Устроенный королю Англии «закрытый» показ «фильма» об увлекательных «приключениях» испанцев на Лазурном берегу доставил мне ни с чем не сравнимое мстительное удовольствие, и на завтрак я спускался в очень неплохом расположении духа. Ночь вообще прошла спокойно — без тревожных звонков и мутных сообщений, без очередных сюрпризов со стороны затаившихся на время ватиканских колдунов, — и это само по себе было поводом для хорошего настроения. А еще в коридорах и на лестнице приятно пахло кофе и свежей выпечкой — верный признак того, что кухня давно на ногах и к завтраку все готово.

В столовой уже собрались практически все обитатели особняка, и мое появление было встречено по утреннему времени довольно вялыми приветствиями. Ванюша Кузьмин не удержался от ехидного замечания:

— Царевич, ты чего такой довольный? Сверкаешь, как медный пятак!

— И вам доброго утречка, Иван Олегович! — улыбнулся я еще шире. — Так ведь жизнь прекрасна! Чего грустить-то?

Ответа на свое провокационное заявление я так и не дождался. Только маленькие Виталик с Прохором, занятые поглощением манной каши под присмотром матушки, согласно покивали — видимо, мысль о том, что жизнь прекрасна, с их юным мировоззрением вполне сочеталась.

— А Леся где? — сменил колдун тему.

— Одевается. Скоро спустится.

Усевшись рядом с братьями, я дождался, когда принесут рисовую кашу на молоке, и приступил к завтраку. Каша была хороша: густая, с маслом, чуть присыпанная корицей, — и я воздал ей должное, не отвлекаясь более на разговоры.

— Какие у кого планы на день? — неожиданно задал Прохор вопрос и тут же повернулся к нам с Колей и Сашей. — У вас, молодые люди, не спрашиваю: вы у нас усиленно к экзаменам готовитесь.

Присутствующие принялись озвучивать свои планы на день, и мне стало даже немного завидно: у всех нашлись дела, даже у Петровых-Врачинских, а мы с Колей и Сашей рисковали до самого вечера остаться без привычной компании, в том числе и за обедом. Впрочем, на утреннюю прогулку собирались все, и воспитатель предупредил нас троих, чтоб на еду сильно не налегали: утреннюю зарядку никто не отменял. Николай уже открыл было рот для замечания о том, что физические нагрузки рекомендуется получать до приема пищи, а не после, но Александр вовремя его остановил. И правильно сделал: Прохор мог легко устроить так, чтобы мы действительно начали вставать по расписанию военного училища, бегать кросс километров по восемь–десять вокруг квартала, принимать водные процедуры и лишь потом приступать к еде. Воспитатель, однако, мысль Николая уловил и с многообещающей улыбкой произнес:

— Не надо меня провоцировать, господа курсанты! От казарменного положения на территории данного объекта вас спасают только былые заслуги в Афганистане и на Лазурном берегу, да еще то, что на это самое казарменное положение вам скоро придется вернуться и так. А что касается вашего братца Алексея, умудряющегося с упорством, достойным лучшего применения, каждый раз на ровном месте находить себе приключения на пятую точку, — некоторые послабления он получает за свой ненормированный и фактически круглосуточный график службы. Я имею в виду его усилия по разруливанию всех тех проблем, которые он сам себе и создает. Все понятно?

— Так точно, дядька Прохор! — вздохнули великие князья.

Маленькие Кузьмины, внимательно слушавшие разговоры взрослых, тут же повеселели:

— Ха-ха! «Пятая точка»! Мама тоже все время так говорит!

Наталья покраснела и шикнула на сыновей, после чего оба послушно уткнулись в свои тарелки и усиленно заработали ложками.

Когда мы допивали кофе, в столовую спустилась Алексия. Вокруг нее тут же засуетились Елизавета Прокопьевна Пафнутьева с Натальей Кузьминой — с расспросами о самочувствии, предложениями горячего чая и какими-то таинственными замечаниями насчет прически, смысла которых я, к своему счастью, так и не уловил.

— Ладно, девушки, — поднялся из-за стола Прохор, — не будем вам мешать. Ждем на полянке.

* * *

Утренняя зарядка началась вполне стандартно: махи руками и ногами, упражнения на растяжку, отжимания с приседаниями и комплекс «Гермеса». Мартовский воздух был свеж, под ногами похрустывал подтаявший и снова схватившийся за ночь снег, дыхание вырывалось маленькими облачками пара. Рядом с нами занимался и Пал Палыч Бородин — не так рьяно и не в том темпе, но надо было отдать должное старикану: для своих лет он находился в весьма неплохой физической форме. Наши с матушкой Натальей усилия явно не прошли даром: Пал Палыч практически перестал хромать, давление стремилось к норме, работа внутренних органов наладилась, цвет лица восстановился, а в глазах появился живой блеск. Тот самый, который возникает у человека, когда тело перестает быть обузой и снова начинает слушаться.

