Париж, 1868 год. В Сорбонне под председательством Эжена Луи-Наполеона, сына императора Наполеона III, проходит ежегодная церемония торжественного награждения учащихся столичных лицеев, отличившихся успехами в учебе. Среди них и пятнадцатилетний Эжен Годфруа Кавеньяк, ученик престижного лицея Карла Великого, представленный к награде за блестящие успехи в изучении древнегреческого языка.

Ничто не предвещало скандала, который назавтра будет обсуждать «весь Париж». «Я не желаю получать награду из рук того, чей отец посадил в тюрьму моего отца», — дерзко, во весь голос, объявил подросток, когда его вызвали для вручения заслуженной награды. Произнеся эти слова, юный Кавеньяк с гордо поднятой головой вышел из зала.

Двенадцатилетний Императорский принц (Prince impérial) — именно такой титул носил наследник Наполеона III — был, наверное, единственным из присутствующих, кто не понял смысла слов, произнесенных лицеистом. Принц был явно смущен и даже растерян. Позднее ему разъяснили, что дерзкий юноша — это сын покойного генерала Кавеньяка, бывшего с июня до декабря 1848 года «главой исполнительной власти» во Франции, фактическим диктатором, проигравшим президентские выборы будущему императору Луи-Наполеону. После бонапартистского переворота 2 декабря 1851 года генерал Кавеньяк оказался в тюрьме. До самой смерти в 1857 году неисправимый республиканец Кавеньяк так и не признал политический режим, установленный во Франции племянником Наполеона I.

Эту приверженность республиканским ценностям и ненависть к бонапартистской империи унаследовал его сын, хотя к моменту смерти отца мальчику было всего четыре года. Пройдет четверть века, и вчерашний лицеист станет заметной фигурой в политической жизни Франции — депутатом, затем министром в трех правительствах Третьей республики.

Но нас в данном случае интересует не он, а его отец, генерал Кавеньяк, совсем недолго находившийся на вершине власти, но успевший получить диаметрально противоположные оценки — от «спасителя Республики» до «палача Парижа».

С самого рождения Луи Эжену Кавеньяку суждено было стать республиканцем. Он родился 23 вандемьера IX года Республики (15 октября 1802 года) в Париже. Его отец, Жан-Батист Кавеньяк, бывший до 1789 года адвокатом в парламенте Тулузы, с падением Старого порядка сделался пламенным революционером. В 1790 году он вошел в состав директории департамента Лот, а в сентябре 1792 года был избран в Конвент, где примкнул к фракции монтаньяров. 26 декабря 1792 года Кавеньяк голосовал в Конвенте за смертную казнь низложенного Людовика XVI. Вскоре после этого его направляют в Брест как комиссара республиканской армии. В дальнейшем в том же качестве Кавеньяк направлялся в Нант, в Вандею и в Западные Пиренеи. Находясь вдали от столицы, он не одобрил якобинский переворот, осуществленный в июне 1793 года.

Кавеньяку, отправленному в 1794 году с инспекционной миссией в Рейнскую армию, благополучно удалось пережить Террор. После падения Робеспьера он сумел наладить контакт с Полем Баррасом — фактическим главой Термидорианского режима. В 1795 году дважды — в мае и в октябре — Кавеньяк оказал поддержку Баррасу в подавлении восстаний в Париже. Тогда же, в 1795 году, он избирается в Совет пятисот — одну из палат парламента эпохи Директории.

В период Консульства и Империи Кавеньяк, сохранивший верность республиканским убеждениям, тем не менее продолжает делать успешную карьеру; он входит в круг сподвижников короля Неаполя Жозефа Бонапарта, а затем и сменившего его Иоахима Мюрата.

Здесь, на берегу живописного Неаполитанского залива, в полном достатке прошли пять счастливых детских лет будущего генерала Кавеньяка.

Не приняв режим Реставрации, установленный после падения наполеоновской империи в 1814 году, Кавеньяк-старший приветствовал возвращение Наполеона с острова Эльба. В период «Ста дней» он стал префектом департамента Сомма, а после поражения Наполеона при Ватерлоо подвергся преследованию со стороны вернувшихся к власти Бурбонов. Ему припомнили все его революционные заслуги, и прежде всего голосование за смертную казнь Людовику XVI, и как «цареубийцу» приговорили к изгнанию за пределы Франции. В 1815 году он вынужден искать убежища в Брюсселе, где и умер в 1829 году в возрасте 67 лет.

Семью он оставил в Париже, не рискуя подвергать ее лишениям вынужденной эмиграции. У 35-летней супруги «цареубийцы» на руках остались трое детей — два сына и дочь. Мари Жюли Кавеньяк, урожденная Оливье де Корансез, полностью разделяла республиканские убеждения мужа. В таком же направлении она воспитывала и своих детей. В отсутствие главы семейства им довелось вести в Париже едва ли не полуголодное существование в небольшой съемной квартирке. В своих воспоминаниях мадам Кавеньяк пишет, как ей приходилось распродавать все, что только можно было продать: мебель, столовое серебро, личные ювелирные украшения... Сыновьям любой ценой надо было дать образование.

