Бурбоны всегда с недоверием относились к Орлеанам, своей младшей ветви, выделившейся во второй половине XVII века, подозревая их в тайных притязаниях на престол. Эти подозрения не были лишены оснований.

Однажды Орлеаны оказались совсем близко к трону. Филипп Орлеанский, племянник Людовика XIV, в течение нескольких лет (1715–1723) был регентом при малолетнем Людовике XV. А правнук регента, тоже Филипп, стал одним из вождей либеральной оппозиции Людовику XVI. Когда началась революция, герцог Орлеанский оказался в первых рядах противников Старого порядка. Он внес свою лепту в дискредитацию короля, одновременно пытался предложить себя в качестве регента при малолетнем сыне Людовика XVI.

После падения монархии в сентябре 1792 года он предусмотрительно отказался от титула и принял имя Филипп-Эгалите (Филипп-Равенство). Более того, 14 января 1793 года он, как член Конвента, проголосовал за смертную казнь низложенного короля, чем окончательно дискредитировал Орлеанов в глазах роялистов.

Некоторые историки полагают, что Филипп Орлеанский даже в годы революции вынашивал мечты об основании собственной династии. Но, так или иначе, он пал жертвой той самой революции, на которую 14 июля 1789 года сделал ставку. 6 ноября 1793 года якобинцы гильотинировали его как «врага народа». Казалось бы, после этого Орлеаны с их домогательствами на трон Капетингов оказались на той же исторической свалке, что и Бурбоны. Однако история распорядилась иначе.

9 августа 1830 года сын казненного Филиппа-Эгалите «волей Нации» становится «королем французов» под именем Луи-Филиппа I. С его восшествием на трон Орлеаны воплотили-таки свою заветную мечту.

Будущий король родился 6 октября 1773 года. Он был первенцем в семье Луи-Филиппа-Жозефа, герцога Шартрского и Марии-Аделаиды де Бурбон-Пентьевр, правнучки «короля-солнца» и мадам де Монтеспан. Тогда еще был жив глава Орлеанского дома Луи-Филипп по прозвищу Толстый, которому и принадлежал титул герцога Орлеанского. С его смертью в 1785 году этот титул перешел к его сыну, будущему Филиппу-Эгалите, а титул герцога Шартрского унаследовал его сын, будущий король Луи-Филипп. При рождении же он получил титул герцога Валуа. Вслед за ним в семье герцога Шартрского родились еще два мальчика и две девочки-близняшки, одна из которых умерла в младенчестве.

В 1780 году у шестилетнего герцога Валуа появилась гувернантка, которая сыграла важную роль в формировании его личности. Это была очаровательная 34-летняя графиня Стефани де Жанлис, начинающая детская писательница, а кроме того — любовница герцога Шартрского. Сначала он пристроил ее к своей супруге в качестве фрейлины, а затем определил гувернанткой к своим детям. Мадам Жанлис оказалась умелым, даже талантливым педагогом, применявшим самые разнообразные методы воспитания, в том числе и спартанские. Под ее руководством Луи-Филипп приобрел основательные и разносторонние знания, умение свободно говорить на четырех языках, либеральные убеждения, любознательность и любовь к путешествиям, физическую выносливость и неприхотливость в быту. Последнее было скорее исключением для привыкших к роскоши и праздности членов королевской семьи, к которым относились и Орлеаны.

К семнадцати годам Луи-Филипп превратился в атлетически сложенного юношу, наделенного отменным здоровьем, недюжинной физической силой и твердостью духа. «Суровый наставник, — скажет впоследствии о мадам Жанлис Луи-Филипп. — Меня и мою сестру она воспитывала самыми жестокими методами». В 1844 году Луи-Филипп признался Виктору Гюго, что, выйдя из подросткового возраста, он неожиданно обнаружил, что его сорокалетняя гувернантка все еще очень / красива и что он даже был в нее влюблен.

Сама мадам Жанлис, если верить ее признанию, не была в полной мере удовлетворена результатами своей воспитательной работы. По прошествии многих лет она говорила о Луи-Филиппе: «Он был принцем, я сделала из него настоящего мужчину; он был неуклюжим, я сделала его ловким; он был занудой, я сделала его забавным; он был трусоватым, я сделала из него храбреца; он был скупым, и я не смогла сделать его щедрым человеком; чуть менее скупым — да, щедрым — нет».