Еще более живой блеск наблюдался у маленьких братьев Кузьминых, старательно копировавших все движения взрослых. Маленький Прошка при отжиманиях норовил опереться на кулаки, как «большой» Прохор, хотя кулаки у него утопали в снегу, отчего вся эта импровизированная живая конструкция заваливалась набок. Виталька же подходил к делу проще: делал примерно половину того, что делали взрослые, зато с таким видом, словно совершал подвиг государственного масштаба.

Когда же воспитатель отвел всю молодежь в сторону и занялся с нами отработкой приемов ножевого боя, Виталька с Прошкой устроили своему отцу настоящий скандал, требуя немедленного участия в таком важном и очень интересном мероприятии. Аргументы у малышей были железные: они уже большие, умеют держать ложку обратным хватом, и вообще, папка им что-то такое обещал уже давно. Папка, судя по виду, ничего подобного не обещал, однако доказать это в сложившихся обстоятельствах не представлялось возможным.

Утихомирил малышей «большой» Прохор, предложив маленьким колдунам понаблюдать за показательным ножевым боем между ним самим и их отцом. Виталька с Прошкой с восторгом согласились и тут же во всеуслышание объявили, что их папка Ваня самый сильный и всех победит. С этим утверждением присутствующие дружно и без возражений согласились, после чего принялись с нескрываемым интересом наблюдать за дальнейшим развитием событий.

Оба «гладиатора» зрителей не подвели. Еще до начала боя они продемонстрировали отличные базовые навыки обращения с холодняком: прихваченные из дома столовые ножи как на ниточках прыгали из руки в руку, вращались с огромной скоростью между пальцами, а прямой хват мгновенно сменялся обратным. Ванюша крутил нож так, словно тот был продолжением его собственной ладони: без лишних движений, без малейшего напряжения на лице, будто просто разминал пальцы перед прогулкой. Прохор же работал иначе: экономнее, жестче, с особым спокойствием опытного человека, который давно перестал думать о том, что делают его конечности, — руки сами знали свое дело.

Больше же всего меня поразил Ванюша. Колдун-распиzдяй с его развязным поведением, постоянными смеhуечками и дерганой походкой куда-то исчез, словно его и не было никогда, а на его месте появился собранный и очень опасный зверь, готовый при любой подходящей возможности перегрызть глотку своему врагу. Теперь перед нами стоял настоящий Иван Олегович Кузьмин — отлично подготовленный разведчик-диверсант, прошедший одну большую войну и множество малых, сумевший не только выжить, но и приобрести целый арсенал крайне специфичных навыков. Взгляд его стал другим: не тот привычный веселый прищур, с которым Ванюша обычно смотрел на окружающий мир как на непрекращающийся источник поводов для иронии, а холодный, внимательный, чуть сощуренный взгляд человека, который привык безошибочно просчитывать расстояние до цели и способы ее самого эффективного выведения из строя.

Чуйка подсказывала: колдун никаких иллюзий насчет своих шансов победить воспитателя не строит, прекрасно понимает, что выиграть ему дадут, но биться собирается до последнего. Потому что иначе просто не умеет.

Прохор тоже знал, с кем именно ему предстоит сражаться, и настрой у него был соответствующий. Воспитатель вообще ко всему, что касалось непосредственного исполнения служебных обязанностей, относился крайне серьезно и ответственно — это была его натура, переделать которую не взялся бы никто. Даже учебный бой, который требовалось проиграть, не был исключением из этого правила. А значит, Прохор должен его проиграть максимально красиво — так, чтобы зрители, особенно самые маленькие, остались довольны увиденным и еще долго потом обсуждали особо яркие подробности.

— Бой! — скомандовал Бородин.

И Ванюша, нацепивший, как и Прохор, браслеты, бросился в атаку.

Первые же секунды столкновения расставили все по местам: здесь встретились двое опытных людей, для которых нож не оружие последнего шанса, а привычный рабочий инструмент. Это читалось в каждом движении обоих бойцов. Ваня атаковал резко и прямолинейно, без лишних финтов — и именно эта незатейливость таила в себе ловушку: первый удар всегда тянул за собой второй, скрытый, нанесенный с возвратного движения руки. Прохор реагировал мгновенно, уходя с линии атаки коротким шагом и тут же контратакуя — так же скупо, без замаха, почти без дистанции.

