Топонимы – хранилища местной истории. Они заключают в себе множество легенд, наполненных отсылками к событиям, персонажам, обществам, лингвистическим загадкам и священным учениям о природе. Республика унаследовала ландшафт, места которого называют топонимы на разных языках, что часто отсылает к многонациональному наследию Османской империи. Такие названия, как Текфурдагы (составное слово, означавшее «гора правителя», где основа «текфур» была тюркизированным армянским термином, обозначавшим византийского правителя или феодала), свидетельствовали о более чем тысячелетней истории одной и той же местности[367]. Подобные ссылки подрывали стремление республиканской элиты создать в Турции моноэтническую нацию с общим прошлым и будущим[368]. Еще в декабре 1920 года, до того, как стали известны итоги Войны за независимость, депутаты первого Великого национального собрания выразили недовольство некоторыми «ненациональными» географическими названиями, хотя «власти господствовали над этой землей более 600 лет». В частности, политики утверждали, что «враги» использовали отказ от национализации этих названий для оспаривания «прав» турков на них[369].

Как следствие, республиканские чиновники решили сменить «иностранные» топонимы, как только пришли к власти. Вмешательство ощущалось на всех уровнях – от отдельных улиц до кварталов, деревень и провинций. Несколько исторически немусульманских районов получили новые националистические названия. Так, еврейский квартал Анкары (Яхуди Махаллеси) стал Истиклялем (улицей Независимости). Татавла, район Стамбула, населенный преимущественно греками, был переименован в Куртулуш (что означало «освобождение»), как и новый проспект, который пересекал его и появился вскоре после ужасного пожара, уничтожившего большую часть улицы в 1929 году. Расположенный к северу от Татавлы католический район Пангалты с недавно проложенными перпендикулярными улицами получил такие названия, как «Бозкурт» («Серый волк») или «Эргенекон», восходящие к пантуранистской мифологии, которая прославляла более широкое видение тюркского единства на территории Центральной Азии и пользовалась популярностью среди ультраправых представителей республиканской элиты[370]. Такой выбор названия указывал на общие предположения о лояльности местных жителей, особенно во время недавних войн, желание поставить немусульман на место и решимость недвусмысленно вписать новый доминирующий нарратив в ландшафт. Другие изменения немного повлияли на звучание топонима, но лишили его исторической или культурной ценности, лежащей в основе названия. Так, фракийская пограничная провинция Кырккилисе (основанная на греческой фразе Saranta Eklesia, что означало «сорок церквей») была переименована в Кыркларели («Землю сорока»)[371]. Точно так же, когда в 1927 году соседнему городу Текфурдагы был присвоен статус провинции, он был переименован в Текирдаг, что переводится как «полосатая гора»[372]. По мере роста давления появлялось все больше названий, которые не имели ни сходства со звучанием предшественников, ни какой-либо привязки к местности. Были даже массовые требования о смене названия, которые – как в случае с решением муниципалитета Кирмасти (Кремастре) переименовать город в Мустафакемальпаша – часто инициировались чиновниками или предприимчивыми видными деятелями, желавшими заработать расположение власть имущих[373].