Мадам Кавеньяк удалось устроить обоих — и старшего, Годфруа, и младшего, Эжена, — в старейший (основанный в 1460 году) парижский коллеж Сент-Барб, расположенный на холме Св. Женевьевы, по соседству с Сорбонной.

Очень скоро Эжен Кавеньяк выдвинулся в первый ряд лучших «барбистов», как называли учащихся этого коллежа. Будучи отличником по всем предметам, особый интерес он проявлял к математическим наукам. По этой причине, завершив учебу, Эжен изъявил желание продолжить обучение не в Сорбонне, как многие его однокашники, а в Политехнической школе (École polytechnique), где готовили военных инженеров. В 1820 году он становится студентом этого высшего учебного заведения, основанного в разгар революции — в 1794 году. Военную направленность Политехнической школе, которая изначально называлась Центральной школой общественных работ (École centrale des travaux publiques) придал в 1804 году император Наполеон, озабоченный подготовкой офицерских кадров военно-технического профиля — саперов, инженеров-фортификаторов, мостостроителей и т. д.

В 1820-е годы Политехническая школа постепенно превращается в один из очагов антиправительственных настроений. Среди части «политехников», как называли студентов этого учебного заведения, распространяются либеральные и даже республиканские идеи, которые в полной мере проявились в дни Июльской (1830), а затем и Февральской (1848) революций. Эжен Кавеньяк, сын «цареубийцы», разделявший убеждения отца-изгнанника, относился к числу этой оппозиционно настроенной части «политехников».

В 1822 году он выпускается из Политехнической школы и решает дополнить военное образование, для чего отправляется в Мец, где поступает в артиллерийское училище. Время учебы пролетело незаметно. В 1824 году Кавеньяк получает офицерский патент и назначение во 2-й инженерный полк.

После нескольких лет мирной службы он приобретает первый боевой опыт в ходе Морейской экспедиции. Так во французской историографии называют участие французских войск в национально-освободительной революции в Греции (1821–1829) на стороне греков, восставших против османского господства. В августе 1828 года полк, в котором проходил службу Кавеньяк, в составе экспедиционного корпуса, был доставлен морем к берегам Пелопоннеса. Участие Кавеньяка в этой экспедиции было непродолжительным, поскольку в конце 1828 года его полк вернулся во Францию.

Июльская революция 1830 года застает второго капитана[32] Кавеньяка в Аррасе, административном центре департамента Па-де-Кале. Падение режима Реставрации он встречает с воодушевлением, но быстро разочаровывается в Июльской монархии, обманувшей его ожидания. Как и его старший брат Годфруа — к тому времени уже известный леворадикальный журналист, — Эжен открыто высказывается в пользу республики. Однажды — это случилось в 1831 году — командир полка, в котором он служил, в присутствии офицеров задал ему вопрос: отдаст ли он своим солдатам приказ стрелять в толпу в случае антиправительственного восстания? «Нет», — без колебаний ответил Кавеньяк, и об этом стало известно в Военном министерстве.

Не решившись отдать Кавеньяка под суд и тем самым придать делу публичную огласку, военный министр своим приказом вывел политически неблагонадежного офицера за штат.

Год спустя опальный Кавеньяк получает назначение в Африканскую армию, и отправляется в только что завоеванный Францией, но не покоренный окончательно Алжир, где принимает участие в боевых столкновениях с отрядами эмира Абд-эль-Кадера, возглавившего сопротивление французским интервентам. В 1833 году он становится кавалером Почетного легиона. На Кавеньяка, отличившегося при взятии столицы эмира города Маскара (декабрь 1835 года), обратил внимание генерал-губернатор Алжира, ветеран наполеоновских войн маршал Бертран Клозель. Он хотел отметить наградой храброго офицера, но в Париже его представление не утвердили.

На это повлияли обстоятельства, связанные антиправительственной деятельностью старшего брата Кавеньяка — Год-фруа. Начинающий адвокат, он вскоре оставил юриспруденцию и целиком посвятил себя журналистике и общественной деятельности. В июльские дни 1830 года Годфруа Кавеньяк с группой студентов участвовал в штурме Лувра, затем вступил х в Национальную гвардию, воссозданную генералом Лафайетом. Установление Июльской монархии Годфруа воспринял как измену революции, которая, по его убеждению, должна была завершиться провозглашением Республики. Он стал активным участником республиканских организаций — «Общества друзей народа», «Общества прав человека» и «Ассоциации в защиту патриотической прессы». В апреле 1831 года он и восемь его товарищей были обвинены в подготовке антиправительственного восстания, арестованы и отданы под суд, на котором Кавеньяк публично заявил о своих республиканских убеждениях, не совместимых с существующим режимом. Выступление на открытом судебном процессе сделало его известным всей Франции, и власти не решились тогда отправить Годфруа в тюрьму.

Удобный случай представился им три года спустя. В ночь на 15 апреля 1834 года Годфруа Кавеньяк и его единомышленники предприняли в Париже вторую попытку свержения режима Луи-Филиппа. Выступление республиканцев было подавлено, а его организаторы, включая Годфруа Кавеньяка, были брошены в тюрьму. Но 12 июля 1835 года Кавеньяк и еще 26 узников сумели бежать из считавшейся самой надежной парижской тюрьмы Сент-Пелажи. В конце 1835 года ему с двумя единомышленниками удалось перебраться в Англию, где французские республиканцы развернули активную деятельность против Июльской монархии.

