Несоответствие между действиями Хольцмайстера и планами Лёхера, а затем Янсена во многом отражало куда бо́льшие споры относительно политического устройства страны. У этих разногласий были свои строго регламентированные, пусть и шокирующие, проявления, которые в равной степени повлияли на формирование новой столицы. Хотя группы, входящие в националистическую коалицию, объединились в стремлении бороться с оккупацией после Первой мировой войны, это не значило, что они были согласны со взглядами правительства. Расхождение мнений даже помешало им выступить единым фронтом в переломные моменты Турецкой революции. По сей день официальная история представляет провозглашение республики и приход к власти Ататюрка в качестве президента-основателя страны как плавный переход от чрезвычайного положения военного времени. На самом же деле последующее мирное десятилетие полностью состояло из борьбы между различными конкурирующими группировками. С одной стороны, некоторые политические деятели придерживались либеральной модели государства с парламентской демократией, основанной на народной поддержке. С другой – военно-бюрократические кадры имели сильные склонности к радикализму и стремились «догнать западную цивилизацию»[82]. Последние предлагали создать современное унитарное национальное государство, для чего допускали применение авторитарной политики. Возглавил эту группировку Ататюрк, который показал себя необычайно одаренным тактиком как на политической арене, так и на поле боя, нейтрализовав как либералов из первого лагеря, так и тех, чьи личные амбиции бросали вызов его лидерству.

Также соглашения, заключенные во время войны, теряли свою силу за пределами Анкары. Среди населения в целом росло беспокойство. Особенно на востоке и юго-востоке Турции решение правительства с удвоенным рвением продолжать политику централизации, начатую османским руководством, часто встречало ожесточенное сопротивление в провинциях, где проживали преимущественно курды. Новая политика ассимиляции, направленная на подавление чужой самобытности и культуры, застала врасплох этот народ, который в ходе Войны за независимость в основном сотрудничал с националистами. Постоянно вспыхивали небольшие конфликты, в частности восстание шейха Саида в 1926 году, которое длилось несколько месяцев и привело к свержению правительства, прежде чем мятеж подавили с помощью чрезвычайных военных мер[83]. Между тем экономическая политика республиканского правительства вызывала недовольство, особенно (но не только) в исторически более благополучных прибрежных регионах и западных провинциях. После начала Великой депрессии ситуация резко ухудшилась, поскольку печальным стало финансовое положение. Постоянная нестабильность и конфликты на востоке и растущая поддержка зарождающихся оппозиционных политических движений на западе дали руководству Анкары предлог подавить общественную жизнь, ввести военное положение в нескольких неспокойных областях и повсеместно запретить любые виды деятельности, воспринимавшиеся как угроза действующему режиму. Пресса оказалась под еще более пристальным вниманием, а различные гражданские организации, в том числе поддерживающие начальство, закрывали[84]. Одновременно сузился круг власти в Анкаре. Ататюрк взял на себя больший контроль, в то время как значение Великого национального собрания еще сильнее снизилось. В письме Джеффри Нокс, поверенный в делах посольства Великобритании в Анкаре, описал Министерству иностранных дел сложившееся положение так:

«Согласно конституции, Турция считается республикой, в которой суверенитет народа выражается в выборном собрании, имеющем право самостоятельно назначать на пожизненный срок президента, наделенного весьма ограниченными полномочиями. На деле все не так просто. Национальное собрание почти полностью состоит из кандидатов от Народной партии, основные политические проекты рассматриваются в первую очередь партийным комитетом – органом, где на самом деле тайно ведутся обсуждения. <…> Инициирование этой политики возложено на группу, еще более могущественную, чем партийный комитет, – личный кабинет Чанкая[sic[85] ]. Он состоит из президента республики и его ближайшего окружения и собирается <…> в доме Ататюрка. <…> Официальный кабинет, я склонен полагать, имеет меньший вес. <…> Я считаю, с одной небольшой оговоркой, можно с уверенностью сказать, что во всех основных вопросах управление страной находится, в сущности, в руках президента и внутреннего конклава» (курсив автора)[86].

