17 августа 1927 года Осман Ратип убил на улице 22-летнюю еврейку Эльзу Ньего[293]. Пожилой женатый мужчина преследовал жертву в течение нескольких месяцев, несмотря на многочисленные отказы, и, узнав, что она помолвлена, зарезал ее. Преступление произошло на почве страсти – за ним не стояло никаких религиозных мотивов. Но Осман происходил из знатной стамбульской семьи, а родственники Эльзы были скромными евреями. Их обычно сдержанная местная община беспокоилась, что убийца мог отделаться легким наказанием благодаря связям, и собралась на похоронах, где потребовала справедливого судебного разбирательства[294]. Первоначально газеты также сочувствовали Эльзе и ее родным, но поддержка со стороны еврейской общины вызвала неожиданную негативную реакцию в прессе, которая сразу же обвинила этих скорбящих в нарушении порядка[295] и дорожного движения, столкновениях с полицейскими и, самое главное, в том, что похороны превратились в антитурецкий митинг[295]. Власти подозревали собравшихся в том же и на мероприятии взяли под стражу девять видных членов стамбульской общины по различным сфабрикованным обвинениям. Кроме того, прошли обыски в местном отделении еврейской благотворительной организации Бней-Брит, которая помогла семье Ньего оплатить расходы на похороны, но в ходе осмотра не нашлось никаких компрометирующих улик[296]. Это событие вызвало новые антисемитские протесты в Измире, где участники требовали высылки из Турции евреев, которые не проходили военную службу, и закрытия соответствующих школ, газет и религиозных учреждений. Разъяренные толпы прошли к еврейской больнице Измира, а затем к раввинату, ломая вывески, написанные на иврите в обоих учреждениях. Возмущения спровоцировали журналисты, которые приправили репортажи о событиях клеветой и оскорблениями в адрес турецкого еврейства в целом. Толпы призвали турок-мусульман бойкотировать еврейские магазины и разорвать любые деловые отношения с представителями этой нации[297]. По городу прокатилась волна насилия, и в считанные дни происшествие на местном уровне и без политического подтекста переросло в конфликт с международными последствиями[298].

Похоронная процессия Эльзы Ньего движется по улице Банкалар (Банковская) в районе Пера, 27 августа 1927 года. Еврейская община Стамбула вышла на улицы в надежде, что их поддержка приведет к справедливому судебному разбирательству и соответствующему наказанию для убийцы. Но шествие переросло в беспорядки, и вмешалась полиция. Изображение из журнала De l’orient[299]

Хотя события, связанные с похоронами Ньего, имели тревожный антисемитский подтекст, этот случай привел к более широкому обсуждению глубоких изменений в статусе немусульман в Турции. Новообразованному национальному государству, в которое входил строго ограниченный круг лиц, не хватало гибкости османских социальных групп. Несмотря на присущее им структурное неравенство, они на протяжении всей истории позволяли сосуществовать различным этническим, религиозным и языковым общинам как параллельным и равноценным образованиям. Лозаннский мирный договор хотел сохранить их культурные и религиозные свободы и защитить от дискриминации в возникшем национальном государстве, поэтому предусматривал признание немусульманского населения Турции меньшинствами. Однако такая социальная и правовая группа была новой и незнакомой и еще не получила четкого определения. После того, как представители других религий стали считаться гражданами, принадлежащими к меньшинствам, отношения как между государством и населением, так и между людьми изменились. Несмотря на подписание Лозаннского мирного договора, республиканское правительство восприняло эти меры защиты как компромисс в ущерб национальному суверенитету и предприняло различные маневры, чтобы приостановить или подорвать их, а также неоднократно оказывало давление на религиозные общины, помимо исламских, чтобы они отказались от новых прав[300]. Немусульмане по-прежнему рассматривались как местные представители иностранных интересов, а их преданность государству вызывала подозрения. Тот факт, что они получали защиту, гарантирующую их гражданские права, еще больше укрепил подозрения как среди чиновников, так и среди широкой общественности. Переход власти и связанные с ним колебания по-разному повлияли на немусульманские группы населения, вызвав перераспределение сил и среди них.