Разумеется, столь сомнительное родство мешало Эжену Кавеньяку продвигаться по службе, хотя непосредственные начальники были о нем высокого мнения.

В 1836 году Эжен Кавеньяк вновь заставил вспомнить о себе, когда, имея под командой всего один батальон (500 штыков), без запасов провианта, выдержал 15-месячную осаду в приграничном с Марокко форте Тлемсен. Недостающее продовольствие осажденные французы добывали отчаянными вылазками в расположение противника. Кавеньяк подавал солдатам личный пример мужества и стойкости. Он питался из одного с ними котла, отказавшись от положенных ему привилегий. Абд-эль-Кадеру с превосходящими силами так и не удалось взять этот стратегически важный пункт. На всем протяжении затянувшейся блокады гарнизона генерал Тома-Робер Бюжо, главнокомандующий французскими войсками в Алжире, неоднократно просил военного министра поощрить наградами героических защитников Тлемсена, однако всякий раз получал отказ. В Париже не желали награждать Кавеньяка и его подчиненных.

Когда осада была снята, главнокомандующий представил Кавеньяка к очередному званию. Однако строптивый второй капитан потребовал, чтобы отмечены были все офицеры его батальона, заявив, что в противном случае откажется от повышения. Министр вынужден был согласиться, тем более что подвиг защитников Тлемсена получил освещение в прессе. Засидевшийся во вторых капитанах Кавеньяк наконец-то получил чин майора. Проблемы со здоровьем и семейные дела вскоре побудили его взять отпуск и уехать во Францию, где он провел более года.

В 1839 году Кавеньяк возвращается в Алжир и принимает активное участие в боевых действиях. В боях он получает два тяжелых ранения. Заслуги Кавеньяка, несмотря на неприятно звучащую для правительства фамилию, становится трудно не замечать. В 1841 году он получает офицерский, а в 1843-м — командорский крест Почетного легиона. Одновременно Кавеньяк продвигается в чинах и должностях. В 1841 году он уже полковник, командир полка зуавов (легкая пехота во французских колониальных войсках). После сражения при Исли, на алжиро-марокканской границе (14 августа 1844 года), где французы разгромили армию султана Марокко Абд-аль-Рахмана и отряды Абд-эль-Кадера, Кавеньяк, командовавший французским авангардом, получает звание бригадного генерала[33].

Продвижение Кавеньяка по ступеням военной иерархии совпало с апогеем известности его старшего брата Годфруа. Весной 1840 года Годфруа Кавеньяк, амнистированный великодушным Луи-Филиппом, после почти пятилетнего отсутствия возвращается во Францию, где немедленно возобновляет активную общественную деятельность. В это время он сближается с молодым журналистом и начинающим историком Луи Бланом, придерживавшимся социалистических взглядов. Среди его единомышленников — Александр-Огюст Ледрю-Роллен, Виктор Шёршель, Фердинанд Флокон, христианский социалист Фелисите Робер де Ламенне и другие убежденные республиканцы.

Вместе с ними Годфруа Кавеньяк в июле 1843 года участвует в создании газеты «Реформа» («La Réforme»), превратившейся в рупор республиканских идей. Это оппозиционное издание, быстро получившее широкую популярность, в значительной степени подготовило почву для революции 1848 года, в которой самое активное участие примут друзья-единомышленники Годфруа Кавеньяка. Но ему самому не суждено было увидеть воплощение своих республиканских идеалов. 5 мая 1845 года в возрасте сорока четырех лет он умер вследствие обострения хронического плеврита. Его похороны были превращены в многотысячную антиправительственную акцию.

Генерал Кавеньяк никогда не скрывал, что во многом разделяет убеждения старшего брата. Более того, он гордился своим братом-оппозиционером.

Республиканские взгляды генерала Кавеньяка не помешали благожелательному к нему отношению со стороны нового генерал-губернатора Алжира герцога Омальского (сына короля Луи-Филиппа), возглавившего гражданскую и военную администрацию колонии в сентябре 1847 года. Герцог Омальский знал Кавеньяка давно — с 1839 года, когда впервые, будучи младшим лейтенантом, был послан отцом-королем в Алжир набираться военного опыта. Впоследствии этот отпрыск Орлеанского дома еще дважды побывал в Алжире и участвовал в боевых операциях. Он ценил командирские качества Кавеньяка, а кроме того усмотрел в нем способности гражданского администратора. Этим объясняется его решение назначить генерала губернатором Оранской провинции. На новом посту Кавеньяк проявил себя с наилучшей стороны, сочетая заботу о подчиненных ему войсках с уважительным отношением к коренному населению. Не случайно арабы называли его «справедливым султаном».

Пока генерал Кавеньяк управлял Оранской провинцией в Алжире, в Париже произошла революция, ликвидировавшая 24 февраля 1848 года режим Июльской монархии. Сформированное в тот же день республиканское Временное правительство имело все основания опасаться угрозы со стороны 100-тысячной Африканской армии во главе с сыном свергнутого Луи-Филиппа. Никто не мог гарантировать, что герцог Омальский не пересечет Средиземное море, дабы посадить на трон своего девятилетнего племянника графа Парижского, в чью пользу «король-гражданин» Луи-Филипп I отрекся 24 февраля.

