Отъезд последователей других религий, кроме ислама, из Турции и страх участвовать в общественной жизни у тех, кто остался, сказались в долгосрочной перспективе на том, как люди понимали и воспринимали повседневную действительность. Веками немусульманские кварталы, предприятия, гражданские и религиозные учреждения считались неотъемлемой частью пестрой мозаики культурного ландшафта Османской империи, и их разрушение нельзя рассматривать в отрыве от нее. Изменения были глубокими, особенно в черте города, где раньше проживало большое количество представителей различных вероисповеданий, участвовавших в торговле в качестве купцов, предпринимателей и квалифицированных специалистов. Насилие против гражданского населения, сопровождавшее Первую мировую войну и Войну за независимость, разрушило значительную часть инфраструктуры многих анатолийских населенных пунктов. В результате депортации армян во время Первой мировой войны и последующего отъезда православного населения опустели целые кварталы. Без твердой опоры социальные и религиозные ориентиры, на которых когда-то держались эти общины, также потеряли свою значимость. Постепенно немусульманские ландшафты получили новое применение и обрели иной смысл. Процесс происходил поэтапно, шел с разной скоростью и в значительной степени зависел от условий в каждом конкретном регионе. В Анкаре, которая в новом статусе переживала беспрецедентный рост, как форма, так и структура города изменились до неузнаваемости. Между тем шрамы военного времени в некогда процветающих торговых центрах, таких как Измир, сохранялись годами как напоминание о недавних травмирующих событиях. В зависимости от потребностей общества, в нескольких городах заброшенные дома, предприятия или места богослужения постепенно присваивались и приспосабливались для других целей – в домах поселялись новые семьи, в других зданиях располагались склады или офисные помещения, в местах богослужения открывались мечети. Где-то брошенные строения буквально разбирали на кирпичи, потому что люди хотели получить материалы для строительства новых зданий, и только цепкий взгляд мог раскрыть тайну их происхождения. В конечном счете разрушение немусульманских ландшафтов сильно повлияло на когнитивные карты в головах горожан, заставив переосмыслить отношения между частным и целым, связи, которые их соединяли, а также положение и статус местных достопримечательностей. Даже там, где отдельные строения оставались нетронутыми, окружающие со временем переставали замечать эти здания, лишенные посетителей и не использующиеся по назначению. Как показала репрезентативная выборка, рассмотренная в этом пункте, этот процесс постепенного разрушения сыграл ключевую роль в создании и поддержании националистического представления о демографической однородности в стране.

Похоже, что прошлое еще ни одного города Турции не стиралось и не переписывалось так быстро и беспощадно, как в случае с Анкарой после получения ею статуса столицы. Необычайный строительный бум и приток населения хорошо задокументированы, а массовые изменения, вызванные потерей почти всего греческого и армянского населения, были полностью упущены из виду. Уже к концу 1920-х годов отчетливо прослеживалась линейная застройка города по оси «Север-Юг» от Улуса до Чанкая. Ежедневные поездки новой городской элиты на работу и более официальные передвижения Мустафы Кемаля и его окружения укрепили эту модель, которая отразилась на картах, так или иначе запечатленных в книгах, учебниках, путеводителях по городу и других пропагандистских материалах. Однако, в отличие от этой отличительной линейной формы, описания и карты Анкары вплоть до начала XX века представляли ее как город с концентрическими зонами вокруг густонаселенного участка с крепостью в центре, окруженной сельскохозяйственным зеленым поясом виноградников, разбросанных по отдаленным холмам на расстоянии около 4–6 километров от центра. Равнины, простиравшиеся на запад, откуда в итоге проложили железную дорогу, оставались единственным исключением из этой схемы.