Топонимическими преобразованиями занимались не только республиканские лидеры. Начиная с середины XIX века османские бюрократы стали называть многочисленные новые поселения кочевых племен, вынужденных переехать из-за модернизации государства, и прибывающих мусульманских беженцев, спасающихся от конфликтов на Балканах и юге России, именами султана, членов его семьи или лидеров этих общин[374]. Когда партия «Единения и прогресса» пришла к власти, ее лидеры взялись за топонимы с невиданным рвением. В 1915 году правительство приказало заменить существующие географические названия на армянском, греческом, болгарском или других древних анатолийских языках на турецкие. Иногда, стремясь к самовозвеличению, руководители образовывали топонимы от собственных имен[375]. Республиканские чиновники сконцентрировали усилия по тюркизации географической номенклатуры. Хотя большинство изменений, внесенных в первые десятилетия существования республики, касались армянских и греческих топонимов, перемены затронули и арабские, и курдские названия, и все остальное, что звучало недостаточно по-турецки. В 1928 году Министерство внутренних дел опубликовало справочник населенных пунктов, который показал, что, по крайней мере на уровне районного центра (каза), многие греческие названия на западе и северо-востоке, а также армянские, арабские или курдские названия на востоке уже поменялись[376]. Кроме того, выступления республиканцев продемонстрировали неоднозначное отношение новых лидеров к предшественникам-младотуркам и их османскому наследию, и топонимы, которые слишком явно ссылались на них, также исчезли[377]. Назначенные из центра чиновники и картографы, которые плохо знали местную историю, слабо интересовались ею или же взяли на себя задачу исказить ее, выбрали довольно общие топонимы, такие как Ширинкёй («Красивая деревня»), Ешилькёй («Зеленая деревня»), Чамлыджа («Сосновая роща»), которые использовали и в других местах, обезличивая их, как делали застройщики, называя улицы в новом районе. В общей сложности менее чем за 60 лет то, что начиналось как ряд локальных и единичных мер, превратилось в систематический проект, в рамках которого 12 000 из почти 40 000 деревень и почти 2000 обозначений горных, лесных и прочих топонимов сменили названия. Республиканские чиновники тщательно вычесали карту Турции, со временем перейдя на более густой гребень, который очистил бы ее номенклатуру от слов, имеющих иноязычное звучание. В крупных и мелких городах смена названий недвусмысленно указывала оставшимся немусульманским жителям на то, что их значимость в новом социальном порядке уменьшилась. В сельской местности, где иммигранты-мусульмане с Балкан заменили уехавших последователей других религий, турецкие топонимы стали средством метафорической расчистки пространства; будто что-то новое могло возникнуть на пустом месте.