Желая предотвратить военную интервенцию из Алжира, члены Временного правительства решили сделать ставку на брата своего недавно умершего единомышленника генерала Эжена Кавеньяка, о чьих республиканских симпатиях они были хорошо осведомлены. Поэтому одним из первых распоряжений Временного правительства бригадный генерал Эжен Кавеньяк был произведен в дивизионные генералы и назначен генерал-губернатором Алжира. Смещенный с этого поста герцог Омальский счел за благо немедленно покинуть Алжир и отправиться в Англию, где уже обосновались изгнанные из Франции Орлеаны.

Будучи человеком трезвомыслящим, Кавеньяк без труда нашел причину своего неожиданного возвышения. «Вы, точно так же, как и я, — объявил он в обращении к жителям алжирской столицы, — знаете, что память о моем благородном брате, живущая между гражданами, меня избравшими, побудила их вручить мне управление делами Алжира». Ту же мысль он выразил и в прокламации, адресованной жителям Орана: «Моим назначением правительство хотело от имени нации почтить память доблестного гражданина, моего брата».

«Этим прямодушным сознанием очень хорошо определяется и личный характер Кавеньяка, и его справедливое понятие о степени своих достоинств, — отметил Н. Г. Чернышевский в очерке, посвященном памяти генерала Кавеньяка (1857). — Он сам указывает, что далеко не имеет гения, каким отличался его старший брат; что если бы не блеск, сообщенный его имени деятельностью брата, он не был бы замечен как человек, которого надобно выдвинуть вперед; но только человек, вполне уверенный, что своими достоинствами оправдает выбор, которым обязан постороннему обстоятельству, уверенный, что никто не назовет его недостойным занятого им места, может так прямо и громко говорить, что еще больше, нежели самому себе, одолжен он своим выбором заслугам другого».

На выборах в Учредительное собрание, которое должно было легитимировать провозглашенную 25 февраля 1848 года Вторую республику[34], Кавеньяк сознательно отказался баллотироваться от французских колонистов подчиненного его власти Алжира, считая, что такое гарантированное избрание не может быть признано безупречным. Он выставил свою кандидатуру одновременно в двух департаментах метрополии — Сена и Лот (Аквитания) и в обоих в апреле 1848 года одержал убедительную победу. «Он хотел сохранить себя совершенно чистым от всякого подозрения в искательстве, в честолюбии, в желании пользоваться данной ему властью для какой-либо личной выгоды», — заметил по этому поводу симпатизировавший ему Н. Г. Чернышевский.

26 февраля, через два дня после падения Июльской монархии, под давлением левых радикалов был принят декрет об организации так называемых национальных мастерских с целью обеспечить занятостью безработных рабочих и разорившихся ремесленников. Декретом от 2 марта была сокращена на один час продолжительность рабочего дня (10-часового в Париже и 11-часового в провинции). 5 марта было объявлено о введении во Франции всеобщего избирательного права при тайном голосовании для мужчин, достигших 21 года.

В то же время обострившееся финансовое положение вынудило правительство принять 16 марта решение о повышении на 45 процентов прямых налогов, что вызвало взрыв недовольства.

В этих условиях правительство нуждалось в таком решительном военачальнике, как генерал Кавеньяк. Ему несколько раз делали предложение занять пост военного министра, но он, чувствуя неизбежность конфликта, выставлял условием разрешить ему сосредоточить в непосредственной близости от Парижа армию, способную в случае вооруженных беспорядков восстановить спокойствие в столице. А это было неприемлемо для леворадикальных членов правительства — Луи Блана и Альбера.

Выборы в Учредительное собрание оказались благоприятны для умеренных республиканцев; они получили половину мест в парламенте (450 из 900). Левые радикалы обеспечили себе 200 депутатских мандатов, причем ряд их лидеров в парламент не прошли. Остальные места поделили между собой монархисты — орлеанисты и легитимисты.

Учредительное собрание начало свою работу 4 мая 1848 года с принятия декларации, подтверждающей установление во Франции республиканской формы правления. Вторым своим решением Собрание расформировало Временное правительство и избрало так называемую Исполнительную комиссию, наделив ее правительственными функциями. Все посты в новом государственном органе достались умеренным республиканцам. Недовольные отстранением от власти левые радикалы при поддержке революционных клубов организовали 15 мая многотысячную антиправительственную демонстрацию и попытались захватить здание Учредительного собрания. Одновременно они сформировали революционное Временное правительство.

В Исполнительной комиссии тут же вспомнили о генерале Кавеньяке и его предложении — создать боеспособную ударную силу в окрестностях Парижа для подавления антиправительственных выступлений. Кавеньяку предложили войти в состав Комиссии в качестве военного министра.

На этот раз Кавеньяк принял предложение. 17 мая 1848 года он стал членом Исполнительной комиссии и сразу же приступил к наведению порядка. Лидеры мятежников — Бланки, Бар-бес, Распай, Альбер и др. — были арестованы. Спешно началось переформирование войск, расквартированных в Парижском районе.