Семья Тевони в доме с виноградником, примерно 1910 год. Обычный дом в этом районе представлял собой двухэтажное каменное или кирпичное здание с относительно скромными удобствами. У многих были собственные артезианские колодцы, и к началу 1900-х годов стало модным строить мраморные бассейны и разбивать сады для отдыха на свежем воздухе. Любезно предоставлено Project Save

Этот пояс виноградников, окружающий город, создавался специально для более состоятельных семей, так как экономические императивы и обрядовые и сельскохозяйственные процессы объединяли людей и интегрировали в географию Анкары[349]. Греки и армяне, которые преуспевали как специалисты, отвечающие современным стандартам, или богатели благодаря партнерству с европейскими компаниями, ведущими дела в империи, предпочитали селиться в Хисарёню, районе модных таунхаусов у западного подножия крепости, недалеко от нового делового квартала, расширяющегося к железнодорожному вокзалу. Многие из таких жителей также владели виноградниками или имели доступ к ним летом, где могли спасаться от невыносимой городской жары и тесноты, сбежав на прохладные холмы. Армяне, которые, по общему мнению, были богачами, предпочитали Чанкая и Каваклыдере к юго-востоку от столицы и микрорайон Этлик в Кечиорене на севере, а греки сосредоточились на юге, в виноградниках, усеивающих долину Дикмен. Однако плантации больше напоминали места, где день и ночь должна была идти работа, чем уютные дома для отдыха. В дополнение к виноградникам, где росло более чем 20 сортов винограда, которыми славилась столица, типичный участок включал в себя огороды и разнообразные фруктовые и ореховые деревья. Люди наслаждались дарами природы в разгар сезона и каждый год устраивали гуляния по случаю сбору урожая, в которых участвовали как мусульмане, так и последователи других религий, и, что немаловажно, летние месяцы они проводили, готовя запасы к суровым зимам в Анкаре[350]. Горожане переезжали на виноградники в начале лета, как только заканчивались занятия в школах и владельцы разъезжались по своим участкам вместе с родными и слугами. Главы семей чаще ездили в город по делам, в то время как остальные – бабушки и дедушки, жены и дети – оставались там до конца сентября, возвращаясь после сбора урожая ранних осенних фруктов.

Границы концентрических зон Анкары быстро размылись после того, как в 1915 году указы о депортации насильственно разорвали связи, долгое время соединявшие центр с сельскохозяйственной периферией. Никто так и не установил точную хронологию событий, но еще до ухода армянской общины содержимое принадлежавших ей домов, предприятий и религиозных сооружений оказалось на складах рядом с железнодорожным вокзалом под наблюдением специально назначенных должностных лиц и жандармов. Весь процесс длился несколько месяцев[351]. Затем незадолго до его окончания в районе Хисарёню и его окрестностях вспыхнул огонь. Сильные пожары в османских городах случались нередко, поскольку большинство жилых зданий были построены из дерева; но скорость, с которой пламя распространилось и поглотило самые роскошные кварталы Анкары, поражала – в течение нескольких часов он продвинулся во многих направлениях[352]. Молодой османский чиновник (впоследствии писатель) Рефик Халид Карай, ставший свидетелем пожара, рассказал, что масштаб этого бедствия невозможно было описать словами, все продолжалось два дня и две ночи и, наконец, прекратилось, когда гореть стало уже нечему. Почти треть центра Анкары, в том числе «самый красивый район, крупнейший торговый квартал, его богатство и заслуги, превратились в пепел»[353]. Пожар и депортации разрушили социальную, экономическую и физическую структуру города и имели долгосрочные последствия для будущего внешнего вида и дискуссий о нем.

Как только в 1923 году Анкара стала столицей, в отношении институциональной и жилой застройки республиканские лидеры выстроили новые пространственные иерархии и схемы передвижения по территории. Как уже говорилось в предыдущих главах, решение Мустафы Кемаля поселиться в заброшенном винограднике в Чанкая, который ранее принадлежал армянской семье, означал смену приоритетов в сторону юга. Изначально заброшенные участки в других районах, где росла эта сельскохозяйственная культура, казались не менее привлекательными местами для жилья. Но по мере того, как президент укреплял свою власть, Чанкая затмил все остальные варианты и стал мощным магнитом для будущего развития. Многие представители новой республиканской элиты предпочли поселиться в оставленных армянами и греками домах, которые Национальное агентство недвижимости продавало на очень выгодных условиях. Точно так же большая часть бесплатной земли, которую посольства получили от турецкого правительства в обмен на переезд из Стамбула, предоставлялась на месте заброшенных виноградников, что еще больше укрепило статус Чанкая-Каваклыдере как главного района для начальства и дипломатического корпуса[354]. Наконец, строительство множества зданий для размещения административного аппарата республики вдоль этой оси привело к появлению новых достопримечательностей, затмивших старые. Правительственный квартал, образовательные учреждения и штаб-квартира банка стали точками, которые позволяли ориентироваться в быстро меняющемся городском пейзаже.

