал подробные инструкции, где прописывались расписание, формат и содержание мероприятий; украшения улиц и зданий; внешний вид флагов и плакатов, которые несли скаутские отряды, военные и школьники; а также одежда и аксессуары для шествующих в параде[477]. В середине июля 1933 года, более чем за три месяца до начала торжеств, представители комитета объявили, что рассчитывали привлечь полтора миллиона участников. Местные власти с трудом могли осуществить такую задумку, ведь она предполагала, что задействованным бы оказался каждый десятый житель города. Для достижения этой задачи комитет заручился поддержкой высокопоставленных лиц, таких как губернаторы провинций и региональные командиры, а также рядовых государственных служащих (учителей, медсестер и акушерок, военных, почтовых работников, техников и чиновников), многие из которых были идеалистами, искренне верили в цели, обозначенные руководством партии, и поэтому помогали на добровольных началах.

Со своей стороны Республиканская народная партия задействовала общенациональную сеть для подготовки и распространения информации. Правительство также предоставило бесплатные флаги и плакаты для бедных и отдаленных провинций[478]. Эти плакаты и знамена не просто придавали населенным пунктам празднечный вид – они имели очевидные назидательные цели. Эти визуальные образы наглядно демонстрировали неграмотной аудитории достижения государства при республиканском правлении. Большинство плакатов и знамен считались примитивными по меркам графического дизайна. Однако трудно было не заметить посыл о прогрессе, воплощенный в параллельном сравнении республики и империи или в графиках, наглядно показывающих непрерывный рост. Кроме того, тайные идеологи партии (Halk Hatipleri) получили тезисы и инструкции о том, как следовало использовать возможность для «спонтанных» выступлений, восхваляющих достоинства нового правительства[479].

Как правило, шествия в честь десятой годовщины образования республики начинались у въездов в города и, при наличии такой возможности, на вокзалах. Процессия шла по недавно открытым проспектам, где в маршрут включались новые институциональные и административные здания, и заканчивалась на площади Республики. В тех городах, где она еще не появилась, десятая годовщина могла бы стать поводом для ее создания – пусть даже временного варианта. Даже в небольших деревнях крестьянам было приказано расчистить самую большую площадь, установить в центре каменную глыбу и по возможности увенчать бюстом Ататюрка. На этом камне должна была быть выгравирована дата десятой годовщины, а пространство требовалось назвать в честь республики. Таким образом, в 20:30 29 октября, ровно в то время, когда десятью годами ранее в Анкаре была провозглашена республика, крестьяне и горожане, молодые и старые – словом, вся нация – могли собраться на площади Республики для празднования начала новой эры. Если кульминацией всех торжеств в Анкаре было личное почтение Ататюрку, то в провинциях, небольших городах и деревнях его роль выполнял памятник президента. Студенты, скауты и солдаты возложили венки к памятнику в присутствии высших гражданских и военных чинов, которые завершили церемонию высокопарными речами об историческом значении этого дня.

Мало того, что вся программа трехдневного празднования была полностью составлена за несколько месяцев, правительство еще и постаралось оповестить каждого гражданина. Газеты и радио сообщали о расписании шествий, чтобы каждый знал, что в каждом уголке страны его соотечественники были заняты тем же, чем и он. Поскольку радиоприемников было мало, на недавно построенных площадях Республики установили громкоговорители, чтобы всякий, кто находился в центре города в пределах слышимости, мог слушать трансляцию и участвовать в мероприятии. Кроме того, жителям страны предлагалось отправиться в путешествие, посетить другие города и пообщаться между собой, чтобы каждый проникся духом этого грандиозного события. Государственная железнодорожная компания снизила тарифы, чтобы граждане могли с легкостью передвигаться по республике, и пригласила людей исследовать «железную сеть». Один из таких плакатов гласил:

«Соотечественники!

Воспользуйтесь низкими тарифами в честь десятой годовщины республики.

Посетите все уголки нашей страны.

Навестите друзей и родственников в других городах.

Приезжайте посмотреть на правительство в Анкаре.

Потому что любить нашу республику – значит любить нашу страну»[480].