Поводом к столкновению послужило правительственное распоряжение о реорганизации «национальных мастерских»[35], откуда были уволены все холостые рабочие от 18 до 25 лет, подлежащие немедленной мобилизации в армию, и об отправке остальных рабочих на земляные работы в столице и в провинции. Тысячи заводских рабочих, слесарей, ткачей, портных, наборщиков, граверов, ювелиров, фортепьянщиков и прочий ремесленный люд обратили в землекопов. Это решение правительства, помимо соображений экономии финансов, было продиктовано желанием властей убрать из Парижа активных участников майского выступления, значительную часть которых составляли именно рабочие «национальных мастерских».

Правительственное распоряжение было опубликовано 22 июня (1848 года, а уже на следующий день столицу охватило восстание. По некоторым оценкам, число его участников достигало 40 тысяч человек. Лозунги восставших: «Хлеба или свинца!», «Свинца или работы!», «Жить работая или умереть сражаясь!», «Да здравствует демократическая и социальная республика!», «Долой эксплуатацию человека человеком!».

Правительство и верхушку буржуазии охватила паника. Их взоры обратились к генералу Кавеньяку, который получил от Учредительного собрания всю полноту исполнительной власти. Фактически его наделили диктаторскими полномочиями.

В течение трех дней — 24, 25 и 26 июня — генерал-диктатор «железом и кровью» подавил восстание, пустив в ход весь имевшийся в его распоряжении военный арсенал, включая артиллерию. «Картечь, бомбы и ядра трое суток осыпали кварталы, занятые инсургентами, — и только это страшное действие артиллерии доставляло перевес регулярному войску. Рукопашные битвы были чрезвычайно упорны... Ветераны наполеоновских времен говорили, что никакой штурм неприятельской крепости во времена Первой империи не был так кровопролитен», — отмечал русский современник описываемых событий.

Генерал разработал план операции, предполагавший сосредоточение крупных сил на одном главном участке, выбранном для последующего наступления. В других частях охваченного восстанием города он придерживался оборонительной тактики. Начав наступление на позиции повстанцев с выбранного направления, Кавеньяк стремился разорвать сообщение между повстанческими отрядами, контролировавшими различные городские кварталы, изолировать их, а затем поочередно «зачищать» с помощью артиллерии. «Знатоки военного дела говорят, что этот план был превосходно и задуман, и исполнен Кавеньяком и что при всякой другой системе борьбы инсургенты на некоторое время, по всей вероятности, овладели бы всем Парижем», — писал об этом Н. Г. Чернышевский.

Кавеньяк не жалел никого — даже собственных солдат и офицеров, что ранее было ему несвойственно. За три дня уличных боев невосполнимые потери правительственных войск составили более 1600 человек. Среди убитых было шесть генералов из четырнадцати, задействованных в карательной операции. Пять других были ранены. Потери мятежников, по оценкам, превысили 5 тысяч человек. Более 11 тысяч парижан, заподозренных в участии в восстании, были арестованы.

Сразу же после подавления восстания распоряжением «главы исполнительной власти» — так отныне называлась должность генерала Кавеньяка — в Париже было введено осадное положение (état de siège), предполагавшее временную передачу всех управленческих, полицейских и судебных функций армии. Другим распоряжением Кавеньяка были окончательно ликвидированы национальные мастерские, как очаги мятежных настроений. Был наложен запрет на выход всех оппозиционных газет и журналов. Участники восстания (более 4 тысяч человек) были депортированы в отдаленные заморские владения Франции.

Опомнившееся от пережитого ужаса Учредительное собрание предложило дивизионному генералу Кавеньяку принять маршальский жезл, но он отказался от этой чести, справедливо полагая, что звание маршала Франции добывается на полях сражений с внешним противником, но не в уличных боях с собственными гражданами. Но как только порядок был восстановлен, Кавеньяк согласился занять пост председателя Совета министров. Он занимал его вплоть до 20 декабря 1848 года, когда стали известны результаты выборов президента Второй республики.

Широкая известность, которую обрел Кавеньяк после подавления Июньского восстания, имела две стороны: для консервативно-либеральных кругов он был героем, спасителем от революционного насилия и хаоса; для демократов и социалистов, для низших городских слоев общества — кровавым диктатором. О таком противоречивом отношении к Кавеньяку свидетельствовал и агент Третьего отделения в Париже Яков Николаевич Толстой, внимательно следивший за развитием событий во французской столице. «По мнению многих людей, — сообщал в Петербург Толстой, — генерал Кавеньяк — человек выдающийся. Льстецы сравнивают его с Вашингтоном по организаторским способностям и с Наполеоном — по манере выражаться кратко и сжато; наконец, по мнению партии, которая его поддерживает, это — избранник Провидения. Зато монтаньяры, коммунисты и вся исступленная республиканская клика поклялась преследовать его своей местью...»

Российский посланник в Париже Николай Дмитриевич Ки- i селев в донесениях в Петербург не скрывал своего восхищения «прекрасным поведением» и «блестящей храбростью» генерала в июньские дни. Он считал его единственно способным остановить дальнейшее развитие революции во Франции и ее расползание по Европе, чего так опасался Николай I. Поэтому именно Кавеньяка царь хотел бы видеть во главе Французской республики после президентских выборов, назначенных на декабрь 1848 года.

