Неповторимый вид османскому Стамбулу придали имперские куллие – большие многофункциональные комплексы, окруженные внушительных размеров мечетью, с каскадными куполами, большими и маленькими, почти повторяющими рельеф местности под ними, и определенный «ритм», который иногда прерывался стройными минаретами, очерчивающими линию горизонта города. Построенное для служения обществу и, таким образом, узаконивания мудрого правления султана, типичное куллие включало в себя, в зависимости от пожеланий его покровителя, определенную группу образовательных учреждений, таких как библиотеки, медресе[205], начальные школы, обсерватории, а также ряд благотворительных построек, включая бесплатные столовые, бани, места для ночлега путешественников и больницы[206]. Несколько османских городов, бывшие столицы – Бурса и Эдирне, а также провинциальные города, такие как Маниса и Амасья, где проживали наследные принцы Османской империи, готовившиеся стать государственными деятелями, могли похвастаться комплексами куллие, расположенными на самых видных местах, которые часто структурировали центральную часть города, придавая ей узнаваемый облик. Османы усовершенствовали стратегию градостроительства, унаследованную от сельджуков, которые использовали имареты, похожие, хотя и более скромные, многофункциональные комплексы, включающие в себя сочетание религиозных и общественных помещений, чтобы оживить города, попавшие под их власть. По сей день сельджукские имаретские комплексы остаются историческими памятниками в таких городах, как Конья, Кайсери, Сивас и Эрзурум.

В основе предоставления этих благотворительных услуг лежала система вакфов (благотворительных фондов)[207]. Хотя самые известные и крупные вакфы создали султаны, не только правители основывали такие учреждения и наделяли тем скромным материальным богатством, которым владели. В Стамбуле и других провинциях члены императорской семьи и высокопоставленные чиновники также активно участвовали в создании фондов. Султан мог выделять им землю для поддержки определенной деятельности. Так, например, одни из самых ранних вакфов Анатолии пожаловали сельджукские правители на начальных этапах турецкого заселения суфиями и суфийским братством, к которому они принадлежали, чтобы местное, в основном христианское, население продолжило мирно обращаться в ислам. Поскольку подобное проявление благотворительности считалось религиозной добродетелью, щедрые старейшины в городах и даже отдаленных деревнях также основывали вакфы, хотя и меньших масштабов, но часто оказывающие аналогичные услуги на благо окружающих общин. Все зависело от воли – и прихоти – благотворителя и ресурсов, которыми он располагал, поэтому существовали большие различия как в типе благотворительности, так и в широте ее охвата. Имущество вакфа, обычно известное как мавкуф, состояло из хайрата – благотворительных служб и объектов, где они осуществлялись, и акарата – недвижимости и других активов для финансирования этих служб. Хайрат обычно включал в себя предоставление социальных услуг, таких как строительство и содержание мечетей, школ, больниц, библиотек, акведуков, кладбищ, общественных бань, уборных и т. д. В свою очередь, акарат обычно состоял из коммерческих структур, таких как ханы, базары, арасты и бедестены. На окраинах городов, в сельской местности и в деревнях доходы, получаемые от ферм, домашнего скота, садов и лесов, также могли направляться в качестве акарата на поддержку вакфов. Иногда налоговые поступления от целой деревни рассматривались как пожертвование[208]. Система вакфов также могла объединять удаленные географические регионы: службы хайратов и акаратов, которые ее поддерживали, могли находиться в нескольких километрах друг от друга, или акарат, поддерживающий один хайрат, мог быть распределен по обширной территории[209].