Заметное проявление различий было неотъемлемой частью процесса миноритизации, который постепенно привел к тому, что сократилось число граждан, участвовавших в общественной, экономической и культурной жизни Турции[301]. Конвенция воплощалась из правовой мысли в жизнь через многочисленные встречи, противостояния и обсуждения, которые проходили на улицах, в школах, на рабочих местах, в мечетях и военных лагерях. Последующие примеры докажут, что навязываемая сверху по официальным или полуофициальным путям миноритизация принимала форму ограничений на передвижение граждан других религий по стране, включая незаконные задержания и интернирование, ограничения на свободу слова и на присутствие и деятельность в общественных местах. В других случаях действия соотечественников мало чем отличались от травли, когда относительно незначительные проступки отдельных лиц в совокупности подрывали чувство групповой принадлежности немусульман.

По сути, миноритизация представляла собой беспорядочный, неравномерный, нелинейный и требующий подробных переговоров процесс дифференциации, в ходе которого различные участники соперничали в стремлении добиться компромиссов друг от друга или вовремя воспользоваться образовавшимися лазейками. Более того, как показывает внезапный переход прессы в деле Ньего от сочувствия жертве к неоправданному осуждению евреев, границы между нацией и другими народами оставались размытыми. В целом, хотя политика правительства в значительной степени влияла на этот процесс, его проявление в разных населенных пунктах сильно менялось в зависимости от отношения отдельных государственных служащих и системы отношений между мусульманским населением и прочими религиозными группами.

Турецкие власти использовали скандал на похоронах Ньего как предлог для введения ограничения на поездки для евреев и специального разрешения, которое уже требовалось от христиан[302]. Такие пропуски, независимо от того, сколько усилий прилагал человек, было трудно получить. Разрешения предполагали сбор множества бумаг, занимали много времени и давались редко[303]. Даже короткие поездки между соседними населенными пунктами приходилось совершать под присмотром полиции или жандармов[304]. Частые проверки на автомобильных и железных дорогах сводили на нет попытки обойти ограничения[305]. Препятствия для свободного передвижения, с которыми приходилось сталкиваться каждый день, пугали представителей других религий и приводили к массовой эмиграции[306]. По иронии судьбы, в отличие от трудностей с получением разрешений на передвижение по территории Турции, паспорта выдавались по первому требованию. Ограничения на поездки сильно повлияли на жизнь меньшинств. Эти трудности надолго разлучали большие семьи и ослабляли социальные связи, которые зависели от частых и регулярных встреч. Люди, не исповедовавшие ислам, не могли передвигаться по стране без специальных документов, поэтому фактически рассматривались как иностранцы, и их эмиграция поощрялась[307]. Ограничения позволяли путешествовать в очень узких границах и служили внеправовыми инструментами задержания, нарушая основные гражданские права. Учитывая, что значительную долю немусульманской рабочей силы Турции составляли торговцы и посредники, чьи средства к существованию напрямую зависели от поездок, эти препятствия не только создавали неудобства, но и мешали участвовать в национальной экономике. Первоначально это положение играло на руку еврейским продавцам, которые быстро заполнили нишу, образовавшуюся из-за того, что численность греков и армян резко сократилась во время Первой мировой войны и после нее; также с начала 1920-х годов они не могли свободно передвигаться по стране[308]. В отличие от турецких коллег-мусульман, еврейские предприниматели легко развивали торговлю, так как обладали богатым опытом ведения дел и в случае экспорта могли говорить с иностранными коллегами на другом языке. Такие дельцы рассеялись по сельской местности Турции, а также по национальным и международным рынкам. Следовательно, в первые годы существования республики их бизнес значительно расширился[309]. Внезапные ограничения, введенные после случая с Ньего, остановили этот рост. Те, кто, как Лия и Эстер Адато из Кыркларели, в тот период путешествовали, оказались в затруднительном положении[310]. Супруги не могли вернуться домой и испытывали нехватку средств из-за того, что их дело в Кыркларели погибало без присутствия владельцев. Им пришлось искать убежища у родственников в Стамбуле. Поспешно введенные ограничения были продиктованы скорее идеологией, чем настоящей заботой о сохранении общественного порядка. Никто не ожидал негативных побочных эффектов для экономики Турции, что довольно скоро показало недальновидность принятых решений. Поставщики в сельской местности начали жаловаться, потому что не могли отправлять товары на рынок, что три месяца спустя заставило правительство отменить специальные разрешения на поездки для евреев[311].