Внимательное наблюдение за Кавеньяком постепенно привело парижского резидента Третьего отделения к выводу, что позиции генерала не так уж прочны, как представлялось на первый взгляд, а перспектива всеобщих выборов президента не исключает возможного провала главы исполнительной власти. «Диктатура генерала Кавеньяка начинает вызывать в стране нетерпение, — сообщал в Петербург Толстой. — В провинции недовольство особенно ясно выражается, и оно уже во многих местах прорывается в восстаниях, стоивших жизни многим людям. Генерал Кавеньяк пользуется, очевидно, системой, которая в такой буйной стране, как Франция, не может принести пользы. Система эта, прозванная прессой «золотой серединой», является скорее всего выражением нерешительности характера: с одной стороны, он свирепствует самым жестоким образом против анархистов; с другой стороны, он объявляет себя горячим сторонником демократической республики. В Париже открыто говорят о ложной позиции, занятой им; сохранение осадного положения истолковывается как доказательство его неспособности управлять иначе нежели опираясь на штыки».

Вскоре Толстой утвердился в убеждении, что позиции Кавеньяка достаточно шаткие не только в обществе, но даже в армии. «Генерал Кавеньяк, как известно, — докладывал Толстой 30 сентября 1848 года начальнику Третьего отделения графу А. Ф. Орлову, — обязан своим положением только своему имени: он сын террориста, отвратительного человека, брат заговорщика. Как военный, он пользуется более чем посредственной репутацией. Еще шесть месяцев тому назад военные, бывшие во Франции, почти не имели представления о его существовании... Генерал Кавеньяк весьма мало популярен в армии; казалось бы, однако, что военные должны бы быть польщены, видя одного из своих начальников во главе правительства; но его неспособность известна — его видели и оценили в Африке. Все отдают справедливость его личной храбрости, но эта храбрость — без блеска и решимости, не имеющая в себе ничего, что действует на солдата и вызывает его обожание. Вообще в армии не верят в энергию и силу характера председателя Совета [министров]. Солдаты о нем говорили: «Это корова в львиной шкуре».

Что касается его административной деятельности, длившейся несколько недель, то она была в высшей степени плачевна. Как только он был назначен алжирским генерал-губернатором, все пришло в беспорядок. Никогда еще дела колонии не велись так плохо. Таким образом, он явился во Францию при обстоятельствах, не обещавших ничего хорошего; но, благодаря воспоминаниям, которыми, однако, ему нет основания особенно гордиться, покровительству газеты «Насьональ»[36] и случайному стечению обстоятельств — он возглавляет правительство Франции.

Генералы Ламорисьер, Бедо, Шангарнье[37], считающие себя более достойными, чем г-н Кавеньяк, не могли без чувства горечи видеть этого возвышения, ставившего их в подчинение человеку, ниже их стоявшему. Эти три генерала, смотря по обстоятельствам, сделаются руководителями или орудиями партий, которым понадобится их шпага для того, чтобы противопоставить ее республиканской клике генерала Кавеньяка».

Июньский кризис побудил Учредительное собрание ускорить подготовку конституции Второй республики, где наряду с однопалатным парламентом (Законодательным собранием), предполагалось учреждение поста президента, избираемого всенародным голосованием и наделенного широкими полномочиями. Занять этот пост желали многие из лидеров Февральской революции — Ледрю-Роллен, Ламартин, Распай, а также генерал Шангарнье, тогдашний главнокомандующий Национальной гвардии и войсками столичного гарнизона — это была внушительная сила, до 100 тысяч штыков.

К числу претендентов на президентское кресло присоединился вернувшийся из эмиграции принц Луи-Наполеон Бонапарт, племянник Наполеона. Но безусловным фаворитом считался Кавеньяк.

К концу октября 1848 года работа над конституцией завершилась, и 4 ноября Учредительное собрание утвердило ее. Выборы главы государства назначили на 10 декабря 1848 года.

За два дня до выборов резидент Третьего отделения докладывал в Петербург: «Согласно закону новой конституции, для того чтобы кандидат мог быть избран в президенты непосредственно народом, он должен получить больше половины всех поданных голосов, иначе он должен подвергнуться двухстепенным выборам. Это значит, что Национальное собрание решает, который из кандидатов, получивших наибольшее количество голосов, будет назначен президентом. Это распоряжение было ловко учтено кликой «National», чтобы обеспечить назначение генерала Кавеньяка и устранить Луи Бонапарта... Бесспорно, огромные массы населения провинции расположены в пользу Луи Бонапарта. За Ледрю-Роллена будут голосовать ультрадемократы больших городов; за Кавеньяка же — все те, которые поддерживают настоящее правительство. Вместе с тем много избирателей и сторонников красной республики, не надеясь собрать достаточное количество голосов для избрания Распая, расположены отдать свои голоса Кавеньяку, чтобы отвести Луи Бонапарта, в лице которого они видят представителя реакции. Кавеньяк был бы продолжением настоящего положения вещей; Бонапарт же означает некоторое изменение, как бы пришествие династии».

