Морозным утром в конце декабря 1919 года, после более чем семимесячного турне по Анатолии и участия в организационных заседаниях, националисты наконец прибыли в Анкару, где их встретили ликующие толпы, собравшиеся недалеко от города на холмах Дикмен, чтобы приветствовать гостей. Тысячи вооруженных солдат-сейменов, некоторые пешие, другие конные, и дервиши, представляющие суфийские братства, все в полном облачении, сопровождали группу до конца их путешествия по столице, и по дороге к ним присоединялось все больше людей[184]. Одни там жили, другие приехали из близлежащих городов в знак поддержки. Народ приветствовал националистов и их растущее окружение, когда они спускались с холма; глашатаи ходили по главным улицам, возвещая о прибытии, и в воздухе эхом разносилось звучное пение стихов из Корана[185]. Националисты, а также приглашенные ими видные деятели Анкары и религиозные лидеры прошли по улицам, украшенным плакатами с аятами из Корана и знаменами местных гильдий. Они остановились у самой почитаемой мечети столицы, усыпальницы Хаджи Байрам Вели, и отметили это событие посещением воодушевляющей религиозной церемонии во внутреннем дворе комплекса[186].
Местные сеймены празднуют прибытие националистов. Любезно предоставлено муниципальным архивом Анкары
Спустя несколько месяцев, когда подготовка к первому Великому национальному собранию завершилась, власти отметили инаугурацию аналогичным образом – квазирелигиозной церемонией, специально приуроченной к пятничной молитве 23 апреля 1920 года. День начался с общественного богослужения в мечети Хаджи Байрам. Затем толпа, состоящая из националистов, местных знаменитостей, религиозных лидеров и недавно прибывших представителей со всей страны, в сопровождении вооруженного конвоя направилась к временному зданию собрания. Изобретательно сочетая религиозное и военное, представитель Синопа Ходжа Абдулла Эфенди под охраной взвода солдат по обе стороны поднял над головой Санджак-Шериф (святое знамя) и коробку с прядями из бороды пророка Мухаммеда, самыми ценными реликвиями ислама, хранящимися в Хаджи Байраме. Когда процессия прошла через ворота, ее приветствовала еще бо́льшая толпа. Муэдзины и хафаза[187] приветствовали их стихами из Корана. Голоса духовенства сливались с восторженным гулом толпы, когда она молилась[188]. Для освящения открытия Великого национального собрания верующие принесли в жертву три овцы, и кровь была намазана на лбы националистских лидеров во время известного ритуала благословения[189]. Во внутреннем убранстве здания так же сочетались националистическая и религиозная символика. Первое помещение у входа служило небольшой молитвенной комнатой, и внутри нее, в дополнение к неизменному девизу «суверенитет безоговорочно принадлежит народу», размещенные в рамках стихи из Корана напоминали представителям мечети об их религиозном долге. Как только представители духовенства прибыли в главный зал, Коран, флаг и коробка с прядями, привезенные из Хаджи Байрама, оказались на трибуне, и заседание началось с молитвы. Последовательность событий не оставила сомнений в том, что в этот знаменательный день присоединение к националистическому движению было сродни посещению мечети для пятничной молитвы.
Правительство предприняло шаг, который почти предвещал синхронность общенациональных коллективных церемоний в последующие годы, а также организовало празднование первого заседания собрания по всей республике. С помощью религиозных сетей руководство страны связалось с отдаленными общинами и таким образом смогло собрать группу верующих, которые присоединились к пятничной молитве, пусть и на расстоянии. В этот знаменательный день в неоккупированных уголках государства имамы нескольких мечетей в джума-намазах выразили солидарность с зарождающимся националистическим правительством в Анкаре[190]. В ходе войны важные события сопровождались ритуалами, пропитанными религиозными отсылками, в которых вера сочеталась с националистическим пылом.
Мустафа Кемаль (Ататюрк), его окружение, известные люди и религиозные лидеры Анкары молятся вместе в день открытия здания Великого национального собрания. Предоставлено Университетом Атылым. Цифровой городской архив Анкары
Эти продуманные и зрелищные выступления с заметными религиозными отсылками сильно помогли националистам привлечь на свою сторону широкие слои населения, а также стали явным благословением пользующихся доверием местных религиозных лидеров на утверждение их предводителями освободительного движения. Будучи группой заговорщиков, своими действиями они фактически нарушили условия перемирия 1918 года, поставив османское правительство в трудное положение по отношению к союзникам. В ответ власти объявили Ататюрка и 22 его ближайших соратника предателями и, что примечательно, получили от шейх-уль-ислама, высшего духовного лица страны, фетву, разрешающую их поимку живыми или мертвыми[191]. Анатолийские религиозные лидеры стремились противопоставить стамбульскому решению другой закон, опровергая предположение о том, что националисты оспаривали власть султана-халифа. Духовенство утверждало, что они, напротив, боролись за восстановление его власти и освобождение исламских земель, которые находились под оккупацией неверных. Более того, религиозные лидеры, как ортодоксальные улемы, так и главы суфийских братств, имели доступ к обширным группам населения, которые требовались для организации массового сопротивления, задуманного националистами.