В османских городах вакфы, как правило, включали в себя множество основных городских институтов, которые сегодня обеспечивает современная муниципальная администрация. Будучи многофункциональными комплексами, предоставляющими широкий спектр социальных и религиозных услуг, они также способствовали развитию Анатолии и Румелии[210]. Следовательно, они плотно вошли в повседневную жизнь: предлагали работу, давали кров бедным и пищу нуждающимся, ухаживали за больными и обучали молодежь. Поскольку большинство местных купцов и ремесленников арендовали рабочие места в акарате, вакфы занимали центральное место в коммерческой жизни населенного пункта. Каждый фонд существовал благодаря вере и воле отдельных людей и имел конкретный набор целей, которые достигал за счет собственных источников дохода; у него был собственный попечительский совет и особый устав. При османском правлении городской ландшафт, определяемый юрисдикциями вакфов, представлял собой мозаику из различных объектов и институтов. Такие образования распределялись неравномерно, иногда они располагались внахлест, а в других случаях существовали подобно отдельным островкам. Ко времени образования Турецкой Республики в стране насчитывалось около 30 000 вакфов всевозможных размеров с разной степенью автономии, принадлежащих ко многим конфессиям, как традиционным, так и инакомыслящим[211].

Эта сложная мозаика из причудливо сплетенных социальных, коммерческих и религиозных мероприятий сильно мешала республиканскому видению новой Турции, современной жизни и реформам, которые хотели провести националисты. Во-первых, вакфы всегда были священными и неприкосновенными, охранялись исламским правом и оставались в значительной степени недоступными для наблюдательного взгляда современного государства, который стремился все стандартизировать. Такие учреждения отличались автономностью, которая изначально требовалась для защиты от меняющегося направления политики и позволяла спокойно выполнять возложенные на них функции, а также, как правило, избавляла их от пристального внимания. Доходы, полученные от вакфов, нередко использовались в личных целях. В обход строгих османских ограничений на передачу собственности между поколениями иногда создавались целые семейные структуры, и такие злоупотребления подвергались критике еще в XVII веке[212]. Более того, поскольку это имущество в основном не облагалось налогами, провинциальная знать стала часто использовать его в качестве прикрытия, что дорого обходилось имперской казне[213]. В начале XIX века в ходе попыток по модернизации османские бюрократы-реформисты попытались подчинить фонды центральной власти министерства и среди прочего регулировать использование обширных активов[214]. Однако, несмотря на некоторые успехи, им удалось охватить и централизовать столь крупные и разнообразные институты с ограниченным государственным участием в лучшем случае лишь отчасти.

Во-вторых, националисты с глубоким подозрением относились к финансовой и материально-технической поддержке вакфами широкого спектра религиозных и социальных институтов, которые, в свою очередь, объединяли их последователей и таким образом заявляли о преданности общине. Эти образования представляли собой громоздкую совокупность сетей города с собственными внутренними структурами власти, которые находились вне поля зрения государства и при необходимости могли мобилизоваться. Получилось так, что именно к этим каналам обратились националисты, когда пытались заручиться поддержкой в военных действиях по всей Анатолии. Тем не менее новому руководству не давала покоя мысль о том, что эти организации могли выступить против него. В конечном счете традиционные улемы уже имели опыт противодействия модернизационным реформам, которые они рассматривали как угрозу своему авторитету, а отношения местного ислама с центральным руководством почти всегда оставались нестабильными[215]. Новые лидеры Турции не только ревностно оберегали собственную – довольно слабую – власть и с подозрением смотрели на другие проявления лояльности, которые могли бы соперничать с национализмом, насаждаемым исключительно населению, но и стремились держать под контролем то, что считали определяющей ролью ислама в обществе. Поэтому в попытке преодолеть препятствие республиканское правление попыталось ограничить полномочия религиозных лидеров, лишив их таким образом ресурсов и поддержки. Вмешательство шло по двум направлениям: с одной стороны, власти хотели подчинить себе институт вакфов, а с другой – закрыть анклавы иноверцев.