Смотреть на это со стороны было одновременно завораживающе и немного жутко, потому что на границе сознания свербело твердое понимание: будь в руках у этих двоих настоящие ножи, а не столовые приборы, все происходящее на припорошенной ночным снежком полянке закончилось бы совсем иначе и куда быстрее.

Самое же главное, что мог отметить любой наблюдатель: в этом противостоянии абсолютно отсутствовала красота в привычном ее понимании. Никаких вычурных финтов, прыжков на месте, выкриков «Ки-йя!» и фокусов с перебрасыванием ножа. Была лишь голая и холодная эффективность: один удар — один труп. Или в зависимости от решаемой задачи истекающий кровью раненый, служащий приманкой для своих коллег по опасному бизнесу. И именно эта эффективность завораживала куда сильнее любой внешней красоты. Люди здесь занимались не бальными танцульками, а демонстрировали навыки умерщвления себе подобных — и никакой другой интерпретации у происходящего не имелось.

Перемещения обоих бойцов по поляне были скупы и точны — ни один шаг не тратился впустую. Ванюша старался держать Прохора чуть сбоку и слева, не давая тому занять удобную позицию, Прохор же раз за разом пытался закрыть дистанцию и навязать ближний бой, где длина руки значила меньше, а вес тела — больше. Несколько раз им удавалось сойтись почти вплотную, и тогда поляна наполнялась тихим жестким звуком перехватов и блоков — это ни с чем не спутаешь, если однажды слышал. В такие моменты оба замирали на долю секунды, упершись друг в друга взглядами, — и расходились, чтобы уже через мгновение снова сойтись.

Тем временем Прохор уже имел две прорехи в куртке и одну на штанах. Ванюша же отделался дыркой на правом рукаве и кровоподтеком на левой кисти. Очередная атака воспитателя, резкий звук рвущейся ткани — и отступивший в сторону колдун умудрился на противоходе поймать правую руку Прохора в захват. Не прошло и секунды, как Ванюша, крутанувшись с подшагом и продолжая удерживать захват, оказался за спиной воспитателя, перехватил нож в левую руку обратным хватом и обозначил рез в районе сонной артерии. Не удовлетворившись достигнутым, колдун продолжал обозначать удары в грудь и живот воспитателя, безошибочно «попадая» в сердце, легкие и печень — точно, быстро, но с той методичностью хирурга, которая в иных обстоятельствах не оставляет шансов.

— Все! Я убит! — закричал Прохор, поглядывая в сторону маленьких Кузьминых. — Сдаюсь на милость победителя!

Малые, находившиеся в полном восторге от увиденного, а еще больше — от победы своего отца, сорвались с места и рванули к Ванюше. Тот поймал обоих на руки и изобразил, что едва устоял на ногах под натиском столь грозных противников. Прошка с Виталькой немедленно решили, что это честная победа, и принялись объяснять папахену, какие именно его действия в бою были, по их мнению, самыми правильными. Ванюша слушал с серьезным видом и согласно кивал.

Долго пересказывать свои впечатления малышам не дали — Прохор сделал им предложение, от которого невозможно было отказаться:

— Еще, молодые люди?

— Да!!!

— Наслаждайтесь! — И повернулся ко мне. — Надевай браслеты, Алексей! Выступишь против нас с Ваней.

Я пожал плечами и кивнул.

— Без вопросов! Только учтите, что это мой любимый спортивный костюм, — огладил я себя по груди, — и рвать я его не позволю.

— Не говори «гоп», царевич! — Колдун выпятил грудь, мигом вернувшись в привычный для него образ беззаботного распиzдяя. — Ради такого дела могу пообещать, что новый костюм с нас с Петровичем.

— Договорились!..

* * *

Бой Алексея с Прохором и Ваней отличался от предыдущего большей зрелищностью и особым драматизмом.

С первых же секунд стало понятно: великий князь в техническом плане и знании приемов ничуть не уступает Белобородову и Кузьмину, а в скорости даже превосходит обоих. На стороне же канцелярских были опыт и слаженность действий в паре — давало о себе знать общее боевое прошлое, годы совместной работы в таких обстоятельствах, когда ошибка одного автоматически становится проблемой второго. В остальном же Алексей был на голову выше своих оппонентов.