Такого рода высоко персоналистский режим, основанный на личности Ататюрка, в отличие от политики, которая вписывалась в четко определенные конституцией рамки, установил собственные границы; фактически власть в руках Ататюрка сосредоточилась за счет продуманных и привлекающих внимание действий на местах, которые оказали не меньшее влияние на формирование новой столицы Турции. Подобно театральному представлению, которое возможно только при наличии контакта между актерами и зрителями, в Анкаре создание – и поддержание – харизматической власти зависело как от выступления лидера, так и от признания его последователями. Она воплощалась в жизнь через людей, одежду, слова и действия, а также пространства, которые способствовали таким действиям. Ататюрк прекрасно понимал возможности, которые открывали немногочисленные общественные места Анкары, и использовал их в своих интересах, чтобы его фигура обретала большее влияние, а действия привлекали внимание. А заинтересованная группа, члены которой отказались от свободы в обмен на преимущества, связанные с полученными должностями, помогла укрепить авторитет лидера. Поступая таким образом, Ататюрк и его окружение творчески расширили репертуар и сцены политической деятельности и публичной жизни в Турции. Кроме того, своим примером они создали прецеденты для демонстрации силы, которые впоследствии повторили – хотя и с переменным успехом – другие правители страны[87]. Ни один рассказ о первых днях становления Анкары как столицы не считался бы полным без признания центральной роли этой театральной постановки власти и ее наследия в политической культуре Турции.

По всей видимости, резиденция Ататюрка с виноградниками в Чанкая служила центром общественной и политической жизни Анкары и главной ареной для воплощения персоналистского режима. В начале 1920-х годов будущая столица все еще была провинциальным городом, который мало что мог предложить в плане достопримечательностей или развлечений. Для республиканской элиты, большинство из представителей которой родилось в Стамбуле, посещение званых вечеров в Чанкая разбавляло скучный светский календарь. По вечерам Ататюрк собирался с ближайшим кругом друзей, которых он знал еще со времен военного училища, когда он, как и многие курсанты его поколения, звал других, чтобы вместе есть, пить и обсуждать важные политические вопросы, особенно планы по «спасению империи» от неминуемого краха[88]. В мирное время эта традиция продолжилась, стала более пышной и расширилась, включив в себя постоянно меняющийся список гостей. Также новый лидер приглашал экспертов или ученых, если в ходе вечера планировал посоветоваться с ними в области их специализации, будь то лингвистика, литература, музыка, культура, история или экономика. В других случаях он, окутанный моментом, звал музыкантов, певцов и поэтов, чтобы те «продемонстрировали свои таланты» перед собравшейся публикой[89].

Двойственный характер Президентского дворца как резиденции и офиса привел к появлению персоналистского режима, сосредоточенного вокруг харизматичного лидера, что, в свою очередь, делало его гетеротопным объектом в политическом ландшафте Анкары[90]. В отличие от здания собрания или правительственного учреждения, попасть в дом правителя – или в определенные помещения внутри – можно было только по официальному приглашению, даже если именно там проводились общественные мероприятия. Эта неопределенность позволила Ататюрку по своему усмотрению регулировать границы между частным и государственным, отделяя желаемых посетителей от всех остальных. Как только гости проходили через тщательно охраняемые ворота президентской резиденции, им приходилось отказываться от установленных процедур и юридических или бюрократических условностей и подчиняться определенному набору правил и обычаев, которые установил новый лидер. Приглашенным следовало пресмыкаться перед хозяином, играя каждый вечер в покер и бильярд, в которых все поддавались Ататюрку. Эти победы служили подтверждением его абсолютной власти над присутствующими, а возвращение выигрыша соперникам – проявлением великодушия[91]. Хозяин дома мог внезапно начать задавать случайные вопросы кому-то в присутствии гостей и придумывать странные и необычные наказания, если ответы его не устраивали. Известно, что он выгонял приглашенных, если они неправильно одевались, насмехался над своими сотрудниками, если они не умели правильно вести себя за столом, и предъявлял невыполнимые требования к обслуживающему персоналу[92]. Президент часто вызывал должностных лиц кабинета министров, членов парламента и высокопоставленных чиновников в Чанкая, иногда по собственной прихоти. Посол Соединенных Штатов Джон Грю вспоминал, что, когда поступал приказ, другие дела, какими бы важными они ни были, приходилось отменять:

«Незадолго до ужина Рушену Эшрефу[sic] позвонили, и он сказал, что Гази немедленно вызвал его к себе. Мы с Элис высказали ему все, что думали о подобном произволе, которого не существует ни в одной другой стране, и что дипломаты далеко не в восторге от такой практики, когда встречу отменяют в последнюю минуту. Я сказал, что президент Соединенных Штатов даже представить себе не мог, чтобы гость отказался от назначенного ужина в последнюю минуту. <…> Рушен Эшреф спокойно воспринял наши замечания, но добавил, что Турцией управляет небольшая группа из примерно десятка человек, в которую входил и он, что Гази спал бо́льшую часть дня и что он обычно приступал к работе вечером; отказаться от его приглашения было невозможно»[93].