Реконструкция макроформы Анкары. Это изображение показывает, как выглядела столица в путеводителях и туристических картах. Между Улусом и Чанкая проходит ось, протянувшаяся с севера на юг, а сам город имеет линейную макроформу. Из коллекции автора

Это изображение основано на официальной карте Анкары, которая показывает более широкие окрестности и районы развития в республике. Белая прямоугольная рамка на этой карте соответствует области, охваченной иллюстрацией слева. Темное ядро старого города и точки, обозначающие виноградники на холмах вокруг города, показывают концентрическую застройку, которая к середине 1950-х годов с трудом угадывалась в очертаниях столицы. Перерисовано с карты 1959 года; обратите внимание на необычную ориентацию относительно севера

Эти события изменили формальные и функциональные взаимоотношения между бывшим центром города и его сельскохозяйственной периферией и перевернули социально-пространственную иерархию, которую поддерживали, а также связанные с ней модели землепользования и экономики. Новые поселения в Чанкая кардинально отличались от виноградников, которые они заменили. Во-первых, это были загородные дома, которые, несмотря на проблемы с доступом во время метелей, предназначались для круглогодичного проживания. Кроме того, особняки, построенные в современном стиле, выполняли символическую функцию демонстрации западного образа жизни, который руководство республики стремилось привить турецкому обществу. В отличие от изгнанных бывших владельцев виноградников, никто из новых жителей сельским хозяйством не занимался. Использовалась отличная и прибыльная схема по разделению крупных участков на меньшие для продажи под будущие здания, что привело к постепенному изменению размеров и структуры земельных участков и росту числа домов представителей высшего класса в пригороде. Жители Чанкая обладали связами, позволяющими ускорить появление коммунальных услуг, таких как водоснабжение, электричество и телефонные линии, что укрепило превосходство этого района с виноградниками над другими. Между тем в сгоревшем районе Хисарёню, который в течение нескольких лет находился в плачевном состоянии, ситуация отличалась. Хотя было построено несколько новых государственных и коммерческих структур, частично заполнивших пробелы в этой области, крепость и ее окрестности больше не получали внимания и инвестиций правительства. Имущество, оставленное немусульманами в центре Анкары, долгое время выставлялось на аукционе. В последующие десятилетия уцелевшие от пожара таунхаусы превратились в трущобы, как и большинство старых районов города. Там поселились новые представители неквалифицированной рабочей силы.

Многие анатолийские города, которые, как и Анкара, пострадали от ужасных пожаров во время локальных межэтнических столкновений, сопровождавших две войны, пережили неравномерный и хаотичный процесс восстановления, изменивший официальное, функциональное и символическое значение сгоревших районов. В попытке ускорить перепланировку в этих районах в 1925 году правительство внесло поправки в строительный кодекс, разрешив перекраивать границы городских районов, включающих более 150 сгоревших зданий[355]. Если учитывать, что жившие в областях ранее погибли или покинули страну без возможности вернуться, не говоря уже о том, чтобы получить собственность обратно, эта поправка предоставила местным и центральным органам власти исключительные возможности для перераспределения земель, как если бы город строился с нуля. Тем не менее постоянная политическая и экономическая нестабильность в Турции, недостаток опыта, человеческих и материальных ресурсов в сочетании с коррупцией, которая способствовала присваиванию территорий в корыстных целях, по-разному повлияли на темпы и масштабы изменений в каждом крупном населенном пункте. Процесс восстановления городов и их экономики сопровождался еще большими трудностями, поскольку покинувшее страну население составляло значительную часть квалифицированной и специализированной рабочей силы в большинстве мест. Наконец, вслед за внешними границами Турции изменились и внутренние. Процветающие и населенные города, такие как Газиантеп или Эдирне, ранее расположенные на пересечении оживленных торговых путей, ведущих из империи в другие страны и наоборот, превратились в пограничные пункты, в основном военного назначения, снижение экономической значимости которых остановило их развитие, набиравшее обороты до начала боевых действий.