Действительно, о скупости Луи-Филиппа потом будут сочинять анекдоты, но никто не подвергал сомнению искренность его либеральных убеждений, сформировавшихся не столько под влиянием отца — вечного фрондера, сколько мадам Жанлис. Именно она познакомила юного принца с Монтескье и Руссо, именно она внушила ему широкие, свободные от какого бы то ни было доктринерства, взгляды на окружающий мир. Прагматизм, практицизм и педантизм, присущие Луи-Филиппу, — это тоже результат воспитательной работы мадам Жанлис. Что бы ни говорил сам Луи-Филипп о суровости наставницы, мадам Жанлис наилучшим образом подготовила своего воспитанника к той судьбе, которая его ожидала. Она умрет на вершине писательской славы в тот самый год, когда Луи-Филипп станет королем Франции.

Когда разразилась революция, подготовке которой вольно или невольно содействовал постоянно оппонировавший королевской власти герцог Орлеанский, его шестнадцатилетний сын тоже объявил себя революционером. В ноябре 1790 года он становится членом Якобинского клуба, где пока еще мирно уживаются завтрашние смертельные враги — либералы и радикалы, сторонники конституционной монархии, будущие жирондисты Z и якобинцы. Тогдашний кумир Луи-Филиппа — генерал Лафайет, командующий Национальной гвардии, в которую вступает семнадцатилетний герцог Шартрский. С января 1791 до лета 1793 года он в революционной армии, участвует в сражениях при Вальми, Жемапе и Неервиндене против войск антифранцузской коалиции, получает генеральский чин.

В сентябре 1792 года герцог Шартрский по примеру отца отказывается от титула и просит называть его «генералом Эгалите». Когда Конвент принял декрет об изгнании Бурбонов за пределы Франции, для двух бывших герцогов, принадлежавших к королевской семье, было сделано исключение. Однако очень скоро судьба перестала благоволить Орлеанам — «гражданам Эгалите».

26 марта 1793 года генерал Дюмурье, командовавший армией, в рядах которой находился Луи-Филипп Эгалите, изменил революции и после неудачной попытки повернуть войска на Париж перешел на сторону врага вместе с 1800 своими сообщниками. Луи-Филипп, к тому времени уже дивизионный генерал, не участвовал в подготовке заговора, но в сложившихся обстоятельствах счел за благо не возвращаться в Париж. Он последовал за Дюмурье, оказавшись в расположении австрийской армии принца Кобургского.

Надо сказать, что к тому времени Луи-Филипп образумился, избавившись от многих прежних иллюзий левого толка. Он тяжело воспринял казнь Людовика XVI, оценив ее как проявление революционного насилия, но не как акт исполнения законного правосудия. Еще тяжелее для него было узнать, что за казнь короля проголосовал его отец, который в своем желании не отстать от стремительного развития революции договорился до того, что заявил в Конвенте, будто в действительности он — сын кучера, а вовсе не герцога Орлеанского. Недостойное поведение отца глубоко травмировало душу юного Луи-Филиппа. В феврале 1793 года он написал отцу очень жесткое письмо, не подозревая, что больше никогда его не увидит.

Тем временем Конвент 30 марта объявил вне закона всех генералов и офицеров армии Дюмурье. Филипп Эгалите поспешил публично отречься от своего сына, но это его не спасло. Бывший герцог Орлеанский был арестован вместе с членами своей семьи и казнен на гильотине. Остальных Орлеанов спасло падение якобинской диктатуры в июле 1794 года. Через некоторое время все они были выпущены из тюрьмы.

А генерал Эгалите в последних числах марта 1793 года вновь превратился в герцога Шартрского. Он отказался от революционного имени, как только выехал за пределы Франции. В Кобленце, куда он прибыл, распрощавшись с Дюмурье, Луи-Филиппа встретили враждебно. Город был заполонен эмигрантами-роялистами, непримиримыми врагами революции, считавшими молодого Орлеана отступником, нарушившим долг верности королю.