Хотя случай с Ньего и последовавший за ним запрет на передвижения стали широко освещаемым кризисным положением, никто не говорил о бесчисленных нарушениях и несправедливостях, которые повлияли на жизнь представителей других религий. Официальные взгляды отразились на повседневной жизни, создав более широкий фон для новых асимметрий в социальных и экономических отношениях между мусульманскими и немусульманскими гражданами Турции. Политика, явно направленная на дискриминацию, такая как ограничения на поездки, в сочетании с нежеланием местных властей защищать верующих, не исповедовавших ислам, когда они подвергались нападениям, породила враждебную среду, в которой хулиганы получили право идти на поводу самых низменных инстинктов. Религиозные обряды, совершение которых неизбежно подтверждало принадлежность человека к еврейской или христианской общинам, привлекали много нежелательного внимания. Будучи маленьким мальчиком, выросшим в Токате, небольшом городке на севере центральной Турции, Агоп Арсланян с болью вспоминал, как он опасался хулиганов, выкрикивавших угрозы, когда они с матерью проходили по району. Незнакомцы дразнили его каждый раз, когда он посещал местные достопримечательности[312]. Подобные истории происходили и в других частях страны. Британский консул в Мерсине рассказал, что православных христиан на юге и юго-востоке Турции гоняли «с места на место»[313]. Посещение церкви было сродни преодолению полосы препятствий, и священники жаловались, что не могли звонить в колокола, созывая верующих на службу или отмечая важные события. Местные власти позволяли себе вольности, иногда прерывая богослужения и спрашивая, есть ли уважительная причина для беспокойства или нет. Когда они покидали территорию церкви, духовенство подвергалось словесным и физическим преследованиям, которые иногда ставили под угрозу их жизнь[314]. Армянский католический священник из Диярбакыра был убит, и ходили слухи, что православного священника из Мардина постигла та же участь[315]. В свою очередь многие христиане стремились не привлекать внимания и проводили церковные службы, крещения и венчания в частных домах[316]. Однако похороны сопровождались множеством трудностей, потому что до кладбища умершего требовалось проводить в процессии по общественным дорогам. Если прощание с Эльзой Ньего служило примером того, что могло произойти в центре Стамбула на глазах у полицейских и иностранных гостей, то в отдаленной сельской местности, где присутствие властей было относительно незначительным, неуправляемые жители нередко следовали за скорбящими, гремя жестянками, плюясь и выкрикивая оскорбления, а часто и бросая камни[317].

Затем немусульман заставил молчать закон 1926 года, согласно которому «оскорбление или ослабление Великого национального собрания, правительства, армии, флота или турецкого народа» или «законов Турецкой Республики» карались тюремным заключением[318]. Формулировка нормативно-правового акта была расплывчатой и допускала различные толкования, и несоразмерно большое число людей, которых судили по нему, не исповедовали ислам. Предлог «оскорбления турецкости» использовался для разгона собраний, оправдания задержаний, отказа в отправлении правосудия, даже оправдания насилия и в конечном счете для запугивания других верующих, чтобы они оставались вне общественной сферы. Как показали аресты видных стамбульских евреев на похоронах Ньего и последующие длительные судебные процессы над ними, почти все, что кто-либо сказал или сделал, могло по усмотрению прокурора рассматриваться как нарушение закона. Более того, те, кто нападал на немусульман или притеснял их, также начали использовать это положение в качестве прикрытия, утверждая, что жертвы оскорбляли турецкий народ, высказывались против него или занимались антиправительственной пропагандой, что приводило к насилию. К 1933 году необоснованные обвинения, опирающиеся на этот правовой акт, зашли настолько далеко, что, по словам обозревателя газеты Akşam[319] Валы Нуреттина, закон стал поводом для жалоб «любого жестокого бандита, который хотел, чтобы его личные враги, соперники, должники, кредиторы, учителя или студенты – словом, любой, кого он боялся или ненавидел, или с кем не свел счеты, сидел в тюрьме»[320].