Использование ислама для легитимации и укрепления политической власти было так же старо, как турецкое присутствие в Анатолии. Уже с XI века суфии играли важную роль в консолидации вновь приобретенных территорий под властью сельджуков и способствовали исламизации населения[192]. Взамен этот народ получал вакуфы (пожертвования) в виде налоговых отчислений и земельных грантов на содержание орденов[193]. В этом процессе также помогли палаты ахи – профессиональные братства, основанные на религиозных принципах и ограниченные ими, подобно средневековым европейским гильдиям[194]. Во времена сельджукского, а затем и османского владычества множество местных суфийских орденов и палат ахи помогали устанавливать и поддерживать общественный порядок в мирное время, а в периоды беспорядков или войны к ним обращались за политической и даже военной поддержкой[195]. Вместо единой, хотя и канонизированной версии ислама члены этих организаций практиковали слияние этой религии с местными верованиями и центральноазиатскими традициями с многочисленными региональными вариациями. Этот распространенный на местном уровне ислам не всегда соответствовал традиционному, поддерживаемому правящей элитой, и временами различия становились причиной ожесточенных столкновений. Тем не менее официальное признание вклада этих общин в то, что Анатолия была завоевана и там воцарился мир, создало ранний прецедент для императорского покровительства суфийским дервишам, ахи и братствам, которые они представляли[196]. Благодаря этому полуофициальному соглашению разнообразные анклавы традиционного ислама продолжали сохранять мощное присутствие среди мирян и контролировали значительные участки земли как в городах, так и в отдаленных сельских областях. Это влияние на коллективную лояльность людей стало главным преимуществом, которое хотели получить лидеры националистов.
Временная арка рядом с ограждением первого здания Великого национального собрания. Сооружение довольно сильно напоминает мечеть. Подобные арки широко использовались в последние десятилетия существования Османской империи, во время Войны за независимость и в первые годы существования Турецкой Республики для проведения торжеств и памятных мероприятий. Похоже, что к концу 1920-х годов, примерно в тот же период, когда религия стала вытесняться из общественной жизни, они были постепенно выведены из употребления и заменены воротами с абстрактной геометрией, выглядящими более современно. Любезно предоставлено муниципальным архивом Анкары
В результате по пути в Анкару, в дополнение к громким конгрессам в Амасье, Эрзуруме и Сивасе, где националисты работали с делегатами со всей страны над созданием примерного плана действий, националисты совершили поездки в отдаленные районы, лично встретились с видными суфийскими лидерами и заручились их поддержкой. Так, например, на ферме близ Кайсери они беседовали с Сали Ниязи Деде Баба, лидером бекташи, и с шейхом Челеби Джемалеттин Эфенди, уважаемым лидером алевитов, который обеспечил участие их общины, в то время составлявшей примерно четверть населения[197]. Их визит в Анкару с Байрамизаде Мехметом Тайибом Эфенди, потомком в 15-м поколении Хаджи Байрама Вели, основателя Байрамии и мистического покровителя фермеров и мелких торговцев, также помог в создании союза[198]. В отличие от Стамбула, в таком провинциальном городе, как Анкара, отношения между традиционным исламом и суфизмом были непрочными, и лидеры обоих течений сотрудничали для оказания поддержки националистам, обеспечивая им столь необходимую помощь. Благодаря суфийским лидерам Анкары и ахи, а также купцам и ремесленникам, муфтий Берекчизаде Рифат Эфенди собрал значительные пожертвования для финансирования войны, особенно на начальных этапах планирования[199]. Религиозные лица даже оказали гостеприимство лидерам националистов, разместив некоторых из них у себя дома. Позже, когда недостроенное здание комитета «Единения и прогресса» было выбрано в качестве места проведения первого Великого национального собрания, Мехмет Тайиб Эфенди пожертвовал древесину для крыши, которую изначально приобрел для ремонта обители Байрамия в Анкаре[200].