Результаты голосования в целом подтвердили прогноз Толстого и не оправдали надежд умеренных республиканцев, сторонников генерала Кавеньяка. Из 7 миллионов 300 тысяч французских избирателей Кавеньяк получил в свою поддержку лишь 1 миллион 448 тысяч голосов. Его главный противник, Луи-Наполеон Бонапарт, собрал в четыре раза больше голосов — 5 миллионов 434 тысячи (более 70 процентов) и одержал убедительную победу. Результаты остальных кандидатов оказались весьма скромными, а для некоторых даже позорно низкими: Ледрю-Роллен — 371 тысячу голосов; Распай — чуть более 36 тысяч; Ламартин — менее 18 тысяч. Список неудачников замыкал крайне амбициозный генерал Шангарнье, получивший смехотворную поддержку — 4790 голосов.

Избирательный ресурс главы исполнительной власти оказался вовсе не таким большим, как представлялось многим. Против Кавеньяка сработал новый избирательный закон, пред оставивший право голоса всем гражданам мужского пола, включая малоимущих. Несомненно, что при прежней, цензовой системе голосования благодаря поддержке крупной и средней буржуазии победителем стал бы именно он. Но численность избирателей из этих слоев была несопоставима с массой малоимущих граждан Второй республики. В глазах этих людей Кавеньяк был необратимо скомпрометирован кровавым подавлением Июньского восстания в Париже, поэтому они предпочли отдать свои голоса его противникам — Луи-Наполеону, обещавшему решить наболевший «рабочий вопрос», Ледрю-Роллену, Распаю или Ламартину.

Поражение Кавеньяка было столь очевидным, что он не стал оспаривать результаты выборов. Не прибегнул генерал и к испытанному средству многих диктаторов — государственному перевороту в свою пользу. В этом отношении он повел себя достойно (недаром некоторые сравнивали его с Джорджем Вашингтоном).

20 декабря Национальное (Законодательное) собрание утвердило результаты голосования, после чего присутствовавший на заседании генерал Кавеньяк поднялся на трибуну и объявил о сложении с себя полномочий главы исполнительной власти и председателя Совета министров.

Оставаясь депутатом Законодательного собрания, он встал в оппозицию принцу-президенту Луи-Наполеону, справедливо подозревая Бонапарта в далеко идущих намерениях, противоречащих республиканским принципам. Его нечасто видели на парламентской трибуне, но, когда это происходило, Кавеньяк резко критиковал попытки главы государства расширить свои полномочия в ущерб прерогативам законодательной власти. Он решительно воспротивился намерению Луи-Наполеона продлить эти полномочия путем частичного пересмотра конституции, запрещавшей президенту занимать этот пост более одного срока.

Видя сопротивление своим планам, Луи-Наполеон 2 декабря 1851 года осуществил государственный переворот. Были распущены Законодательное собрание и Государственный совет, арестованы лидеры оппозиции. Кавеньяк был арестован одним из первых. Его доставили в тюрьму предварительного заключения Мазас, располагавшуюся неподалеку от Лионского вокзала, а затем перевели в крепость-тюрьму Ам (департамент Сомма), где десятью годами раньше отбывал до своего побега срок Луи-Наполеон. Но в отличие от Луи Бонапарта заключение генерала Кавеньяка продлилось чуть более месяца. Убедившись в том, что бонапартистский режим обрел устойчивость, принц-президент великодушно освободил своего недавнего соперника из тюрьмы и даже позволил принять участие в выборах в новый парламент — Законодательный корпус.

В марте 1852 года Кавеньяк победил в одном из избирательных округов Парижа и вновь стал депутатом. Однако принять участие в парламентской работе ему не довелось. Кавеньяк отказался выполнить необходимое требование — принести присягу верности новому режиму — и не был допущен к работе в Законодательном корпусе.

Вскоре он был вынужден уехать из Парижа. Он уединился в своем имении Урн в департаменте Сарта (бывшая историческая провинция Мэн) на западе Франции. Там он коротал время в кругу своей маленькой семьи, состоявшей из супруги — Луизы, урожденной Одье, и только что родившегося сына — Эжена Годфруа, названного в честь покойного дяди.

Находясь вдали от столицы, Кавеньяк внимательно следил за происходившей там политической жизнью, главным событием которой стало уничтожение республиканского строя и провозглашение в декабре 1852 года Второй (бонапартистской) империи во главе с Наполеоном III. Старому республиканцу не оставалось ничего другого, как сокрушенно констатировать, что его давние подозрения в отношении Бонапарта оказались верными.

Кавеньяк налаживает контакт с редакцией республиканской газеты «Siècle», где публикует статьи с критикой бонапартистского режима. Время от времени он наведывается в Париж, но надолго там не задерживается. В марте 1857 года он в третий раз избирается в парламент, но, как и пятью годами ранее, отказывается присягнуть — на этот раз Второй империи. Затем он возвращается в Урн.

28 октября 1857 года Кавеньяк скоропостижно умер в возрасте 55 лет.

Наверное, самый содержательный некролог на смерть Кавеньяка написал человек не только далекий от генерала по политическим взглядам, но придерживавшийся совершенно противоположных — демократических и социалистических убеждений. Это уже упоминавшийся русский публицист, литературный критик и писатель Н. Г. Чернышевский. Фрагментом этого очерка, опубликованного в 1858 году в № 1 журнала «Современник», мы и завершим рассказ о жизни генерала Кавеньяка:

«...Внезапная смерть предводителя «умеренных республиканцев» Франции для многих его соотечественников была тяжелою потерею, для многих других — облегчением опасностей. Друзья Кавеньяка прямо выразили свою печаль, но враги его не отважились обнаружить своей радости; боясь признаться в шаткости своего положения тем, когда выразят удовольствие, что смерть Кавеньяка освободила их от одного из их страхов, они поспешили принять вид также огорченный и присоединить свои притворные сожаления к искренней скорби друзей покойного. «Moniteur», «Constitutionnel» и другие органы декабрьской (бонапартистской. — П. Ч.) системы наравне с «чистыми республиканцами» превознесли его «великие, безмерные услуги» Франции, называя его даже «спасителем отечества».