С первого же обмена ударами он выбрал тактику постоянного перемещения: не стоял на месте ни секунды, двигался по рваной дуге и каждый раз намеренно закрывался одним противником от другого, не давая им работать в паре в полную силу. Прохор пытался обойти слева, Ваня заходил справа, но стоило одному из них приблизиться на нужную дистанцию, как великий князь уже менял угол и снова оказывался там, где работать против него было неудобно. Это требовало от обоих канцелярских постоянной перегруппировки, а это отнимало время — пусть доли секунды, но именно в эти доли секунды все и решалось.

Белобородов с Кузьминым злились молча — по сжатым губам и прищуренным глазам было видно. Ваня пару раз попытался изменить тактику и атаковать одновременно с Прохором с разных углов, но великий князь словно читал намерения обоих на шаг вперед — уходил раньше, чем атака успевала оформиться в нечто законченное.

Несколько раз Алексей намеренно подпускал Прохора вплотную и уходил в клинч, где вместо ножа пускал в ход локти или колени. Белобородов однажды неловко шагнул в сторону и оказался на подтаявшем снегу: упал красиво, по-кошачьи, но позицию потерял. Ваня попытался воспользоваться заминкой, атаковал резко и с хорошим финтом, однако великий князь принял удар на предплечье, развернулся и буквально выбросил колдуна плечом в пространство рядом с собой — без лишних движений, как будто просто освобождал место. Кузьмин и сам не понял, как оказался на снегу. Поднялся, отряхнулся и посмотрел на Алексея с нехорошим прищуром.

К этому моменту Прохор уже встал и занял позицию с другой стороны. Они переглянулись с Ванюшей — коротко, без слов — и одновременно двинулись вперед. Секунды три великий князь держал их обоих на дистанции, уходя и уклоняясь с той стремительностью, которая заставляла маленьких Кузьминых восторженно ахать после каждого движения. Потом пропустил удар Прохора в плечо — обозначенный, но все равно чувствительный — и воспользовался этим, чтобы снова разорвать дистанцию и перегруппироваться.

Счет условных ранений, нанесенных великим князем Прохору Петровичу и Ивану Олеговичу, уже шел на десятки, но точно сказать не брался никто.

В какой-то момент, когда оба канцелярских уже тяжело дышали и двигались заметно медленнее, молодой человек пошел в очередную атаку — но поскользнулся!!! Нога ушла в сторону на предательски гладком участке утоптанного снега, и великий князь раскинул руки, пытаясь удержать равновесие — безрезультатно. Слишком уж красиво и аккуратно распластавшегося на снегу Алексея мгновенно атаковали оба внезапно оживших противника и очень профессионально «истыкали» ножами, не оставив без внимания ни одного уязвимого места, — методично, с чувством выполненного долга.

— Убили-убили! Все! Прекращайте, щекотно же! — засмеялся Алексей. — Сдаюсь на милость победителей! С меня спортивные костюмы!

Вокруг этой кучи-малы уже в восторге прыгали маленькие братья Кузьмины, остальные же присутствующие выражали одобрение аплодисментами.

* * *

Быстро приняв душ и переодевшись, я позвонил подполковнику Михееву и напомнил про заказ в «СтильАвто» нужного количества «Газелей» и бронирование как минимум шести «Соболей» — пока Петровы, Кузьмины и остальные мои домочадцы определяются с цветом и компоновкой салона, работники «СтильАвто» успеют подготовить машины в техническом плане. Михеев выслушал, уточнил примерные сроки и заверил, что все будет исполнено. Завершив звонок, я отправился в кабинет и приступил к повторению заключительных тем по ТГП.

Ближе к обеду меня навестил Пал Палыч Бородин и устроил очередной срез знаний. Вопросы он задавал методично, без пауз и без эмоциональных реакций на ответы: ни поощрительных кивков, ни хмурых пауз. Просто следующий вопрос после предыдущего ответа. Я отвечал ровно и старался сохранять уверенность. Система государства — понятие, структура, признаки… Механизм государства — аппарат, функции, принципы организации… Типология — формационный и цивилизационный подходы, их достоинства и ограничения… Правовые системы мира — романо-германская, англосаксонская, религиозные, обычного права… Структура правовой нормы — гипотеза, диспозиция, санкция…

Там, где требовалась логика, я отвечал уверенно. Там, где нужна была чистая память на детали, темп немного снижался — не критично, но заметно для Бородина, который прекрасно знал, как должен звучать хороший ответ. В конце концов Пал Палыч заявил, что к сдаче экзамена по теории государства и права я вполне готов. А значит, настало время переходить к повторению пройденного материала по ИГП России и зарубежных стран. Этим после обеда я и хотел заняться.