В отличие от османских предшественников, которые просто пытались реформировать систему вакфов, республиканские лидеры ставили главной целью уничтожение правовой базы (шариата), которая лежала в ее основе, что делало структуру очень уязвимой. Первым и стратегически наиболее значимым шагом националистов в этом направлении стало обезглавливание традиционной исламской иерархии путем упразднения халифата в 1924 году и отмены юрисдикции шариата. В 1926-м новый Гражданский кодекс Турции (Medeni Kanun) пересмотрел понятие вакфа, придав ему светский характер, отменив бессрочную неприкосновенность и сведя создание новых образований почти к нулю[216]. В 1928 году недавно принятый закон о пожертвованиях еще больше централизовал административные и финансовые функции такого рода учреждений по всей стране под эгидой недавно созданного Главного управления фондов. Таким образом, их администрация потеряла место в кабинете министров, которое занимала после реформ 1839-го, и связанные с этим рычаги давления. Она превратилась в орган, непосредственно подчиняющийся канцелярии премьер-министра[217]. Закон о пожертвованиях также предписывал передачу всего имущества вакфа и его ликвидных активов в казну, если первоначальная миссия больше не действовала или если в живых не оставалось регентов-наследников. Правительственные бюрократы сами решали, срок действия каких учреждений истек, а какие объекты недвижимости могут быть переданы в казну.

Эти правовые механизмы заложили основу для массовой передачи собственности и доходов вакфов, которые требовались для реализации приоритетных проектов республиканского правительства, испытывающего нехватку денежных средств. Масштабы этих изменений становятся очевидны, если учесть, что вместе хайрат и акарат занимали значительную часть религиозных, благотворительных и коммерческих зданий в городах по всей стране. Например, в Стамбуле накануне провозглашения республики четверть всех общественных пространств (зданий и другой собственности, такой как кладбища) относились к вакфам. Кроме того, в конце XIX века к ним принадлежали до трети всех пахотных земель в Малой Азии и на Балканах, входивших в состав империи[218].

Можно утверждать, что одним из наиболее заметных направлений использования ресурсов фондов стало строительство новой столицы. Специальное законодательство, согласно которому Управление планирования Анкары стало учреждением, подотчетным непосредственно премьер-министру, также наделило орган правом на безвозмездной основе конфисковать любую собственность вакфа (со зданиями или без), которую считало необходимой для своих проектов[219]. В новой столице первыми на уступки пошел вакф Кызыл-бея, которому в период с 1926 по 1935 год постепенно пришлось отказаться от всей собственности в пользу строительства первых правительственных зданий и институциональных структур. В их число входили комплекс Великого национального собрания, субсидируемые арендные квартиры для его членов, управление полуофициального Анатолийского информационного агентства, штаб-квартиры Центрального и Сельскохозяйственного банков, первый театр города, Анкарский палас, первый в городе гостиный дом в европейском стиле с бальным залом и многое другое.

Сама усыпальница Кызыл-бея оказалась снесена при создании дороги перед зданием Великого национального собрания и первым мемориалом Анкары, а всего в нескольких метрах появился Мемориал национальной независимости. Точно так же первую современную больницу Анкары, родильный дом, две первые средние школы города нового образца, центр Ассоциации Турецких Очагов и этнографический музей построили на одном из самых священных участков города – холме Намазгах, на котором располагалось бывшее кладбище, находившееся в ведении вакфов, и площадка для молитв под открытым небом. В соответствии с положениями закона о пожертвованиях 1928 года, Главному управлению фондов также следовало покрывать расходы на строительство за счет доходов, получаемых от вакфов по всей стране[220]. В результате более 8,5 миллионов турецких лир ушло на финансирование строительных проектов в Анкаре, и еще 1 967 886 лир потребовалось для обеспечения деятельности культурных учреждений новой республики[221]. Хотя первоначально бо́льшая часть финансовой поддержки, полученной от Главного управления фондов, классифицировалась как долги, регулярно и предсказуемо принимались законы, направленные на «списание взаимной задолженности, которая существовала между государственными учреждениями и вакфами»[222]. Хотя создание Анкары якобы представляло собой полный уход от Стамбула, наиболее узнаваемые достопримечательности новой столицы, как и ее османской предшественницы, возникли на земле вакфов и на их деньги, что довольно иронично.