Карта улиц Измира до пожара (сверху) и планируемая застройка (снизу). Любезно предоставлено Каной Бисель

Наглядный тому пример – Измир, лишившийся оживленного центра, большинства людей, которые его создавали и питали, и, следовательно, ключевого положения в географии Восточного Средиземноморья. Этот город, который часто насмешливо называли Gavur («неверный»), отличался от прочих населенных пунктов Анатолии тем, что там проживало многочисленное немусульманское население[356]. Благодаря выгодному расположению он привлек к себе толпы европейцев-искателей, которые поселились там и вместе с предприимчивыми местными жителями, в основном выходцами из османских общин, не исповедовавших ислам, превратили его в активный деловой центр, хорошо интегрированный в глобальные торговые сети. Кроме того, второй город империи выиграл от правительственных реформ и муниципальных инициатив, которые модернизировали институты и инфраструктуру, еще больше укрепив его статус как крупного порта. Все изменилось после Войны за независимость. Националисты вернули город, а вскоре вспыхнул чудовищный пожар (происхождение которого вызывает много споров), в результате которого сгорело почти три четверти жилых и рабочих кварталов немусульманского населения[357]. Помимо тысяч домов, оказалась разрушена значительная часть инфраструктуры, благодаря которой Измир оставался конкурентоспособным в своем регионе, включая торговые сооружения, складские помещения, финансовые учреждения, а также социальные и рекреационные объекты. Физическое разрушение сопровождалось глубокими демографическими изменениями: из-за смертей во время войны, депортации и обмена народами в 1924 году население сократилось вдвое и подавляющее большинство немусульман уехало или погибло, в результате чего 88 % жителей исповедовали ислам[358]. Без последователей других религий Измир утратил не только исторически многогранный образ, но и значительную часть столь необходимых знаний в области международных финансов и торговли, предпринимательства и опыта городского развития, которыми обладали бывшие горожане.

Процесс реконструкции полностью изменил форму, функции и символическое значение сгоревшей территории, а также ее назначение, восприятие и связь с Измиром в целом. Из-за финансовых ограничений и отсутствия политической воли в течение почти 15 лет в центре города зияла дыра[359]. Район напоминал по форме треугольник с набережной на западе, сохранившимися жилыми районами и железнодорожным путем с Тургутлу и Касаба на юге, а также линией с Айдын на востоке. Этот участок превратился в отдельный объект, запечатленный на популярных изображениях города. Из-за долгого пренебрежения со стороны властей зона пожара превратилась в угрозу для здоровья и безопасности людей, поэтому они с легкостью поверили в негативные комментарии о бывшем населении, распространяющимися как по официальным, так и по неофициальным каналам. В конце концов, когда новый мэр Измира Бехчет Уз решил восстановить эту область, он использовал положения обновленного строительного кодекса для изменения структуры всего участка. Центральным элементом этого масштабного проекта стал городской Культурпарк площадью 435 000 м², включавший в себя места для отдыха на открытом воздухе и территорию для проведения ежегодной Международной ярмарки в Измире, которая связала некогда большое и разнообразное население воедино. Мероприятие стремилось поднять коммерческий авторитет города, который еще больше снизился из-за Великой депрессии. Примечательно, что в качестве места проведения ежегодной международной торговой ярмарки, поддерживаемой правительством, Культурпарк олицетворял принятие Турцией государственной модели плановой экономики, физически заменившей местные форпосты имперского капитализма. Когда-то они располагались в зоне боевых действий и вызывали крайнее отвращение у республиканского руководства. Наконец, это вмешательство изменило символическую географию Измира. Культурпарк открылся в 1936 году, через четыре года после того, как западный край зоны пожаров превратился в площадь Республики с конной статуей Мустафы Кемаля в центре и воротами, названными в честь ключевых событий, приведших к отвоеванию города. Эта зона отдыха была частью продуманного плана поставить на первое место новые националистические достопримечательности.