Бородин ушел, а я еще несколько минут сидел, глядя в окно, и думал о том, что экзамен по ТГП — это, пожалуй, самое простое из того, с чем мне предстоит в ближайшее время разобраться. С ИГП было все гораздо сложнее…

Сложность сдачи экзаменов по ИГП заключалась прежде всего в том, что приходилось запоминать очень много дат и названий соответствующих правовых документов, а также особенностей того общественно-политического строя, который вынудил Россию и другие страны принять эти документы именно в таком виде, а не в каком-либо ином. Взять, например, ту же самую «Русскую правду». На первый взгляд, памятник древнерусского права, и все. Первый кодифицированный правовой документ Древней Руси. Краткая редакция, пространная редакция. XI–XII века. Нормы о вирах, о холопах, о наследовании, об обидах. Это можно выучить механически за несколько часов. Но если смотреть глубже — а именно глубже от нас в университете и требовали, — то «Русская правда» была не просто документом, а ответом на конкретный запрос общества того времени: как регулировать конфликты, когда родовые механизмы уже не работают, а государственные еще не сложились в полной мере? Вира вместо кровной мести — это не просто замена наказания, это переход права на насилие от рода к государству. Маленький, тихий, почти незаметный снаружи, но принципиальный переход. Вот это было интересно и ложилось в память само.

А вот даты, к сожалению, нет. Они требовали усилий и зубрежки, и никакой логикой их в голову не вобьешь. Хорошо хоть, что из головы не до конца вылетела история Российской империи, которую я сдавал при поступлении в университет, кое-какие даты удавалось связать между собой, выстроить в некую последовательность, которая держалась не на механическом запоминании, а на причинно-следственной связи событий. Псковская судная грамота появилась тогда, когда появилась, не потому, что кто-то так решил от нечего делать, а потому, что Псков к тому моменту стал достаточно самостоятельной торговой республикой, которой требовался собственный правовой инструментарий. Соборное уложение 1649 года — потому что Смутное время вскрыло все нарывы старой системы одновременно и лечить их точечно было уже невозможно. Вот в этом ключе запоминать было куда легче.

Хуже обстояло дело с ИГП зарубежных стран. Один только Кодекс Наполеона чего стоил — двадцать четыре страницы конспекта, которые я честно написал еще в начале семестра и с тех пор открывал ровно один раз, причем случайно. Законы Хаммурапи, Законы XII таблиц, Великая хартия вольностей, Habeas Corpus Act — все это нужно было знать не просто на уровне «такой документ существовал», а понимать, в какой системе координат он появился, что именно в нем было революционным, а что — компромиссом с уже существующим порядком и какие правовые традиции из него выросли.

Я открыл конспект по Законам XII таблиц и некоторое время смотрел на первую страницу с таким чувством, будто вижу фигу! И только огромным усилием воли заставил себя начать читать собственные же записи. Тем не менее работа пошла. Медленно, но пошла…

К середине второй таблицы я поймал ритм, и дело сдвинулось с мертвой точки. К Законам Хаммурапи подобрался уже в темпе, более похожем на нормальный. Принцип талиона — «равное за равное» — был, пожалуй, самой запоминающейся вещью во всем вавилонском праве, хотя и здесь все оказывалось сложнее, чем представлялось на первый взгляд: принцип применялся по-разному в зависимости от социального статуса участников конфликта, и это делало его не столько справедливостью, сколько ее сословной имитацией. Любопытная деталь, которую приятно упомянуть на экзамене, — преподаватели такое любят…

За ужином все же немного удалось отвлечься от цифр, дат, особенностей и названий эпохальных правовых документов. Развлекал всех опять Ваня Кузьмин, рассказывавший смешные выдуманные истории о нашем недавнем посещении Лазурного берега. Истории с каждым рассказом становились все более красочными и фантастичными — Ванюша был из тех людей, у кого художественный вымысел разрастается органически, без видимых усилий и причин! К третьей истории поверженные Савойские уже изъяснялись исключительно цитатами из Сервантеса, французский наследник падал в обморок при виде самовара, а Фриц Гогенцоллерн после плотного общения с Еленой Панцулаей и ее отцом умолял дать ему разрешение записаться в казаки.

Матушка Наталья, Елизавета Прокопьевна Пафнутьева и Алексия слушали Ваню с огромным вниманием — особенно в части, касающейся приемов с участием иностранных королей, императоров и прочих принцев с принцессами. Алексия при этом время от времени поглядывала на меня с вопросительным выражением лица — проверяла, насколько все услышанное соответствует действительности. Я отвечал ей взглядом, который можно было истолковать как угодно, что, судя по ее реакции, она и делала с удовольствием.