Усилия правительства по защите национального ландшафта от притязаний тех, кого она исключила из определения «турецкости», также имели недвусмысленное материальное проявление. Оно заключалось в выселении немусульман с земель, на которых они проживали поколениями, а также в быстром захвате их активов. Подавление участия граждан, не исповедовавших ислам, в общественной жизни, препятствия для экономической деятельности и упадок религиозных культурных институтов привели к непрерывному притоку мигрантов, лишив Анатолию и Фракию их немусульманского населения. В то же время неожиданные вспышки насилия вызвали внезапный массовый отъезд населения. Похоже, что самым печально известным из них стал погром 1934 года во Фракии (Фракийский погром), когда в конце июня антисемитские нападения в Чанаккале, начавшиеся с письменных угроз, переросли в избиения еврейских граждан и бойкот их предприятий. За несколько дней насилие переросло в беспорядки, распространяясь подобно лесному пожару во фракийских городах Кыркларели и Эдирне, где проживало множество представителей этого народа[378]. Предыдущие единичные случаи агрессии запугивали евреев в этом регионе, но ничто не могло подготовить их к масштабам последовавшего насилия[379]. Ободренные пассивностью местных правоохранительных органов, бунтующие толпы совершали жестокие нападения и акты вандализма и грабили дома и предприятия. Хотя многие граждане предлагали убежище соседям, подвергшимся насилию, участие друзей и деловых партнеров в мародерстве сильно травмировало психику жертв[380]. Когда отчаявшиеся семьи направились к железнодорожному вокзалу, чтобы бежать в Стамбул, жители Эдирне и Кыркларели выстроились вдоль главной улицы поглазеть на их отъезд[381]. Несмотря на стремительное ухудшение положения, только спустя почти неделю правительство вмешалось и направило жандармов для восстановления порядка. К тому времени почти четверть из 13 000 евреев Фракии прибыли в бывшую столицу (они обосновались в густонаселенных еврейских районах Балат и Хаскёй)[382]. По оценкам британского посла сэра Перси Лорейна, их насчитывалось 7000–8000[383]. Вернулись очень немногие, если таковые вообще были. Они продали все что могли, но большинству пришлось покинуть дома, места работы и объекты общественного наследия, в результате чего Фракия осталась без еврейского населения. В 1942 году с принятием закона о налоге на имущество правительство официально одобрило то, что представляло собой набор бессистемных требований, который вынудил немусульман срочно продавать имущество и бизнес со значительными убытками и покидать родные города. Введенный в разгар Второй мировой войны в качестве единовременного сбора со специалистов, торговцев, производителей, владельцев крупных сельскохозяйственных угодий, этот налог стал практикой публичного гонения представителей других религий. Публичные и частные заявления правительственных чиновников, а также редакционные статьи и карикатуры способствовали распространению мнения о том, что в тяжелом положении Турции виноваты военные спекулянты и вымогатели, которых почти всегда называли немусульманами. Таким образом власти отвлекали внимание от ряда неудачных экономических решений и расходов на оборону, вызванных бушующей сразу за пределами национальных границ войной[384]. Следовательно, для широкой общественности налог преподносился как расплата за годы безнравственного поведения и неправедно нажитых доходов. Имена должников и требуемые суммы выставлялись в местных налоговых органах на всеобщее обозрение. Что еще более важно, эти списки, составленные в зависимости от исповедуемой религии, обращения в другую веру и национальности, развеяли сомнения в том, что, хотя на бумаге налог применялся ко всем гражданам в равной степени, на практике он был направлен против немусульман[385]. В качестве возврата к османской системе миллетов, которую республика якобы отвергла, оценщики провели четкую границу между теми, кто исповедовал ислам, и кто нет, взимая с последних непомерно большие суммы. Вмененный налог нельзя было оспорить, и по истечении двух недель, когда требовалось произвести выплаты в полном объеме, комиссии, отвечающие за соблюдение закона, накладывали арест на активы неплательщиков. В тех случаях, когда конфискованных средств оказывалось недостаточно, полицейские задерживали должников и отправляли их на каторгу в специальные трудовые лагеря в Ашкале и Сиврихисаре. Как и долги, аукционы по продаже арестованного имущества и личных вещей немусульман получали широкую огласку, их приводили в газетах в качестве наглядных примеров. Некоторые торги проходили в возвращенных домах и привлекали огромные толпы, жаждущие купить что-то по выгодной цене и проявляющие любопытство к частной жизни других людей, которая теперь стала достоянием общественности. Кроме того, как и в более раннем случае с «Призывом 20 классов», задержание и последующая передача имущества налоговых должников выставлялись на всеобщее обозрение, и в СМИ широко освещались подробности их печальной судьбы. Зимой 1943 года толпы, несмотря на сильный мороз, собрались на железнодорожных станциях по пути следования, чтобы понаблюдать за медленным перемещением «тех, кто наживался за чужой счет, но отказывался вносить свою долю» в грузовых поездах в Ашкале[386]. Работа в основном городских специалистов – торговцев и предпринимателей, а также врачей, стоматологов и юристов, чьи профессии по иронии судьбы были наиболее далеки от корыстных интересов, – на карьерах и дорожном строительстве в ужасных условиях не позволяла целесообразно использовать их навыки (в которых, по сути, так нуждалась страна). Но тяжелый труд считался унизительным, и в этом-то и был смысл.