А. Восстановление Измира после пожара. Культурпарк. Любезно предоставлено Salt Research и Измирской международной ярмаркой

Б. Вход в Культурпарк, вид с площади Республики и памятника Ататюрку. Любезно предоставлено городским архивом и музеем Ахмет Пириштина

Исторически сложилось так, что религиозные и институциональные здания, относящиеся к различным районам, составляли большинство памятников османского города. Их количество и известность варьировались в зависимости от региона, но церкви и синагоги были такими же привычными элементами османского городского пейзажа, как и мечети. Как достопримечательности, они служили точками соприкосновения для соответствующих общин и местными ориентирами для всех, независимо от вероисповедания. Они не только формировали образ города, но и структурировали представления о времени и пространстве в мечетях, церквях и синагогах. Они отображали циклы и течение времени в пространстве с помощью притоков и отходов горожан, которые объяснялись молитвами и суетой вокруг религиозных праздников. Вместе эти здания воплощали многонациональное устройство османского городского общества. Церкви и синагоги, по сути, были частью гораздо более широкой сети социально-пространственных связей, которые поддерживали общины как внутри города, так и за его пределами. Во многом, как и мусульмане, представители других религий также управляли религиозными фондами, которые, помимо удовлетворения прямых потребностей, оказывали множество услуг по поддержке детских домов, школ и больниц, содержали святыни и кладбища и финансировали их за счет доходов, получаемых от сдачи в аренду недвижимости, полей и ферм. Кроме того, церкви были частью иерархической системы институтов, разбросанных по всей империи, в которой определенные города были главными центрами управления и образования. Эти учреждения формировали и поддерживали региональные связи за пределами ближайшего населенного пункта.

Поскольку в разных городах важные для немусульман здания остались практически никому ненужными, правительственные чиновники и местное население включили их в повседневную жизнь таким образом, что изменилось их назначение и зачастую положение и значимость. Например, в Айвалыке, процветающем городе на берегу Эгейского моря, специализирующемся на производстве и экспорте оливкового масла, в 1924 году власти обменяли почти все население, говорящее по-гречески и исповедовавшее православие, на меньшее число мусульман с близлежащих островов[360]. Переселенцы переоборудовали несколько церквей в мечети, хотя в городе ранее была только одна. Они использовали некоторые православные сооружения в качестве складов или мастерских, а другие пришли в запустение и постепенно превратились в руины[361]. Похожая участь ждала и такие институциональные структуры, как больницы, монастыри и школы. Никто не обязывал людей расширять границы города. К тому же в Айвалыке осталось множество жилых помещений. Несмотря на трудности, связанные с переездом, переселенцы постепенно осваивались в существующем городском ландшафте, переделывая его под себя. В других местах, таких как районы Кападокия и Карамана в Центральной Анатолии, людей уехало больше, чем прибыло в результате обмена, поэтому некогда оживленные общинные анклавы прекратили существовать. В основном споры вызывала ситуация, когда приезжие присваивали имущество, на которое бывшие жильцы по-прежнему имели претензии. Так случилось в Токате, где иммигранты-мусульмане с Балкан превратили местные армянские кладбища в фруктовые сады и использовали надгробия и разоренные близлежащие церкви для строительства домов, что обострило отношения между двумя общинами[362].