Все остальные, включая супругов Петровых-Врачинских и их сыновей, с серьезным видом поддакивали Кузьмину даже там, где он не стеснялся применять гротеск в самом откровенном его виде. Граф Петров-Врачинский поддакивал с особым достоинством — так, словно лично присутствовал при описываемых событиях и готов подтвердить каждое слово под присягой. Ангелина Ивановна изредка добавляла детали — исключительно выдуманные, но органично вписывавшиеся в общую картину.

После ужина, чтобы немного растрястись, мы хорошенько прогулялись по кварталу в сопровождении бойцов Дворцовой полиции, которые засиделись на своих постах и были рады хоть какому-то движению. Потом дружно отправились в бильярдную: уставшие от учебы Николай и Александр сами предложили мне покатать шары. Этим мы и занялись. Остальные тоже нашли себе дела по душе: граф Петров-Врачинский с сыновьями и Пал Палычем Бородиным засели за карты, Прохор с Ваней — за шахматы. Маленькие Кузьмины крутились вокруг нас с братьями, помогая таскать шары на полку, а женщины устроились в кальянной и за бокалами вина неспешно беседовали о своем — о чем именно, слышно не было, но периодически оттуда доносился смех, что само по себе являлось хорошим признаком.

Гостей в этот вечер в особняке так и не появилось, а вернувшегося со службы Виталия Борисовича Пафнутьева гостем называть не поворачивался язык, так что ближе к десяти вечера Наталья, Алексия, Елизавета Прокопьевна и Ангелина Ивановна, забрав уже окончательно сомлевших младших детей, разошлись по покоям. Оставшиеся мужчины решили задержаться еще на часик. Игра на бильярде сама собой сошла на нет — шары стояли где попало, кии были прислонены к стенке, и никто из нас с братьями не делал попыток продолжить партию. Это же касалось и карт с шахматами. Вместо этого присутствующие придвинули стулья и кресла поближе к бару, кто-то достал коньяк и шоколад из шкафчика, и некоторое время мы просто сидели и болтали о разном.

Вскоре бильярдную покинули и Петровы-Врачинские с Пал Палычем Бородиным. Последний задержался в дверях на секунду и посмотрел на меня.

— Алексей, завтра все без изменений. Ближе к обеду приду с проверкой твоих знаний. Будь готов.

— Всегда готов, Павел Павлович.

Он кивнул и вышел.

В уютной бильярдной нас осталось шестеро: я, братья Николай и Александр, Прохор, Ваня и Виталий Борисович Пафнутьев. Прохор достал из кармана сложенные листки и без предисловий сообщил, что хотел бы зачитать проект своей докладной записки на высочайшее имя по мотивам нападения вражеских колдунов на государев самолет.

Судя по содержанию, докладную воспитатель писал вместе с Ванюшей: уж очень много было в ней специфических терминов и характерных формулировок, которые выдавали авторство Кузьмина. Но, несмотря на предупреждение цесаревича, ничего принципиально нового мы с братьями и Виталием Борисовичем так и не услышали — за исключением нескольких предложений о повышении мер безопасности старших Романовых силами подразделения «Тайга». Предложения были разумными, выполнимыми и, судя по тому, как Прохор их формулировал, уже в значительной мере согласованными с кем надо на предварительном уровне.

Несмотря на последние вполне дельные пункты, Прохор с Ваней всю ущербность своего совместного творчества тоже прекрасно понимали и ничего особенно нового от нас не ждали — скорее, просто хотели, чтобы документ прошел через свежие уши до официального представления. Николай высказал несколько замечаний по формулировкам — аккуратно, по делу. Александр предложил переставить один из пунктов, аргументировав это соображениями о логике изложения. Прохор выслушал, кивнул, сделал пометки на полях. Тем не менее я все-таки решил озвучить весьма провокационное предложение, подкупающее своей новизной:

— Папка, ты в самом начале мероприятий поставь пункт с нанесением удара возмездия.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился он.

— Физическое уничтожение этой четверки злобных тварей, раз у нас наличествуют серьезные проблемы с их поиском. — Я хмыкнул. — Ответственными укажи нас с Иваном Олеговичем — вдруг старшие добро на акцию дадут? Если же подробностями интересоваться станут, можешь им прямо заявить: нам с Ванюшей даже из особняка отлучаться не придется — в любой момент тихонько круг организуем и дистанционно тварей завалим.