Луи-Филипп не испытывал никакого желания присоединяться к ним и уехал в Швейцарию, где устроился под именем господина Шабо преподавателем географии, математики и рисования в частный коллеж в Рейхенау с жалованьем 1800 франков в год. Там, в Рейхенау, Луи-Филипп узнал о гибели отца. С этого момента он стал главой Дома Орлеанов и носителем титула герцога Орлеанского, о чем, разумеется, предпочитал помалкивать, так как швейцарцы симпатизировали французским революционерам.

Тихая, неприметная жизнь герцога Орлеанского в Рейхенау внезапно завершилась в конце 1794 года, после того как хозяин коллежа, господин Жост, узнал, что его кухарка Марианна Бенцони (по другим источникам — Банцори) забеременела от учителя Шабо. Строгий кальвинист Жост не мог потерпеть в своем учебном заведении подобного нарушения морали и немедленно рассчитал учителя.

Луи-Филипп вынужден был покинуть Рейхенау и перебраться в Бремгартен, где его ожидала новая амурная история. На этот раз предметом увлечения 21-летнего Орлеана стала 33-летняя французская эмигрантка графиня де Флао. Она не скрывала, что была любовницей Талейрана и даже родила от него сына, что, впрочем, никак не помешало ее бурному, но недолгому роману с Луи-Филиппом, с которым они вместе перебрались в Гамбург. Их связь продолжалась несколько месяцев.

После разрыва с мадам Флао Луи-Филипп отправился в путешествие по Скандинавии, добравшись до заполярных областей Норвегии и Швеции. Здесь он в очередной раз подтвердил свою репутацию ловеласа. Прожив некоторое время в доме протестантского пастора, Луи-Филипп успел обрюхатить его свояченицу. Впрочем, такого рода истории нисколько не смущали герцога Орлеанского.

Здесь он узнает о смерти в парижской тюрьме Тампль малолетнего Людовика XVII, после чего предпринимает первую попытку примириться с Бурбонами. Он пишет письмо Людовику XVIII и получает неприемлемое для себя предложение открыто присоединиться к роялистам. Луи-Филипп понимает, что время примирения еще не пришло.

В октябре 1796 года он отправляется в Северную Америку, куда вслед за ним прибывают оба его брата, к тому времени освободившиеся из тюрьмы. Они много путешествуют по Америке — Филадельфия, Балтимор, Маунт-Вернон, где их принимает старый Джордж Вашингтон, затем — Теннеси, Кентукки, Ниагарский водопад, Нью-Йорк и Бостон. В Филадельфии Луи-Филипп увлекается дочерью одного из знатных горожан и даже подумывает о том, чтобы жениться на ней и навсегда здесь обосноваться. Но жажда странствий весной 1798 года увлекает его на Кубу, где он с братьями в силу обстоятельств вынужден был провести восемнадцать месяцев, пока им не разрешили выехать в Англию.

В январе 1800 года Орлеаны прибывают в Лондон, где их ожидает встреча с графом д'Артуа. Наконец происходит примирение Орлеанов с Бурбонами. Луи-Филипп подписывает акт признания короля Людовика XVIII и заверяет его в своей верности. Взамен король подтверждает все права принцев Орлеанского дома.

В апреле того же года Луи-Филипп получает признание и со стороны британского правительства, назначившего ему пенсию. С этого времени он ведет размеренный образ жизни обеспеченного всем необходимым эмигранта. В конце 1807 года Луи-Фи-липп занялся подготовкой приезда в Англию Людовика XVIII, вынужденного покинуть Россию после примирения Александра I и Наполеона в Тильзите.

Безмятежное эмигрантское существование Луи-Филиппа было нарушено сразу двумя ударами. В 1807 году у него на руках от скоротечной чахотки умирает его брат герцог де Монпансье, а год спустя на Мальте та же чахотка отнимает жизнь младшего из братьев графа де Божоле. 34-летний Луи-Филипп остается единственным представителем Орлеанского дома по мужской линии. Пора было всерьез задуматься о создании семейного очага и продолжении рода.

