Разрушение немусульманских и нетрадиционных исламских ландшафтов удивительно схожи между собой. И то и другое представляло собой пространственную стратегию создания моноэтнического общества, в котором коллективные привязанности объединялись вокруг идеи государственности, превалируя над верностью другим конкурирующим структурам.

Но были и существенные расхождения. Во-первых, в отличие от последователей неортодоксального ислама, которое взяло под покровительство центральное государство, давление на немусульман никогда не видело целью их возможную ассимиляциию. Наоборот, власти добивались того, чтобы другие верующие покинули страну или подавили самобытность (подразумевалось, что они никогда не смогут измениться). Во-вторых, хотя в первые годы существования республики нетрадиционный ислам подвергался серьезным ограничениям, важность этого течения в истории Турции не отрицалась. Напротив, будь то прямое воздействие или действия отдельных лиц, негласно одобренные правительством, изменение до неузнаваемости или разрушение немусульманских сооружений – в сочетании с сознательным исключением из большинства исторических описаний, о чем свидетельствовало их отсутствие на картах, в местных историях и учебниках, – было частью усилий по исключению немусульман из наследия Турции.

Преобразования в физическом облике имели долгосрочные последствия, поскольку подрывали устоявшиеся представления о землевладении и собственности, изменяли когнитивные карты и нарушали устоявшиеся жизненные циклы. От бесчеловечной депортации армян до гонения немусульман на улицах небольших городов, каждый случай, крупный или незначительный, способствовал перестройке социальной, экономической и пространственной структуры Турции, создавая широкие возможности для обогащения турецкого населения и передачи активов немусульман. Эти события потрясли жизни тех, кто, став жертвами такой дискриминационной политики, потерял дома, средства к существованию и общественные институты, и в то же время способствовали росту благосостояния тех, кто, с молчаливого одобрения властей предержащих, извлекал выгоду из чужих бед. Связанная обязательствами с режимом и заинтересованная в его сохранении, эта зарождающаяся «национальная буржуазия», состоявшая из местных знаменитостей и начинающих предпринимателей, в свою очередь, стала незаменимым политическим активом для государства, чья платежеспособность и чей суверенитет продолжали сталкиваться с трудностями. Но в более широком смысле, даже для тех, кому было нечего терять или приобретать в материальном плане, эти изменения перекроили карты районов и городов и породили новую экономическую и социальную иерархию. Примечательно, что такие преобразования происходили менее заметными и более хитрыми способами, что затрудняло понимание их влияния, поскольку по большей части физическая среда продолжала создавать видимость постоянства, которая маскировала сбои на практике, передачу прав собственности и сопутствующие перемены в расстановке сил. И когда в застроенных районах, некогда занятых немусульманами, происходила настоящая пространственная трансформация – в виде сноса или постройки новых зданий, – она была постепенной и несистемной, что позволяло легко вписываться в другие изменения на этой земле.

Вместе практика изоляции и дискриминационная политика, описанные в этой главе, определили границы того, что представляло собой принадлежность к современной турецкой нации. Но этот процесс – о чем свидетельствовали ограничения на поездки, которые почти парализовали национальную торговлю, или хаос, царивший во время «Призыва 20 классов», когда людей перед отправкой на военную службу держали взаперти на площади Султанахмет, – был беспорядочным, часто недальновидным и сопровождался проблемами с материально-техническим обеспечением, за которыми часто следовали непродуманные меры пресечения путем поспешного отступления. Более того, республиканские лидеры в целом разделяли желание унифицировать государственное устройство, но не все из них подходили к этому вопросу с одинаковым рвением. Как и в других областях формирования политики, сосуществование как умеренных либералов, так и бойцов комитета «Единения и прогресса» среди высшего руководства Республиканской народной партии еще больше способствовало такому напряженному и неустойчивому положению дел. Победа одной конкурирующей группировки на разных уровнях военного и политического командования влияла как на способы решения проблем во внезапных ситуациях, которые вышли из-под контроля (таких, как насилие после похорон Ньего и погромы во Фракии в 1934 году), так и на изменение государственной стратегии (например, отмену воинской повинности «20 классов» и налога на роскошь почти через год после их введения). Наконец, международный политический расклад также влиял на внутреннюю деятельность в отношении немусульман. Турецкие евреи были особенно встревожены дружескими связями между ультранационалистическими членами правящих кругов партии и нацистским режимом в Германии. Меньшинства бывшей Османской империи были не одиноки в своих страхах. Соседние молодые национальные государства, такие как Болгария, Греция и Румыния, которые, как и новая республика, все еще не оправились от распада Османской империи и изменения политической географии региона и расселения народов в нем, столкнулись с аналогичными проблемами национальной интеграции и прибегли к похожим стратегиям, включая миноритизацию, присвоение и перепрофилирование существующей окружающей среды и переименование топонимов. Важно, что, будучи родственными государствами по отношению к населенным пунктам на территориях друг друга, они постоянно и взаимно корректировали меры в отношении меньшинств. Так, например, судьба стамбульских греков и их турецких собратьев-мусульман в Западной Фракии была тесно связана с состоянием турецко-греческих отношений. Однако для местного населения непредсказуемость жизни, столь тесно связанной с превратностями внутренней и международной политики, стала стимулом для отъезда с земли предков, что привело к дальнейшей гомогенизации национальных государств региона. Возникшему в результате режиму по своей сути не хватало плюрализма и демократии. Установившийся государственный строй предлагал централизованно определенную, господствующую культурную идентичность как единственное законное национальное самоопределение и исключал из общественной сферы все другие притязания на самобытность, такие как язык, культура и вера[405]. В заключительной части этой книги, «Воображаемое сообщество», рассматривается пространственное конструирование этой новой идентичности, насаждаемой сверху, уделяется внимание материальной культуре, институтам и практикам государства, которые способствовали ее воспроизводству.