Немусульманские народы, а после депортации армян и греков еще и евреи, играли роль неблагодарных спекулянтов, которые обогащались за счет трудолюбивого турецкого населения. Лишний вес, одежда, шляпа-котелок, а также большой нос были стереотипными чертами, по которым можно было определить, что изображенный человек – еврей. Разные варианты образа спекулянта другой религии часто появлялись как в юмористических журналах, так и в газетах. Любезно предоставлено Айханом Актаром

Налог на роскошь служил наиболее эффективным инструментом для передачи недвижимых активов от последователей других религий к начинающим мусульманским капиталистам при посредничестве государства, хотя при этом и использовались незаконные средства[387]. Суммы, требуемые для уплаты налога, намного превышали ликвидные активы многих должников, которые, таким образом, были вынуждены избавляться от принадлежавшей им собственности в течение очень короткого периода времени, чтобы у них появились наличные деньги. За первое полугодие 1943 года в шести центральных административных районах Стамбула жители продали около 900 объектов недвижимости для уплаты налога. Эти сделки составили лишь 16 % от общего числа в тот год, но, поскольку речь шла о самом дорогом имуществе в городе, на их долю приходилась почти половина денежной стоимости всей недвижимости[388]. Важно, что внезапное появление на рынке большого количества объектов недвижимости, в том числе домов, квартир и многоквартирных жилых зданий, а также коммерческих структур, таких как офисные помещения, магазины, торговые дома, склады и заводы, привело к снижению цен на 40 %[389]. Для покупателей, у которых было достаточно денежных средств, несмотря на острую нехватку наличных, сложилась выигрышная ситуация. В основном недвижимость приобретали государственные предприятия, которые забирали 30 % (по стоимости) выставленной на продажу собственности, в то время как на отдельных граждан из числа турок-мусульман приходилось более двух третей. Очень скромные 2,3 % покупок принадлежали немусульманам, которые потратили то, что осталось у них после продажи более ценного имущества[390]. В конечном счете менее чем за год в Стамбуле некоторые наиболее привлекательные объекты жилого и коммерческого фонда перешли из рук в руки, обеспечив стартовый капитал и активы для формирующегося предпринимательского класса Турции.

Правительственные чиновники, и – за редким исключением – журналисты, и другие представители интеллигенции продвигали введение налога на роскошь как необходимую меру для полного освобождения Турции. Премьер-министр Сараджоглу, явно ссылаясь на более ранние преобразования при Мустафе Кемале, утверждал, что законодательство о налоге на имущество приравнивалось к «экономической реформе», которая, наконец, предоставляла «возможность завоевать экономическую независимость, <…> избавиться от иностранцев, которые господствовали на рынке, и передать местные структуры турецким предпринимателям» (курсив автора)[391]. Точно так же пресса того периода определила налог как «патриотический долг» (vatan borcu) и сравнила его с жертвами, принесенными солдатами на поле боя, тем самым пробудив националистические чувства, которые появились во время Войны за независимость и усилились уже из-за Второй мировой войны.[392] По словам Сараджоглу, немусульмане владели таким количеством «многоквартирных и офисных зданий, торговых помещений и различных других источников дохода», что требование было вполне обоснованным[392]. Газеты отмечали, что на улицах Бейоглу, которые выглядели как «частички чужой страны <…>, украшенные иностранными флагами и часто отмечающие важные даты и религиозные праздники, которые пришли из других культур», когда-то «самые престижные турецкие заведения» не могли похвастаться даже витриной[393].

Обзор налога на роскошь на первой полосе в стамбульской ежедневной газете Tan[394]. В верхнем левом углу находится статья, в которой сообщается, что налог заплатили более 300 человек; на трех изображениях под заголовком показана общественная коллекция личных вещей из домов, изъятых в счет уплаты долгов. Чуть ниже еще одна новость, где сообщается об аукционе предметов домашнего обихода и коммерческого инвентаря, принадлежащих должникам, сопровождается изображением арестованных, которых переводят в изолятор временного содержания перед отправкой в трудовые лагеря в Ашкале, провинция Эрзурум