Находиться в общественных местах немусульманам стало еще опаснее из-за кампании «Гражданин, говори по-турецки!», которую в январе 1928 года начали студенты юридического факультета Стамбульского университета[321]. Ранее подобные бессистемные усилия по пресечению использования других языков, кроме турецкого, на людях часто предпринимались чрезмерно усердными чиновниками, но кампания «Гражданин, говори по-турецки!» стала наиболее известной и согласованной из всех действий в этом направлении[322]. Хотя руководство никогда официально не одобряло происходящее, ее сторонники рассчитывали на негласную поддержку со стороны правительственных учреждений и личное участие видных членов республиканской администрации. Чтобы дело приобрело огласку, активисты разместили баннеры и плакаты, призывающие использовать турецкий язык в социальных и экономических сферах в качестве национальной обязанности, в публичных местах, таких как общественный транспорт, театры, кино, улицы и площади[323]. Кампания набрала обороты в Анкаре, а также в торговых городах на западе, таких как Стамбул, Измир, Бурса и Эдирне, где значительная доля граждан не исповедовала ислам и в основном говорила на других языках. Во многих населенных пунктах учащиеся высших учебных заведений при поддержке Национального союза турецких студентов добровольно проводили кампании. В Измире молодые люди из педагогического колледжа решили проверить, нет ли в местных магазинах вывесок и рекламы на иностранных языках[324]. Кроме того, журналисты часто одобрительно высказывались о кампании, что, учитывая строгий контроль над СМИ, не могло произойти без официального разрешения. В передовых статьях говорилось, что немусульмане считались «турками по паспорту», если они не изучали турецкий язык, и предлагались различные способы оказания на них давления[325]. Граждане, не исповедовавшие ислам, которые на людях разговаривали между собой на других языках или попадались кому-то на глаза с иностранными изданиями, подвергались публичному преследованию, и окружающие напоминали провинившимся о необходимости уважать язык своей страны[326]. Общественность продолжала посягать на частную жизнь, поэтому некоторые активисты даже требовали, чтобы телефонные операторы отключали линию, если слышали, что кто-то говорил по-сефардски или по-гречески[327].

В попытке разрядить возрастающую напряженность лидеры еврейской общины попытались пойти на примирение. Они встретились с премьер-министром в Анкаре и выступили с пресс-релизом, в котором заверили его в верности турецкому государству и обратились к властям и общественности с просьбой дать евреям немного времени, чтобы их народ приспособился к переменам в республике. Некоторые пробовали убедить братьев по вере выучить турецкий и как можно быстрее ассимилироваться в национальном обществе во избежание дальнейших неприятностей. В частности, Моиз Коэн, который сменил имя на Текин Альп и искренне присоединился к националистическому движению, опубликовал текст под названием «Политика отуречивания», в котором указал «Десять заповедей» для турецких евреев, советуя им взять имя по местной традиции, говорить и молиться на турецком языке и отправлять детей в турецкие школы[328].

Чрезмерная учтивость лидеров общин, не исповедующих ислам, вызывала опасения, поскольку страх перед угрозами и возможным насилием проник во все уголки общественной и частной жизни, поэтому многие предпочли замкнуться и не привлекать к себе внимания во избежание преследования[329]. Родители предупреждали сыновей и дочерей, чтобы они говорили по-турецки на улице, а дети останавливали бабушек и дедушек, которые по неосторожности переходили на родной язык на людях[330]. Беки Бехар, еврейка, выросшая в 1930-х годах в Анкаре, вспоминала, что многие немусульмане сменили имена, чтобы окружающие быстрее приняли их за своих:

«Мать начала учить сестру, которой в то время исполнилось три или четыре года, говорить по-турецки и сменила ее имя с Эстер на Эмель. А я <…> стала Бедией. Мы не могли не выучить язык страны, в которой жили и которую называли домом, хотя, возможно, следовало бы проявить снисходительность к пожилым людям, дать им больше времени на адаптацию. <…> Но на эти годы пришлась кампания “Гражданин, говори по-турецки!” Уничижительные стереотипы, появлявшиеся в карикатурах и газетных статьях, растущее влияние немецкого фашизма – они не просто беспокоили нас, а внушали ужас»[331].