В 1809 году он покидает гостеприимную Англию и отправляется в Италию, где предлагает свои услуги неаполитанскому королю Фердинанду IV в борьбе против Наполеона. Здесь же, в Италии, происходит его знакомство с дочерью короля Марией-Амелией. 25 ноября 1809 года в Палермо состоялось их бракосочетание. Вскоре после женитьбы Луи-Филипп отправился в Испанию, где кортесы возложили на него функции главнокомандующего испанской армии в войне с французскими войсками, осадившими Кадис. Его пребывание в Испании было недолгим, так как беспокоило англичан, которые сумели добиться отзыва Луи-Филиппа из осажденного маршалом Суль-том Кадиса. Он вынужден был вернуться в Палермо. 3 сентября 1810 года Мария-Амелия подарила мужу наследника, который, в соответствии с давней традицией Орлеанского дома получил титул герцога Шартрского. Впоследствии она родит еще четверых сыновей и трех дочерей.

За тихими семейными радостями незаметно пролетели четыре года. Герцог Орлеанский превратился в примерного семьянина — любящего мужа и заботливого отца. Ничто более не напоминало недавнего ловеласа и бонвивана.

Крушение наполеоновской империи открыло перед Орлеа-нами путь на родину. 16 мая 1814 года Луи-Филипп через Марсель возвращается в Париж, который он покинул более двадцати лет назад. Здесь он впервые после 1808 года встречается с Людовиком XVIII.

«Помнится мне, что двадцать пять лет назад вы были генерал-лейтенантом, — сказал Луи-Филиппу король, и добавил: — Я имею удовольствие сообщить вам, что вы им являетесь до сих пор».

«Сир, — ответил герцог Орлеанский, — означает ли это, что впредь я должен являться к вам в мундире генерал-лейтенанта?»

Король утвердительно кивнул. С тех пор и до того, как была введена новая форма и знаки отличия, Луи-Филипп наносил визиты королю в своем старом республиканском мундире. Единственным отличием была белая кокарда на шляпе, заменившая прежнюю, трехцветную.

Людовик XVIII вернул герцогу Орлеанскому все имения его отца, конфискованные в годы революции, включая дворец Пале-Рояль, куда в сентябре 1814 года перебралось семейство Орлеанов.

Начавшая устраиваться жизнь была нарушена известием о высадке Наполеона на берег Прованса. Король назначил Луи-Филиппа командующим Северной армии и отправил его в Лилль, но вскоре вернул оттуда, заменив маршалом Мортье. Видимо, он не доверял ему в полной мере. С занятием Наполеоном Парижа Орлеаны, как и Бурбоны, нашли убежище в Англии.

После окончательного разгрома Наполеона Луи-Филипп возвратился в Париж и занял место в Палате пэров. Здесь он выступил против разгула Белого террора, развязанного по инициативе графа д'Артуа. Роялисты сочли его заявления недопустимыми, и Луи-Филипп получил приказ выехать за границу. Его очередная ссылка в Англию продолжалась несколько месяцев, пока весной 1817 года король не разрешил ему вернуться в Париж.

Его положение при дворе было неустойчивым и неопределенным. Вопреки прежним обещаниям, Людовик XVIII тянул с признанием за Луи-Филиппом титула Королевского Высочества. Помимо прочего, это означало, что на богослужениях в дворцовой церкви Тюильри Орлеаны занимали места в стороне от королевского семейства; для них были закрыты королевская ложа в Опере и «королевский придел» в соборе Парижской Богоматери. Все это ранило самолюбие Луи-Филиппа и особенно его жены, Марии-Амелии. Впрочем, они ничем не обнаруживали своих чувств.

Отчужденность герцога Орлеанского от двора, ненависть, которую он внушал ультрароялистам, привлекали к нему симпатии всех противников режима Реставрации — от либералов до бонапартистов. Пале-Рояль, резиденция Луи-Филиппа, притягивал к себе видных деятелей литературы, искусства, науки и политики, свободно чувствовавших себя в непринужденной атмосфере, созданной стараниями Марии-Амелии. Талейран называл герцогиню Орлеанскую «последней знатной дамой Европы» (dernière grande dame de l'Europe). Пале-Рояль постепенно превращался в центр умеренной оппозиции. Что касается самого Луи-Филиппа, то он вел себя по отношению к царствующему дому вполне корректно и стоял в стороне от всех заговоров, которые устраивались в его пользу.