В 1930-х годах в Турции мало у кого нашлись бы средства для путешествий на дальние расстояния только ради торжественных мероприятий. Однако в мемуарах и газетах того времени остались свидетельства того, что, пользуясь скидками и длинными выходными, некоторые граждане действительно планировали поездки с родными и друзьями в крупные города ради празднования десятой годовщины[481]. Самым значимым событием считался ежегодный съезд скаутских отрядов со всей страны в Анкару для участия в этих торжествах. Хотя Джунейт Аркаюрек часто критиковал режим, он с тоской вспоминал, как оживал город во время таких мероприятий:

«В Анкару съезжались скауты со всех провинций. Каждый год по этому случаю занятия прерывались и все здания старших школ в городе освобождались, а парты выносились из классов. Во дворах устанавливались уличные кухни, где еду готовили в больших котлах. Целую неделю тысячи скаутов со всей страны, разбив лагеря у школ, ели, пили и спали бок о бок. <…> Ликующие толпы наблюдали за ежедневными репетициями войск, марширующих по улицам столицы в сторону ипподрома под аккомпанемент оркестров, рожков и труб. Также <…> на школьных дворах всегда кто-то репетировал свое выступление, <…> потому что[представители] каждой провинции хотели произвести впечатление на Инёню и Ататюрка отлаженной организацией во время самого парада»[482].

Очевидно, что празднование десятой годовщины требовало больше усилий и средств, чем в предыдущие годы, чтобы можно было провести столь масштабную программу с сопутствующими мероприятиями, такими как издания альбомов, кинопоказы и выставки. С таким пафосом потом отмечались только важные юбилеи, такие как 15-я или 25-я годовщина, но сама программа стала образцом, который воспроизводился, пусть и в более скромном формате, на всех годовщинах. С годами временные объекты на маршрутах парадов – памятники, здания и мосты – сменились постоянными. Их открытие часто приурочивали к памятным событиям, укрепляя тем самым представление о том, что такие церемонии являются частью истории прогресса, а материальные предметы культуры – настоящими и символическими вехами[483].

Правительство Республиканской народной партии проводило торжества одновременно по всей стране и стандартизировало материальную культуру этих мероприятий, тем самым прививая населению чувство единства. Схожие планировки новых районов городов, разработанные проектировщиками, должны были подкреплять это восприятие на практике. Когда улицы, памятники и другие места, участвовавшие в этих мероприятиях, стали частью маршрутов шествий и исторических реконструкций, они приобрели новое значение. Последовательность церемоний создавала новые связи и пространственные отношения между различными элементами городского ландшафта, основанными на движении и восприятии во времени, а не на очевидных физических местоположениях. Другими словами, достопримечательности можно было представить как линейно расположенные во времени, даже если на карте они так обозначены не были. Эта специфичная способность представлять себе сеть пространственных связей между физически удаленными друг от друга объектами, не видимыми и не стоящими рядом, была важным качеством, которое республиканское правительство стремилось развивать в гражданах.

Празднование 15-й годовщины Турецкой Республики в нескольких городах по всей стране (с фотографиями из Сиваса, Балыкесира, Зонгулдака, Эскишехира, Кахраманмараша и Орду). Из статьи в ежедневной официозной газете Ulus[484] от 1938 года

В начале существования Республики городской пейзаж выполнял образовательную функцию: он был хранилищем исторических сюжетов, которые разворачивались по мере движения по городу. Чтобы никто не упустил главное во время шествий, власти назвали улицы и здания, составлявшие этот новый ландшафт, в честь героев-националистов, ключевых событий Войны за независимость или основополагающих идей установившегося режима в Турции, таких как нация, освобождение, независимость и свобода[485]. Названия конкретных мест были важны, но не меньшую роль играли значения и ассоциации, которые вызывало их физическое расположение. На открытии проспекта Инёню в Измире министр внутренних дел Шюкрю Кая воспользовался возможностью для упоминания этих смыслов:

«Для города, в котором родился Исмет-паша, большая честь чтить память одного из величайших сынов турецкой революции и главных героев реформ Гази. Назвать дорогу, ведущую к памятнику президента, в честь Инёню – это значимо и мудро. Я искренне поздравляю авторов этой идеи. Начало пути, который ведет нас к целям, поставленным Гази, уже позади. Наше путешествие было трудным и полным жертв. Сегодня я хотел бы отдать дань уважения тем, кто пролил кровь и отдал жизни, сражаясь за наше светлое будущее»[486].

Когда националисты раздавали подобные имена и упрощали факты прошлого, они переосмысливали историю, чтобы новый режим обрел исключительную легитимность. Республиканские чиновники тщательно стирали османское наследие из официальной версии истории, которую распространяли, или представляли его в невыгодном свете. Точно так же отличительные достопримечательности городов, пространства и артефакты, связанные с имперским прошлым, не упоминались в торжественных мероприятиях, хотя эти памятники были более известны и, вероятно, имели для людей большее значение. Официальная история избирательно подходила к описанию героев и злодеев, взлетов и падений. Хотя восстания внутри страны во время Войны за независимость и после нее представляли такую же угрозу, как и наступление греческих армий, поддерживаемых союзниками, руководство не говорило о бунтах вслух, а их подавление не получило такого же широкого освещения. Государство замалчивало ропот недовольной толпы как на праздниках, так и в учебниках[487]. В руках националистов оказалось право описывать события прошлого, которое использовалось в социальных и политических целях, даже если оно не соответствовало действительности[488]. Националистическое движение, Война за независимость и, наконец, создание республики преподносились как предначертанная Турции судьба, которая воплотилась благодаря совместным усилиям всего народа, объединившегося под одним флагом против общего врага. Упоминания о неоднородном составе населения, его разном жизненном опыте и разном уровне лояльности государству были намеренно исключены из этого рассказа, как и их влияние на ход истории.