Начало Второй мировой войны и приход к власти сторонников радикальных взглядов в правительстве республики ознаменовали кардинальные изменения в отношении руководства к немусульманам. Если раньше их всеми правдами и неправдами принуждали к тому, чтобы они не выделялись и ассимилировались, то новая политика заставила эту категорию граждан выставлять свои отличия на всеобщее обозрение, чтобы все видели навязываемую огромную и непреодолимую пропасть между турецкой нацией и другими народами. Кязым Карабекир, председатель Объединенного комитета начальников штабов, настаивал, что меньшинства, которых он считал «ходячими проблемами», проживающие в стратегически важных областях по обе стороны пролива, могли поставить под угрозу военные операции, поэтому их требовалось переселить вглубь страны, в Анатолию[332]. Вслед за тем, в апреле 1941 года, когда масштабы войны в Европе расширились, правительство забрало в армию всех мужчин, не исповедующих ислам, в возрасте от 20 до 40 лет[333]. Широко известное как «Призыв 20 классов» (Yirmi Kur’a Askerlik), это решение описывалось как «превентивная мера», направленная на пресечение в зародыше любой деятельности «пятой колонны», в которой подозревались немусульмане[334].

Массовый набор на военную службу в 1941 году был лишением свободы без суда и следствия, которое косвенно криминализировало религиозные различия. Руководство Республиканской народной партии (РНП) прославилось введением долгой воинской повинности для тех, кто выступал против режима, поэтому уже существовал установленный прецедент, когда общественность воспринимала такой указ как обвинительный приговор. Такое положение дел вполне соответствовало широко распространенным стереотипам о немусульманах как о чересчур привилегированных, неверных и непорядочных гражданах, которые руководствовались исключительно личной выгодой, а не интересами или нуждами нации и заслуживали такое наказание. Представители меньшинств, как правило, считались богатыми. И в самом деле, многие из призывников – особенно те, кого забрали из крупных торговых городов, – относились к образованным специалистам и предпринимателям, которые хорошо зарабатывали. Тот факт, что тысячи людей жили впроголодь и их скромные условия проживания были далеки от господствующих взглядов, никак не смягчил стереотип и не измененил бытующее мнение.

С самого начала сборы призывников представляли собой мрачное зрелище, которое показывало обществу, что они принадлежали к отдельной и более низкой категории граждан. Независимо от того, завершили ли они уже обязательную службу и с какими трудностями столкнутся солдаты и их родные после внезапного требования, мужчины, не исповедовавшие ислам, обязывались явиться в ближайшее военное подразделение в течение двух суток, а за уклонение полагалось строгое наказание[335]. В небольших городах о призыве объявляли глашатаи или громкоговоритель, расположенный так, чтобы все могли его услышать[336]. Как вспоминал Агоп Арсланян, чьего отца, двух дядей и старшего брата забрали через два дня после объявления, зимним морозным утром, большая и явно взволнованная толпа собралась перед зданием городской администрации Токата, чтобы проводить близких[337]. В крупных населенных пунктах, таких как Стамбул или Измир, полицейские или военные подходили к мужчинам, «подозреваемым в том, что они немусульмане», на улице или на работе, наведывались домой и задерживали их, если проверка документов выявляла, что они не исповедуют ислам. В Стамбуле несколько человек сидели за ограждением из проволочной сетки на Султанахмет, самой большой площади города[338]. Хотя власти приняли такое временное решение, потому что, как и призывники, оказались не готовы к вышедшему приказу, оно привело к появлению тюрьмы под открытым небом. Оганнес Гараварян, которому в то время было около пяти лет, вспомнил, что очень испугался, когда искал отца на площади Султанахмет вскоре после того, как его взяли под стражу полицейские, которые пришли в дом: «На третий день, когда мы пришли навестить отца, за оградой никого не осталось. Те, кто пришел искать отцов, мужей и сыновей, с замиранием сердца оглядывались по сторонам и спрашивали друг друга: “Куда их забрали? Что с ними будет?” Никто не понимал, что ожидало всех дальше. Я остался без отца. Я пережил худшие дни своего детства»[339].

Тревога, которую испытывали эти мужчины и их родные после депортаций во время Первой мировой войны, была понятна. Немногим более двух десятилетий назад члены комитета «Единения и прогресса» вторглись в Анатолию, разделили семьи, казнили отцов и сыновей, а остальных – женщин, детей и стариков – отправили в путь, который для многих стал маршем смерти, и тем самым уничтожили армянское население Малой Азии. Следовательно, многие люди опасались того, что могло произойти дальше, не знали, вернутся ли когда-нибудь эти мужчины и будут ли депортированы оставшиеся жители[340]. Пока армяне находили пугающие сходства между программой призыва на военную службу и трагическими событиями 1915 года, евреев крайне беспокоили открытые симпатии к нацистской Германии и ее антисемитской политике со стороны определенных влиятельных членов руководства партии. Некоторые утверждали, что задержания представителей меньшинств проводились по просьбе немецкого правительства, и слухи о готовящемся массовом истреблении распространялись подобно лесному пожару[341].