Подобные требования служили наглядным примером способности Ататюрка контролировать личное время и занятия людей и не казались чем-то удивительным. Это касалось и умения совершать действия, прямо противоречащие общепринятым правилам политики, дипломатии или вежливости, и добиваться того же от окружающих. Такие приказы помогали Ататюрку поддерживать свою харизматическую власть. Президентский дворец считался незаменимой площадкой, где происходили действия такого рода, строилась и рушилась политическая карьера. Этот дом представлял из себя сцену, на которой каждый жест или ответ преувеличивался и всегда рассматривался «под микроскопом»[94].

Представители других стран из этой разномастной публики часто критиковали Ататюрка за то, что «он назначал на должности только людей второго сорта», поскольку, как отмечалось, такое решение подрывало эффективность проводимых реформ, и все же посредственность была именно тем качеством, которое он искал в членах этого элитарного общества[95]. Не то чтобы он не умел распознавать в окружающих слабости, недостаток воображения или скромные навыки. В порыве откровенности президент признался, что, устранив из своего круга некоторых наиболее опытных людей, чтобы в будущем они не создали неприятностей, чувствовал себя на вершине довольно одиноким[96]. Но, как амбициозный лидер, не любивший конкуренцию, Ататюрк предпочел назначить на руководящие посты слабых людей. Большинство из таких начальников не обладали ни нужными компетенциями, ни доверием правителя; эти должности не могли достаться им по заслугам, и, следовательно, они оставались у правителя в долгу, поэтому основатель республики сосредоточил в своих руках еще больше власти. Однако представители других стран упустили из виду уникальную органическую взаимосвязь между президентом и его окружением. В то время как социальные и политические позиции членов этого внутреннего конклава определялись близостью к лидеру, именно их верное и демонстративное подчинение усиливало харизматическую власть Ататюрка.

Кроме того, благодаря этой взаимосвязи был сформирован жилой комплекс элиты Анкары, ведь все, кто занимал важную должность или стремился к ней, хотели жить рядом с Президентским дворцом, чтобы их политическое влияние росло за счет соседства с правителем. Ажиотаж вокруг покупки земли на виноградниках вдоль бульвара привел к беспрецедентному росту цен на недвижимость[97]. Члены республиканской элиты проявляли расчетливость не только в личной жизни, но и в политической и использовали свое влияние, чтобы изменить официальный план застройки и обогатиться за счет строительства собственных домов и сделок по продаже недвижимости, в которых участвовали их друзья и родные. Политики способствовали спекулятивным сделкам с землей в Чанкая и окрестностях, а также сумели направить инвестиции в инфраструктуру и другие скудные ресурсы в нужные проекты, бросив крепость и близлежащие территории на произвол судьбы. Эта модель развития, которая также оставила большие пробелы в жизни города, особенно в первые несколько десятилетий, показала, как те самые революционеры, которые страстно критиковали османское руководство за то, что оно изолировало себя от остального населения, нагло строили собственные анклавы и ограждали правительство от простых людей, не обладающих политической властью.

Таким образом, резиденция Ататюрка, ставшая главным политическим центром Анкары, заменила здание Великого национального собрания, взяв на себя его функции и фактически подорвав формальный и символический идеализм плана, выдвигаемого Лёхером, а затем Янсеном. Сначала использование дворца в Чанкая объяснялось повсеместной нехваткой в городе подходящих помещений для проведения собраний. Никто так и не сделал никаких шагов в сторону строительства нового здания для партии. Все важные решения принимались одним человеком в окружении тесного круга сторонников в кабинете, который одновременно служил и домом, поэтому не нашлось человека, который настаивал бы на завершении работы. Точно так же понятно, каким образом разработка и осуществление проекта Президентского дворца в Чанкая для выполнения его расширенных функций стали приоритетными. В конечном счете в 1942 году власти объявили конкурс на создание нового плана здания собрания, и по иронии судьбы победителем стал Клеменс Хольцмайстер. По еще одному стечению обстоятельств это сооружение открылось только после военного переворота 1960-го. Там обосновался специальный законодательный орган, который возобновил привычные парламентские функции в 1961-м. К тому времени то, что осталось от пешеходной части оси «Север-Юг», разрушалось на глазах.