Тут возбудился упомянутый Ванюша — прямо как человек, которого только что лишили игрушки, которую он уже считает своей:

— Петрович, даже не думай этот пункт включать! Этих тварей мы всегда завалить успеем — никуда они не денутся, — а мне хочется еще и с их родичами пообщаться! И посредников, через которых некие неустановленные лица заказ размещали, по тихой грусти зацепить. Это работа тонкая, ювелирная, и живые клиенты нам для нее нужны куда больше, чем мертвые.

Воспитатель вопросительно глянул в мою сторону, и я вздохнул:

— Раз Иван Олегович против, этот пункт не включай. Кроме того, старшие и так эту возможность держат в голове, и, если все-таки решатся на крайние меры, как говорится, you are welcome.

Мы обсудили еще несколько пунктов, поспорили о приоритетах в третьем разделе, пришли к компромиссу, который устроил всех, кроме Ванюши, но тот был готов смириться. Прохор убрал листки в карман и поднялся, давая понять, что рабочая часть вечера завершена. Мы тоже начали подниматься — и тут Ванюша попросил меня задержаться.

— Царевич, а ты во мне ничего не замечаешь? — спросил он с плохо скрываемой надеждой в голосе, когда мы в бильярдной остались одни.

Я пригляделся. Кузьмин стоял у стены, засунув руки в карманы, и смотрел на меня с тем выражением, с каким смотрит человек, который сделал что-то, чего раньше не умел, и теперь ждет, заметят или нет. Но кроме уже привычного фантома, которого колдун теперь постоянно «таскал» рядом с собой, я ничего не увидел.

— Фантом твой наблюдаю, — протянул я. — Есть еще что-то?

— А сейчас? — Кузьмин напрягся.

То, что сейчас накрыло Ванин фантом, колоколом можно было назвать лишь с очень большой натяжкой. Скорее, полупрозрачный тюль, да тот зиял здоровенными прогалинами и полноценной защитой служить никак не мог. Дотронься — и он расползется, как мокрая бумага. Но важен был сам факт его наличия. Неделю назад не было вообще ничего. А теперь — было. Пусть хлипкое, пусть дырявое, пусть совсем не то, что нужно, — но было.

— Ваня, ты красавчик! — улыбнулся я, и довольный Кузьмин тоже расплылся в широкой улыбке без иронии и ерничества. — Вот видишь, что-то уже начинает получаться! Но, при всем уважении, с такой защитой я бы тебя на Туманный Альбион не взял. — Я ухмыльнулся. — Не хотелось бы засыпаться на ровном месте.

— Чего ты начал-то, царевич? — буркнул резко посерьезневший колдун. — Дай мне пару-тройку недель, и я доработаю защиту! — И он вновь заулыбался, уже с привычной хитринкой. — Лиха беда начало, как говорится! Мы с тобой еще всю Европу раком поставим!

— Поставим-поставим, не сомневайся! — кивнул я. — А сейчас у меня к тебе, Ванюша, один, но самый главный вопрос: как ты посмотришь на то, чтобы прямо сейчас в режиме онлайн слегка поглумиться над теми четырьмя тварями, которые на нас напали, раз уж старшие родичи их мочить запретили?

Кузьмин дернулся и уставился на меня злыми глазами. Потом так же зло повертел пальцем у виска и, намекая жестами на возможное наличие прослушки, принялся меня воспитывать:

— Царевич, ты чего такое несешь? Совсем уже берегов не видишь? Тебе же было сказано русским языком: ничего не предпринимать! — Он махнул рукой в сторону выхода. — Думать забудь! Иначе я буду вынужден доложить об этом вопиющем факте твоему папаше-цесаревичу!

Когда мы покинули бильярдную и оказались в гостиной, Ванюша демонстративно достал телефон и кинул его на ближайший диван. Я последовал его примеру. После этого колдун схватил меня под локоток и потащил на выход из особняка, не сбавляя темпа и не оглядываясь.

— Царевич, ты чего дуркуешь? — еще на крыльце начал возмущаться Ванюша. — Привыкай уже к тому, что тебя могут слушать всегда и везде! Это не паранойя, бл@дь, это гигиена! Как, сука, привычка утром зубы чистить! Уяснил, родной?

— Уяснил, — вздохнул я.

— Чудно! — Он огляделся, убедился, что вокруг никого нет, и понизил голос до нормального. — А теперь быстренько излагай свой коварный план.

— План прост, как три рубля: сейчас я ставлю фантомы всех этих упырей, а ты с ними отводишь душу.

— Толково придумано! — Кузьмин азартно потер руки.

— И чтоб без трупов, Ванюша! — предупредил я его. — Вдруг они нам еще пригодятся?