В последующие годы правовые механизмы, кульминацией работы которых стало принятие закона о муниципалитетах, расширили границы процесса разрушения культурного ландшафта, сформированного объектами вакфа и их окрестностями, который шел по всей стране медленными, но устойчивыми темпами[223]. Хотя уже со второй половины XIX века под османским руководством начали формироваться современные местные органы власти, которые оказывали социальные услуги наряду с различными вакфами и частными предприятиями в различных формах, новый нормативно-правовой акт стандартизировал права и обязанности муниципалитетов и предоставил им исключительный контроль за предоставлением городского водоснабжения, погребения и пользования кладбищами[224]. Кроме того, закон передал муниципалитетам управление существующей общественной инфраструктурой, такой как принадлежащие вакфу система водоснабжения и кладбища. И наконец, право конфисковывать собственность фондов, которое впервые появилось в Анкаре, распространилось и на другие города. Обладая такими широкими полномочиями, муниципалитеты сыграли важную роль в подрыве институциональной структуры и целостности вакфов как общественных мест. Местные жители часто требовали построить дороги. Хотя чаще всего они просили проложить скромный отрезок пути, в результате часто нарушались жизненно важные пространственные отношения между тесно сгруппированными зданиями[225]. Кладбища вакфов, многие из которых располагались в разных городах, часто в пределах территории комплекса, также оказались под угрозой захвата. Закон предписывал муниципалитетам по соображениям здравоохранения переносить области для захоронения людей за пределы населенных пунктов. Таким образом, кладбища вакфов, считавшиеся старыми и заброшенными – определения, которые сами по себе могли быть интерпретированы по-разному, – следовало перестать использовать, разделить на части и продать местным властям или применить для других целей в соответствии с планами городского развития[226]. Аналогичные полномочия по совершению сделок с недвижимостью также применялись к другой незастроенной собственности вакфов, и препятствий этому было еще меньше[227].

Государство иногда принимало непосредственное участие в перераспределении имущества фондов. На городском уровне оно передавало здания, приносящие доход, или землю правительственным учреждениям или благотворительным организациям, которые руководство одобряло и могло контролировать. Например, в 1926 году в Стамбуле власти приказали фонду, организованному Безмиалем-султан, который управлял больницей Гуреба и большим кладбищем неподалеку, передать участки в пользование турецкому Красному Полумесяцу и недавно созданной Турецкой авиационной ассоциации – благотворительным организациям, тесно связанным с правительством и считающимся независимыми только на бумаге[228]. Кроме того, в 1934 году к тому же вакфу обратились с просьбой профинансировать строительство учебных зданий для медицинского факультета, которые должны были находиться рядом с больницей, но Главному управлению фондов пришлось отказаться, потому что в разгар мирового финансового кризиса у него не хватало средств[229]. На региональном уровне правительство также взяло под контроль фермы вакфов, оливковые сады, леса и водные источники – то есть активы, приносящие доход. Некоторые из них продавались по разумным ценам местному населению или прибывающим иммигрантам-мусульманам, которые селились в различных областях Турции[230]. Оливковые сады и леса отделили от вакфов под видом научного управления и постепенно передали в ведение правительственных учреждений, подотчетных канцелярии премьер-министра[231].

Список рейдерских захватов активов фондов был разнообразным и часто носил многоплановый характер, но все случаи объединяло то, что они разорвали критическую взаимозависимость, существовавшую между хайратами и акаратами, которая исторически обеспечивала этим структурам автономию. При новом режиме отказ от некоторых услуг, которые предоставлял хайрат, сделал акарат «излишним», а избавление от последнего, в свою очередь, подорвало первое, так как оно нуждалось в его средствах. Оба события приводили к истечению срока действия вакфа, что сделало еще бо́льшую часть его активов доступной для присвоения различными сторонами, спровоцировав процесс, в результате которого группа ранее связанных структур распалась на части и потеряла целостность. Например, после упразднения халифата и принятия закона об унификации образования, который отобрал контроль над этой областью у правительства и передал новообразованному Министерству образования, школы, принадлежавшие фондам, закрылись. Те же здания разрешалось использовать снова, если они находились достаточно далеко от общин и мест проведения ритуалов, но, поскольку многие из них под этот критерий не подходили, со временем большое число этих сооружений забросили, и они пришли в негодность. Заброшенные здания вакфов иногда превращали в музеи, особенно это касалось медресе, которые не сохраняли национальное наследие, как публично заявлялось, а использовались для хранения ритуальных атрибутов и предметов вне досягаемости тех народов, чья культура по-прежнему существовала. В разных городах военные переоборудовали другие здания в склады, а чиновники – в архивы[232]. Иногда бывшее имущество вакфов использовали в качестве жилья сквоттеры, а мелкие преступники совершали с ним сомнительные сделки. Якобы для упрощения управления объектами путем их объединения в единый более крупный акарат, который обеспечивал более надежную работу и увеличивал доходы, многие из них были выставлены на продажу. Однако в суровые годы ранней республики у населения не хватало накопленного капитала, мало кто интересовался недвижимостью, которую можно было купить или взять в аренду у Главного управления фондов, и многие из этих строений превратились в развалины. В Бурсе во время согласования бюджета 1941 года Абдулхак Фират, представитель Великого национального собрания, отметил, осуждая плачевное состояние медресе:

«Похоже, что мы отделили здания, которые выглядели одинаково и образовывали единое целое с другими, и передали их бригаде по сносу. Я несколько раз посещал медресе Бурсы, мечети все еще стояли на месте, но сами училища находились в плачевном состоянии. В отличие от храмов, они превратились в горы хлама. <…> Нам нужно найти выход из этого позорного положения и спасти хотя бы архитектурные памятники. Возьмем, к примеру, медресе мечети Йылдырым, где разместились иммигранты. Эти люди сняли с крыши черепицу и вынули окна, и у нас не получится их заменить. Здание завалено грязью и мусором. У меня разрывается сердце, когда я смотрю на него издалека, не говоря уже о том, чтобы подойти к нему близко»[233].

Некоторые члены парламента, такие как Абдулхак Фират, и должностные лица Главного управления фондов пытались замедлить быстрое разрушение комплексов, что в конечном счете обернулось тяжелой борьбой. Они настаивали, что уничтожение элементов куллие и передача отдельных зданий различным учреждениям с другими приоритетами нарушали целостность и очень затрудняли сохранение строений в качестве памятников архитектуры. Поспешная переделка зданий и смена их назначения, по мнению этих деятелей, вредили тонкой искусной архитектуре, которой славились многие из этих зданий. Иногда должностные лица вакфов тормозили процесс, откладывая передачу активов[234], жаловались в кабинет министров на незаконные способы передачи зданий в собственность государства[235] и отказывались передавать доходы[236]. Однако большинство возражений оставались без внимания. Безусловно, многие из этих поглощений были умышленными атаками на систему фондов, некоторые даже тщательно планировались, чтобы ни у кого не осталось времени или возможности остановить конфискацию или снос[237]. Должностные лица вакфов подавали иски, но они лежали в судах в ожидании разрешения, в то время как другие игроки ловко пользовались сохраняющейся неопределенностью. В одном примечательном случае, который в равной степени связан с незаконными посягательствами на имущество лиц, находящихся на противоположных концах социальной пирамиды, Отдел планирования, казначейство и Главное управление вакфов оказались втянутыми в затяжной спор о праве собственности на кладбище, на территории которого представители дешевой рабочей силы Анкары в лице мигрантов построили себе неблагоустроенные лачуги (геджеконду), а новая городская элита проводила тренировки по верховой езде.

Здание медресе Йылдырым в Бурсе, построенное в 1930-х годах, плачевное состояние которого обсуждалось в ходе парламентских дискуссий. Любезно предоставлено отделом образовательных инструментов и публикаций Министерства образования Турции

Наслоение институтов нового государства на существующую собственность церкви или имущество вакфов и принудительное финансирование этих проектов благотворительными фондами требует рассмотрения на нескольких уровнях. Во-первых, ликвидация вакфов послужила стратегией, которая привела к истощению определенной системы социальной поддержки, чтобы на ее месте появилась другая в рамках новой государственной структуры. Также подобное уничтожение приравнивалось к полной перестройке фундаментальных общественных связей. Во-вторых, такой шаг подразумевал изменение структуры городского пространства с точки зрения внешнего облика его объектов и услуг. С помощью беспрецедентных радикальных мер, которые регулировали и ограничивали социально-пространственные элементы жизни, республиканские лидеры пытались изменить понятие города и горожанина.