Но если многочисленны во Франции друзья и противники партии, предводителем которой был Кавеньяк, то еще многочисленнее люди, смотрящие на эту партию со спокойным беспристрастием, как на историческое явление, уже отжившее свой век, как на бесцветный остаток старины, бессильный в будущем и на добро, и на зло, обсуждающие прошлую ее деятельность без всякого увлечения надеждами или опасениями.

Они думают, что в панегириках над гробом Кавеньяка, внушенных одним искренностью чувства, другим — соображениями приличия и расчетливости, гораздо больше риторики или ослепления, нежели основательности. Они находят, что Кавеньяк, заслуживавший полного уважения, как частный человек, качествами своего характера, вовсе недостоин ни удивления, ни даже признательности как государственный человек; что при всем своем желании быть полезным родине он во время своего диктаторства принес ей гораздо больше вреда, нежели пользы, потому что убеждениям, руководившим его действиями, недоставало практичности, и действия его не соответствовали потребностям общества, которым привелось ему управлять.

Его образ мыслей испортил все дело. Высокая честность, энергическая воля, добрые намерения — этих качеств совершенно достаточно для почтенной деятельности в размеренном круге частной жизни, где все определяется обычными отношениями и объясняется многочисленными примерами. Этими достоинствами обладал Кавеньяк; но их мало государственному человеку, который постоянно находится в отношениях очень многосложных, в положениях, неразрешимых прежними случаями, потому что в истории ничто не повторяется, и каждый момент ее имеет свои особенные требования, свои особенные условия, которых не бывало прежде и не будет после. Без достоинств, уважаемых обществом в частном человеке, государственный человек не будет полезен родине; но, кроме их, ему нужны еще другие, высшие достоинства.

Он должен верно понимать силы и стремления каждого из элементов, движущих обществом; должен понимать, с какими из них он может вступать в союз для достижения своих добрых целей; должен уметь давать удовлетворение законнейшим и сильнейшим из интересов общества как потому, что удовлетворения им требует справедливость и общественная польза, так и потому, что, только опираясь на эти сильнейшие интересы, он будет иметь в своих руках власть над событиями. Без того его деятельность истощится на бесславную для него, вредную для общества борьбу; общественные интересы, отвергаемые им, восстанут против него, и результатом будут только бесплодные стеснительные меры, которые необходимо приводят или к упадку государственной жизни, или к падению правительственной системы, чаще всего к тому и другому вместе.

Так было и с Кавеньяком. Он наделал ошибок, которые дорого стоили Франции и низвергли его собственную власть. В нем не было качеств, нужных государственному человеку.

Не говоря теперь о том, хороши или дурны были цели Кавеньяка, скажем только, что имени государственного человека заслуживает единственно тот правитель, который умеет располагать свои действия сообразно этим целям; а у Кавеньяка каждое правительственное действие противоречило его целям, служило в пользу не ему, а его противникам. Вся его государственная деятельность обратилась только в пользу Луи-Наполеону. Тот плохой государственный человек, кто работает во вред себе, в выгоду своим противникам.

Но ответственность за ошибки Кавеньяка не должна падать исключительно на него. Она падает на всю ту партию, представителем которой он был, потому что он действовал не по личным своим расчетам и выгодам, а только как служитель известного образа мыслей, общего ему со всею партиею «чистых республиканцев»; он постоянно руководился мнениями этой партии; ошибки его — не его личные ошибки, а заблуждения целой партии; ими обнаруживается несостоятельность для Франции того образа мыслей, которого он держался. «Чистые республиканцы» забывали, что политическая форма держится только тем, когда служит средством для удовлетворения общественных потребностей; они воображали, что слово «республика» само по себе чрезвычайно привлекательно для французской нации; они хлопотали о форме, не считая нужным позаботиться о том, чтобы форма принесла с собою исполнение желаний французского народа; они мечтали, что народ, не получая от формы никаких существенных выгод для себя, станет защищать форму ради самой формы. И форма упала, не поддерживаемая народом».

Драма генерала колониальных войск Эжена Кавеньяка состояла в том, что, как политик, он обнаружил свою полную несостоятельность. Французы, в 1848 году впервые получившие возможность свободного политического выбора, решительно отвергли притязания генерала-карателя на роль законно избранного главы государства.

Кавеньяк не сумел стать и подлинным вождем выдвинувшей его на первый план партии так называемых умеренных республиканцев. Да и сами претензии умеренных республиканцев на власть оказались преждевременными, что подтвердила недолгая история созданной ими, но фактически так и несостоявшейся Второй республики. Потребуется еще три десятилетия, прежде чем они достигнут своей заветной цели — окажутся у руля власти уже в Третьей республике.