— Не учи батьку, царевич! — отмахнулся он. — Клиенты получат массу незабываемых впечатлений, но жить будут. Слово!

— Тогда погнали наши городских… — И я прямо на дорожке поставил все четыре фантома.

Образы проявились четко, один за другим — сначала размытые силуэты, потом все более отчетливые контуры, пока передо мной не встали четыре фигуры, неподвижные и безмолвные. Ничего, кроме холодной ненависти, я не почувствовал: эти четверо намеревались нас убить. Это было их работой, их решением и выбором. И то, что они потерпели неудачу, не делало их менее опасными. Но после того, что им сейчас предстояло пережить, эти твари десять раз подумают, прежде чем снова вознамериться нанести нам хоть какой-нибудь вред…

Ванюша несколько секунд молча смотрел на фантомы, сунув руки в карманы и слегка склонив голову набок, как мясник, оценивающий товар. Потом медленно обошел всех четверых по кругу, остановился, хмыкнул негромко и поинтересовался:

— Царевич, ты меня поправь, если я ошибаюсь, но мы же подобное мероприятие проведем не один раз?

Я хмыкнул в ответ:

— Каждый день не обещаю, но на некоторую регулярность рассчитывать можешь.

— Благостно слышать сие! Тогда я, с твоего позволения, выдумывать ничего не буду и в этот волшебный тихий вечерок слегка подпалю клиентам пятки. В лучших традициях любимой Тайной канцелярии, чтоб ей, суке, пусто было…

— Отличная идея, Иван Олегович! — снова хмыкнул я. — Именно с этого я бы и начал на вашем месте.

На земле под ногами «клиентов» вспыхнуло не особо-то и сильное пламя, и спустя непродолжительное время я почуял, как от фантомов повеяло болью и страхом. Ваня тоже чутко отслеживал эмоции этих четырех тварей и, когда боль со страхом стали зашкаливать, пламя погасил.

— Для первого раза достаточно! — с довольным видом заявил наконец Ванюша, оглядывая дело рук своих с видом художника, оценивающего завершенную работу. — Теперь клиенты будут жить в постоянном страхе повторения всего этого ужаса. Они не знают, когда это случится снова, не знают, чем именно и закончится ли это так же относительно благополучно, как в первый раз. Неопределенность, царевич, — это отдельный инструмент, иногда пострашнее самой боли. А самое же смешное: я тебе зуб даю, что твари после всего этого спектакля вполне могут догадываться, что ты их кончить можешь в любой момент — просто пока не захотел. Не знаю, как они, а я бы сам вскрылся от открывающихся перспектив!

Честно говоря, последнему заявлению Ванюши я не поверил от слова совсем: не тот человек господин Кузьмин, чтобы опускать руки даже в самых безвыходных обстоятельствах. Настоящий Ваня в подобной ситуации не вскрылся бы, не запаниковал, а начал планировать контрмеры — тихо, методично и с той особой злостью, которая у него никуда не девалась, а просто уходила вглубь и там отстаивалась до нужного момента. В остальном же с Ваней я был полностью согласен.

— И еще, царевич, раз пошла такая пьянка… — Колдун смотрел на меня, и в его прищуре угадывалось нечто, что я уже научился распознавать безошибочно: приближение очередной идеи, которая на первый взгляд выглядит вполне невинно, а на второй оказывается чем-то таким, от чего у нормального человека волосы встают дыбом. — Может, королька аглицкого все-таки дистанционно за вымя пощупаем, раз нам на Туманный Альбион пока дорога заказана? Пусть Георгу для начала кошмары по ночам начнут сниться, и совесть у него проснется — вместе со всепоглощающей любовью к своим русским родственникам?

Внутренне напрягшись, я тем не менее успел подумать, что отец был абсолютно прав — маньячеллы думают в одном направлении, — но вслух сказал совершенно противоположное:

— Ваня, я без высочайшей санкции на такое подписываться не готов. Хоть скрывать и не буду: руки ой как чешутся. Короче, ты мне ничего не говорил, а я ничего не слышал.

— Скучный ты человек, царевич! — разочарованно протянул Ванюша. — Мне бы твой талант! Я бы… Ух!

— Чего бы ты «ух»? Раком Европу поставил? — хохотнул я. — Так это дело нехитрое! Они уже и так для нежного и аккуратного проникновения практически готовы. Что потом?

— Суп с котом! — буркнул колдун. — Но над моим предложением насчет королька обещай подумать. Не сейчас — потом, на свежую голову. И Прошке не сболтни, а то он переживать начнет… Сильно переживать.

— Договорились, — кивнул я…