Однако из-за обилия аукционов самые выдающиеся достопримечательности делового центра Стамбула обрели турецких владельцев. Всего через несколько недель после введения налога ежедневная газета Cumhuriyet[395] объявила о преобразовании здания «Голос мастера» (Master’s Voice) в филиал Шумерского банка отечественного производства (Sümerbank Domestic Products) в Бейоглу, заявив, что «еще одно прекрасное здание было национализировано». Для описания этой смены собственника использовались слова «отвоевание» и «национализация» (и другие подобные выражения), что вряд ли ускользнуло от чьего-либо внимания[396]. Основанный в 1935 году, Sümerbank был типичным текстильным предприятием, где государство принимало активное участие в промышленном производстве, чтобы республика победила зависимость от импорта и избавилась от преобладания немусульманских торговцев в этом хозяйственном секторе. Но, помимо чисто экономических соображений, само название Sümerbank (Шумерский банк) отсылало к рассказам о турецком прошлом, согласно которым этот народ жил в Анатолии на заре цивилизации и поддерживал связи с древними племенами региона, что опровергало имеющуюся информацию, хотя все вокруг доказывало обратное. Таким образом, крупнейший магазин Sümerbank в Бейоглу не только заменил экономическую модель, которая обычно (и негативно) ассоциировалась с немусульманами, но и, как и в случае с другими топонимическими проектами, стремился тюркизировать разнообразные достопримечательности Стамбула.

Налог на роскошь временно обуздал инфляционные тенденции, поглотив избыток денег в обращении, но ценой глубоких долгосрочных последствий для экономики и социальной структуры республики. Хотя в то время последователи других религий составляли всего 1,5 % населения, они платили 53 % налога на роскошь, причем на Стамбул, находившийся в центре событий, приходилось 70 % от общей суммы, собираемой по всей стране[397]. Активное участие немусульман в международной торговле и производстве и получение хорошо оплачиваемых профессий делали их более вероятными плательщиками налога на роскошь. Но разница между суммами, требуемыми у них и мусульман с сопоставимым достатком, занимающихся аналогичными видами деятельности, показывала предвзятость оценок, проведенных соответствующими комиссиями[398]. Многие немусульмане, которые обязывались платить сбор, работали в сфере услуг, и их скромные доходы вряд ли облагались налогом на богатство, если бы не их религия. Эта мера положила конец многим успешным предприятиям и иногда непреднамеренно становилась причиной комических ситуаций (например, предприятие семьи закрывалось, хотя производило столь необходимое военное оборудование, и никто не мог его быстро заменить)[399]. Взыскания крупных сумм привели к банкротству многих семей; например, Маргариос Оганян, богатый коммерсант, владевший несколькими офисными и жилыми домами в Стамбуле, был вынужден снимать квартиру в подвале одного из бывших владений, поскольку предприниматель и его родные пытались построить жизнь на обломках старой[400]. Налог, введенный всего через два месяца после увольнения со службы, особенно тяжело отразился на тех, кто возвращался после «Призыва 20 классов», потому что эти граждане не могли работать в течение 16 месяцев и, следовательно, находились, в непростом финансовом положении. Когда спустя много лет сменявшие друг друга правительства признали ошибку и отказались от этой политики, для пострадавших налог на роскошь превратился в событие, ставшее табу[401]. После введения этого платежа немусульмане стали с опаской относиться к созданию новых предприятий – появился пробел, который в итоге заполнили турецкие предприниматели, такие как Вехби Коч или Хаджи Омер Сабанджи, чьи корпорации выросли и стали крупнейшими в Турции. Когда эти дельцы занимались торговлей или промышленностью, то почти всегда выбирали на роль партнера мусульманина-турка, который, как они надеялись, независимо от навыков или опыта, обеспечил бы им защиту, если предприятие попало бы под политику, аналогичную налогу на роскошь[402]. Наиболее примечательно, что в течение двух лет после основания нового государства Израиль в него эмигрировали 33 000 турецких евреев[403]. Хотя налог на роскошь затронул относительно небольшое число людей, он серьезно нарушал базовое чувство справедливости, и, по словам Фаика Экте, который наблюдал за введением этого платежа в Стамбуле, он навсегда «подорвал доверительные отношения между государством и народом, необходимые для процветания <…> экономической жизни»[404].