Заброшенная греческая православная церковь святого Феодора в Деринкую, провинция Невшехир, в начале XIX века с приходом (на фото сверху) и сегодня. Любезно предоставлено Османом Айтекином

Несмотря на значительное сокращение численности, в первые десятилетия существования республики в стране все еще оставались небольшие группы армян, переживших депортацию, в центральных и восточных городах (например, в Кайсери, Элязыге, Антепе, Ване или Сивасе), а также небольшие конфессии сирийцев и несториан на юго-востоке (в Диярбакыре, Урфе, Мардине). Их жизнь была полна трудностей и многочисленных препятствий на пути воспроизводства и передачи культуры и поддержания объединений. Постоянные притеснения мешали посещать церковь, дефицит населения затруднял содержание прихода и предоставление соответствующих религиозных и благотворительных услуг, а доходы фонда, покрывавшие текущие траты, продолжали падать. Во многих общинах даже не осталось священника, и жители полагались на странствующее духовенство, которое порой отправлялось из Стамбула для совершения основных обрядов (крещения и венчания); также не хватало учеников для управления школами и ресурсов, чтобы удержать учителей. Этот порочный круг вынудил многих провинциальных немусульман эмигрировать или переехать в Стамбул, который, находясь под номинальным международным контролем, превращался в главный город, предоставлявший необходимые услуги в полном объеме.

Отъезд усугубил положение оставшихся, что, в свою очередь, ставило их перед выбором: уехать или остаться и столкнуться с дальнейшими трудностями и стать более уязвимыми для внешнего давления – в первую очередь направленного на изъятие активов. Так, например, главные армянские религиозные сооружения в Диярбакыре (церковь Святого Георгия), Кайсери (церковь Святого Григория Просветителя) и Сивасе (церковь Пресвятой Богородицы)[363], а также более мелкие приходские храмы были захвачены и превращены в государственные склады, военные базы или конюшни. Богослужения для прихожан церкви Святого Георгия, численность которых сократилась, проводились в детском саду, расположенном по соседству[364]. В 1952 году местные власти снесли церковь Пресвятой Богородицы в Сивасе, заявив, что стены потрескались. Это решение освободило место для прибыльной новой застройки в центре города, что вызвало у многих местных армян подозрения относительно того, действительно ли храм пришел в негодность[365]. В Антепе роскошный городской собор (также названный в честь Пресвятой Богородицы), построенный в 1892 году, превратился в тюрьму, а затем в военный склад, прежде чем в 1980-х окончательно стал мечетью Куртулус (мечетью Освобождения).

Преобразования, ставшие почти неизбежными, включали в себя демонтаж элементов, которые указывали на значение и происхождение этих достопримечательностей. Поэтому власти сняли кресты с дверей и куполов, очистили стены от церковной росписи, а колокола сняли со звонниц – и к зданию часто относились так, как будто это было простое утилитарное сооружение с четырьмя стенами и крышей. Благодаря самобытным формам церкви, монастыри и соборы оставались узнаваемыми, но выглядели неуместными, оторванными от прежних пространственных отношений, которые ставили их во главе своих сообществ. Такие действия по перепрофилированию предпринимались не просто по необходимости – поскольку в городах с большим количеством «заброшенных помещений» оставались и менее важные сооружения. Скорее всего, статус преднамеренно понижали, а здания использовали не в духовных, а мирских и порой кощунственных целях. Тем самым власти вытесняли эти достопримечательности как физически, так и символически, как бы вычеркивая немусульманские общины, которые построили и поддерживали церкви, из местной географии и истории. В то же время тысячи заброшенных строений, которые не нашли применения, канули в лету: пострадавшие от стихии, не дождавшиеся ремонта или разграбленные на части, они полностью исчезли, но никто не мог вспомнить, как именно и когда[366]. В конечном счете захват, перепрофилирование или снос немусульманских священных мест – церквей, кладбищ, школ, детских домов и прочего имущества фондов – был равносилен одновременному уничтожению множества этнорелигиозных культурных ландшафтов, которые сосуществовали в пределах одного региона.

Газиантеп, церковь Пресвятой Богородицы (на фото выше), в настоящее время используется как мечеть Куртулус. Прежде храм служил военным складом, а позже – тюрьмой