Район Каваклыдере-Чанкая стал новым популярным жилым районом рядом с президентской резиденцией. На фотографии изображен новый дом Фуата Булджи в современном стиле, спроектированный Эрнстом Экли, с видом на равнины внизу. Булджа, высокопоставленный армейский офицер, учился вместе с Ататюрком в военном училище. В первые годы существования республики он возглавлял Турецкую авиационную ассоциацию, штаб-квартиру которой также создал Экли. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

Хотя Ататюрк в основном находился в Чанкая, он часто посещал известные общественные места Анкары, что включало их в поле зрения политиков и давало президенту больше возможностей для демонстрации власти. Там он размывал границы между государственным и личным точно так же, как и во дворце. Чтобы театрализованные прогулки по городу проходили в удовольствие, в нескольких административных зданиях столицы, в том числе в Ассоциации Турецких Очагов (позже – Народном доме Анкары), на факультете лингвистики, истории и географии и новом железнодорожном вокзале появились специальные помещения, где при необходимости глава государства мог работать, принимать посетителей и отдыхать[98]. Эти частные жилые помещения, расположенные, однако, в общественных местах, функционировали так, как если бы находились в Президентском дворце, и имели аналогичные правила и запреты, из-за чего создавалось подозрение, и довольно явное, что Ататюрк пристально следил за происходящим в каждом уголке Анкары. Открытые пространства, наиболее тесно связанные с современным правителю образом жизни, горячо пропагандируемым республиканскими СМИ, такие как главные улицы города, стадион и площади для проведения парадов, как и образцово-показательные фермы лидера, находились под постоянным наблюдением. Президент всегда путешествовал с большой свитой, и его кортежи, проезжавшие по бульвару, названному в его честь, согласно протоколу должны были занимать всю его длину. Во время государственных визитов или памятных торжеств люди выстраивались вдоль дорог по всему маршруту и восторженно приветствовали лидера, размахивая флагами и плакатами. Услужливый, с тираническими наклонностями, губернатор Анкары Невзат Тандоган следил за тем, чтобы те, кто не соответствовал образу современного гражданина – крестьяне, попрошайки, бездельники, – не попадали на главные дороги, особенно на бульвар[99]. Эта стратегия, якобы принятая ради безопасности, сводила на нет возможность увидеть улицу как подлинное общественное пространство, превращая его лишь в имитацию.

Эти городские спектакли примечательны еще и тем, что показали, как Ататюрк присвоил себе османские способы демонстрации власти и придал им новый смысл. Правительство недвусмысленно заявило об отказе от всех традиций, но большая часть описанной выше помпезности и пышности была удивительно похожа на то, как в середине XIX века народ обычно приветствовал султана по пути на пятничную молитву. Власти заимствовали эту традицию, которая имела тесную связь с формированием современных национальных государств и их зарождающимися церемониальными практиками[100]. Ататюрк воспользовался тем, что люди привыкли к подобным мероприятиям, и сохранил формат, но избавился от влияния религии, направляясь в ходе этих поездок в общественные, а не священные места. Более того, в отличие от османских предшественников, он – по иронии судьбы, как и широко осуждаемый Абдул-Хамида II, – по-прежнему верил в то, что эта прямая и кажущаяся двухсторонней традиция, которая создавала ложное ощущение участия со стороны народа, помогла бы и дальше избегать «неудобных посредников, таких как политические партии и парламент»[101].

История городского развития Анкары долгое время рассматривалась как неспособность осуществить официальный план и контролировать развитие страны из-за коррупции и отсутствия средств и опыта. Эта характеристика, хотя и не совсем верная, сводит сложный процесс к результату, тем самым сглаживая противоположные взгляды, споры и сопротивление, которые повлияли на формирование столицы Турции и ее политического порядка. Важнее всего, что такой взгляд постоянно отвлекает внимание от государственной воли и переключает его на мелочные расчеты отдельных лиц, подрывавших план, направленный на сохранение неприкосновенности лидера. Этот подход не учитывал, что городские пространства служили площадкой для политической деятельности и другими способами. Отдельные проступки, главным образом нарушения правил выдачи разрешений, спекуляции землей и сомнительные сделки по продаже недвижимости, нарушали план незначительно, но в совокупности в подрыве его целостности они сыграли существенную роль. Политические вмешательства, напротив, разрушили основополагающие организационные принципы построения Анкары и, следовательно, тщательно прописанные символические значения, придаваемые ей. Эти конкурирующие модели развития не были спланированными или последовательными. Скорее, противоположные подходы незаметно возникли из-за характера власти Ататюрка и объяснялись личными амбициями республиканской олигархии. Однако они в равной степени отражали характер нового государства как воплощение его политического прагматизма. Партийный аспект проливает свет на незаметные в других отношениях связи между, казалось бы, отдельными мероприятиями в стратегических точках плана и воссоздает контекст, в котором стали возможны и обрели смысл конкретные формы нарушения неприкосновенности частной жизни. Искаженные пространства Анкары, перекошенные здания и уничтоженные дорожки следует понимать не просто как признаки провала или неумелого градостроительства, а как материальные подсказки, которые указывают на непростой процесс построения в Турции современного государства. Признав эту нестабильность историческим фактом, мы докажем, что государство – «постоянно движущаяся сила, изменяющийся набор целей, привлекающий все новые социальные силы», а не стабильное идеологическое образование[102].