В то время как официальная история преподносила становление единой нации как непрерывный процесс, еще много лет после Войны за независимость внутренняя сплоченность жителей страны оставалась спорным вопросом[489]. Запрещенные нарративы сосуществовали с разрешенным и часто пересекались. Если распространение альтернативной точки зрения представляло угрозу официальной позиции, то чиновники без колебаний прибегали к имеющимся в их распоряжении мощным средствам государственного принуждения, чтобы в тех же местах не появились другие версии событий. Например, осенью 1937 года, когда стало известно, что Мустафа Кемаль собирался посетить Элязыг в рамках путешествия по восточной Турции, в которое также входил Диярбакыр, «6000 горцев в [традиционных] белых штанах» спустились в город в надежде встретиться с ним и попросить сохранить жизнь Сайиду Резе[490]. Всего несколькими неделями ранее курдский лидер был пойман и предстал перед судом как главный организатор восстания в Дерсиме в 1937 году. Такая незапланированная встреча в лучшем случае поставила бы в неловкое положение чиновников, отвечающих за поддержание порядка в регионе, а в худшем – несла опасность. В попытке предотвратить нежелательные последствия с молчаливого согласия генерального инспектора региона (Абдуллы Догана) и под руководством начальника Главного управления безопасности (Шюкрю Сёкменсюэра) государственные служащие ускорили процесс и казнили Сайида Риза и его сообщников на рассвете 17 ноября 1937 года, за несколько часов до прибытия Мустафы Кемаля. Это событие шло вразрез даже с теми законами, которые наделяли чиновников чрезвычайными полномочиями, но, как утверждал Сёкменсюэр, сделай они это, когда приехал президент, «было бы уже слишком поздно».

Оглядываясь назад, можно сказать, что эта несостоявшаяся конфронтация позволяет по-новому взглянуть на поездку Ататюрка в Восточную Турцию в 1937 году. Она не только показала, что визит носил постановочный характер, но и раскрыла, насколько глубокими были противоречия в структуре нового государства и насколько они были поверхностными. Если рассматривать прибытие президента в контексте сложных обстоятельств, в которых оно происходило, это событие можно интерпретировать как необходимую демонстрацию государственной власти в отношении населения, которое продолжало с ней бороться. Посещение Анкары имело большое значение и для местных чиновников, которым приходилось решать повседневные проблемы, поскольку приезд главы государства служил публичной демонстрацией поддержки со стороны центрального правительства. Точно так же выбор маршрута Мустафы Кемаля и преимущественно военный состав его свиты служили метафорой, призванной напомнить обществу о боевой мощи страны. Особенно примечательно было присутствие Сабихи Гёкчен, приемной дочери Ататюрка, которая также стала первой женщиной-пилотом в Турции. Девушка только что вернулась из широко освещавшейся в прессе командировки в район Элязыга и Дерсима, где авиация обеспечила правительственным войскам явное преимущество. В этой карательной экспедиции Гёкчен олицетворяла превосходство государства в огневой мощи. Более того, ни от кого не ускользнул тот факт, что ее статус молодой военнослужащей ставил под сомнение мужественность противников государства.

Не менее важным соображением для тех, кто решил предотвратить встречу Мустафы Кемаля с горцами, была необходимость сохранить и распространить официальную версию событий. Президент путешествовал с несколькими журналистами и съемочной группой, которые должны были запечатлеть его поездку на восток для всей страны. В первые годы существования республики пресса подвергалась жесткой цензуре. Те, кто предлагал альтернативные точки зрения или критиковал существующий порядок, поплатились за свои действия. В результате мало кто за пределами восточной и юго-восточной Турции знал о масштабах военных действий. Остальное население едва ли догадывалось, что в Дерсим были переброшены 50000 солдат, что это была самая дорогостоящая операция государства и что тысячи мирных жителей погибли, а еще тысячи – вынужденно покинули дома. Сохранение власти строилось на способности представлять события в выгодном свете, замалчивая неудобную правду о прошлом и настоящем. Без учета этого контекста понимание смысла и функций организованных государством мероприятий – праздничных или карательных – будет неполным.