Мужчины быстро поняли, что, хотя власти публично описывали происходящее как военную службу, их призыв в армию на самом деле был лишением свободы. Сборы вообще никак не относились к боевым задачам. Солдаты не получили никакого оружия или подготовки. В отличие от регулярной армии, которая находилась в ведении Министерства национальной обороны, немусульманские полки находились под началом Министерства общественных работ. Призывники занимались различными строительными проектами, такими как прокладывание автомобильных и железных дорог, создание портов и благоустройство городов по всей стране – задачами, для выполнения которых им едва ли хватало подготовки[342]. Поскольку они жили и работали в суровых и зачастую антисанитарных условиях, то находились под постоянным наблюдением военной охраны, которая пользовалась своим званием, издеваясь над ними и мучая их из-за шаткости положения[343]. Принуждение к тяжелому труду и черной работе рассматривалось как расплата за то, что эти люди якобы распоряжались ресурсами и имели доступ к культурному и экономическому капиталу, которого не было у тюремщиков.

Солдаты, проходящие службу в рамках «Призыва 20 классов» (20 Kura Askerlik). Любезно предоставлено Саитом Четиноглу

Общественность называла призывников «солдаты-иноверцы»[344]. Они легко угадывались в толпе, поскольку их форма заметно отличалась от той, которую носили солдаты регулярной армии. Небрежно сшитые из синей или коричневой ткани, не связанные ни с каким родом войск, beş düğmeli (с пятью пуговицами), как их стали называть в народе, также не имели деталей стандартного обмундирования[345]. Хотя призывники выполняли тяжелую работу в суровых условиях, им не выдавали соответствующую обувь. Саркис Черкезян, армянин из Кайсери, вспоминал, что, когда им наконец выдали сапоги, пополз тревожный слух о том, будто их сняли с ног немецких солдат, погибших на Восточном фронте[346]. Таким образом, форма ассоциировалась у призывников со стереотипно осуждаемой оккупацией в Турции, а ботинки – с награбленным у покойных. Скрывалось ли в этих байках хоть зерно истины, не имело значения, поскольку широко распространенных убеждений как среди солдат, так и среди простого народа хватало, чтобы тех, кто носил эти вещи, считали неполноценными, другими.

В процессе создания государства возникло общепринятое мнение, согласно которому воинская обязанность признавалась жизненно важным инструментом для построения горизонтального товарищества. Однако массовый призыв мужчин-немусульман приводил к сегрегации, причем очень публичной[347]. Как правило, служба в армии призвана привить призывникам, набранным из всевозможных слоев общества и проживающим в разных регионах, чувство общей цели посредством стандартизированных и повторяющихся действий, таких как тяжелая работа, физические упражнения и ежедневный уход за собой, к которым относится правильное питание, условия проживания и соблюдение гигиены[348]. На время службы форма устраняла различия между солдатами – богатые и привилегированные находились на одном уровне с бедными и обездоленными. Но массовый призыв в армию в 1941 году стал воплощением абсолютной убежденности в том, что немусульмане никогда не смогут сформировать горизонтальные связи, объединяющие нацию. Каждая составляющая этого процесса – громкие задержания, содержание людей за забором на крупнейшей площади Стамбула, набор людей группами из маленьких городков и легко узнаваемая одежда – указывала всем на непримиримые разногласия между турецкой нацией и гражданами-немусульманами, которые имели те же конституционные права на бумаге, но на деле их лишались.

Процесс миноритизации, описанный выше, безвозвратно изменил представление оставшихся представителей других религий об общественной сфере и о своем положении в ней. Официальная политика, а также постоянная травля, которая часто оставалась безнаказанной в условиях благоприятной для мусульман правовой среды, ограничивали их способность свободно перемещаться в общественных местах и, что более важно, подрывали веру в право на основные гарантии безопасности, предоставляемые государством. Случаи (такие, как обязательная воинская повинность), которые превратили предполагаемую непохожесть меньшинств на других в скандальное зрелище и по иронии судьбы происходили одновременно с требованиями подавить личность (как евреев, греков, армян, ассирийцев и т. д.), изменили поведение турецких немусульман на публике и их восприятие местной и региональной территорий, на которых они проживали.