При взгляде на состав Великого национального собрания бросалась в глаза поддержка властями местных религиозных лидеров. Поскольку в период первого созыва во временном здании собрания не было единой формы одежды, окружающие легко определяли происхождение его представителей[201]. 24 человека из 115 носили различные виды тюрбанов и аксессуары, которые демонстрировали их принадлежность к различным религиозным организациям[202]. Некоторым даже удалось приехать из оккупированных регионов. Например, Айдынлы Ходжа Эсат Эфенди носил на голове тюрбан и посещал собрания с винтовкой в руках и двойной связкой патронов на шее. Такое заметное присутствие в зале представителей духовенства защитило националистов от обвинений в нелояльности, что могло бы поставить под угрозу легитимность их дела. Вооруженные группировки, претендующие на роль стражей халифа и поддерживаемые правительством Стамбула и его союзниками, организовывали восстания против националистов и угрожали походом на Анкару, и наличие видных религиозных лидеров, выступавших в качестве представителей в Великом национальном собрании, служило необходимым противовесом[203].
Однако после окончания войны националисты внезапно начали высказываться о вере и религиозных лидерах иначе. С одной стороны, за закрытыми дверями Ататюрк и многие из его ближайших соратников, на которых в значительной степени повлияло образование в эпоху пост-Просвещения, долгое время придерживались идеологического неприятия религии как источника политической власти. Это чувство усугубилось, когда султан использовал власть халифа, чтобы не дать националистам освободить страну от оккупации после Первой мировой войны. С другой стороны, они осознавали неустойчивость союза с различными лидерами улемов, суфийскими шейхами и старейшинами ахи. Их поддержка помогла противостоять султану-халифу и его сторонникам, но сам процесс также показал, что ислам способен самостоятельно привлекать и организовывать людей или раскалывать общество на два лагеря. Несмотря на возражения некоторых ближайших сторонников, Ататюрк не сомневался, что новое государство не смогло бы поддерживать стабильные отношения с избирателями, которые могли начать против него вооруженное восстание. Таким образом, когда-то столь нужные люди теперь рассматривались как главная угроза, поэтому их требовалось усмирить или устранить.
Хотя власти осуществляли план поэтапно, избавляясь от стратегических опор по очереди, чтобы население реагировало не так бурно, все понимали, что изменения приведут к отмене религии. В ноябре 1922 года, накануне мирных переговоров в Лозанне, новое правительство упразднило султанат, а Мехмеда VI, последнего османского правителя, отправило в изгнание главным образом для того, чтобы не сработала уловка союзников включить османскую делегацию в переговоры, что подорвало бы позиции националистов выступать как параллельная миссия, представляющая ту же страну. Должность халифа не была упразднена, и эту роль получил Абдулмеджид-эфенди, также происходивший из династии Османов. Но всего через несколько месяцев после провозглашения республики халифат был распущен[204]. Власти поступили так в отместку за пышность и торжественность, с которыми Абдулмеджид-эфенди проводил церемонии, открыто демонстрируя намерения империи, по сути, несовместимые с основами республики. Однако глубинный смысл этого решения заключался в стремлении ограничить институциональные рамки религиозной власти и, как следствие, ее влияние на социальную и культурную жизнь. Соответственно, власти создали новое Управление по делам религий (Diyanet Işleri Başkanlığı) как централизованное учреждение, отвечающее исключительно за регулирование вопросов веры, а его главой назначили муфтия Анкары Рифата Бёрекчи. Этот шаг полностью забюрократизировал религиозные службы, разрешив лишь одному центральному органу власти определять содержание советов и проповедей, произносимых имамами, и отслеживать уровень их навыков и знаний с помощью регулярных экзаменов и проверок. Тем временем вспомогательные области, которые в соответствии с законами шариата исторически находились в ведении канцелярии халифа, в том числе образование, юриспруденция и социальное обеспечение, были перераспределены между различными новыми правительственными учреждениями.
Ислам стал неотъемлемой частью внешнего облика страны и глубоко вошел в повседневную жизнь и распорядок дня людей; поэтому сокращение его присутствия в национальной жизни происходило во многих направлениях. Эти вмешательства влияли на жизнь на разных уровнях и множеством способов, которые здесь описать невозможно, поэтому в данной главе рассматриваются три типа объектов, которые наиболее наглядно демонстрируют преобразования, происходящие одновременно и в разных масштабах. Во-первых, книга сосредоточится на ликвидации вакфов, благотворительных фондов, которые представляли собой обширную институциональную сеть, оказывавшую духовные, коммерческие и социальные услуги. Вакфов знали в городах как владельцев и управляющих различных общественных объектов. Они также контролировали большие участки земли в сельской местности, так как у них в собственности находились фермы, леса и водные пути. Одним словом, такие лица были необходимы для поддержания социальной и экономической жизни Османской империи. Во-вторых, в главе рассматриваются репрессии против анклавов народного ислама, которые, в отличие от традиционного суннитского ислама, не подчинялись государственной бюрократии. И наконец, речь пойдет о том, что в обществе внешний облик считается способом самовыражения, и особое внимание будет уделено навязыванию нарядов в западном стиле как стратегии стирания видимых различий среди населения, которое до сих пор идентифицировало себя через одежду и аксессуары.