Смерть Людовика XVIII в 1824 году принесла некоторые перемены в жизнь Луи-Филиппа. Карл X, новый король Франции, засвидетельствовал ему свое расположение, признав наконец за ним титул Королевского Высочества. С воцарением Карла X значительно укрепилось и материальное положение Орлеанов, получивших свою долю (17 миллионов франков) от «эмигрантского миллиарда». Либерала Луи-Филиппа, в недавнем прошлом «генерала Эгалите», нисколько не смущало, что он оказался в числе жаждавших компенсации роялистов. Вообще он никогда не был щепетилен в том, что касалось денежных вопросов, считая первейшим долгом обеспечение материальной будущности восьмерых детей. Он с явным удовольствием, как завзятый буржуа, занимался устройством своих материальных дел — покупал, продавал, обменивал; он делал деньги из всего, / что можно, словно подтверждая мнение мадам Жанлис о своей скаредности. Большую радость доставило ему расширение старых владений в Нейи, куда он перебрался с семьей в начале 1830 года. Там и застали герцога Орлеанского события, круто изменившие его жизнь.

Еще в августе 1829 года, когда Карл X назначил главой правительства одного из лидеров ультрароялистов князя Жюля де Полиньяка, Луи-Филипп предупреждал короля об опасности этого выбора. Действия Полиньяка полностью подтвердили, что он был прав.

14 июня 1830 года произошла встреча Луи-Филиппа с Карлом X в замке Рони, принадлежавшем герцогине Беррийской, невестке короля. Луи-Филипп попытался еще раз предостеречь Карла X, открыть ему глаза на опасное положение дел: «За рамками Хартии, сир, нет ничего, кроме пропасти и погибели». — «Поверьте мне, — ответил король, — что я придерживаюсь точно такой же позиции, как и вы. За рамками Хартии нет спасения, я в этом абсолютно убежден, и я даю вам слово, что ничто не побудит меня выйти за ее пределы».

Луи-Филипп покидал короля обнадеженным. Да и король говорил вполне искренно. Беда была в том, что он по-своему толковал статью 14 Хартии, считая, что имеет право на исключительные полномочия.

20 июля 1830 года стали известны убийственные для правительства результаты внеочередных выборов в Палату. Король мог еще спасти положение, дав отставку Полиньяку. Вместо этого он пошел на обострение конфликта с победившей на вы- ' борах оппозицией, утвердив печально знаменитые ордонансы.

В этой ситуации Луи-Филипп вспомнил один из советов Дантона — не вмешиваться в развитие событий, ожидая, когда они сложатся в его пользу. Он исчез из Парижа, и никто, за исключением немногих друзей, не знал о его местонахождении; тем не менее он получал подробную информацию о положении в столице.

Здесь возникает закономерный вопрос об искренности Луи-Филиппа по отношению к Карлу X. Одни историки оценивают его поведение как сознательное лицемерие. Стендаль, современник и знаток эпохи, отмечал, что Луи-Филипп — это «лукавый и хитрый ум», умело воспользовавшийся ситуацией в свою пользу. Оставаясь за кулисами, он предоставил действовать своим многочисленным сторонникам, умело направляя их действия. Другие историки — их меньшинство — полагают, что июльский кризис застал Луи-Филиппа врасплох и что он лишь следовал за событиями, но никак не направлял их, и потому принятие короны было для него столь же вынужденным, сколь и неожиданным решением.

К концу дня 30 июля, когда уличные сражения в столице завершились победой восставших, Луи-Филипп решил, что пора выходить из тени. Он возвращается в Париж, где лидер орлеанистов Адольф Тьер уже публично называет его единственно возможным кандидатом на трон вместо полностью дискредитировавшего себя Карла X. Луи-Филипп все еще колеблется. Он тайно принимает в Пале-Рояле эмиссара короля и просит передать Карлу X, что не имеет никаких притязаний на корону и что если он и окажется вынужденным взять власть, то только временно — для того чтобы восстановить порядок и затем передать бразды правления законному государю.

Получив такие заверения, Карл X принимает решение отречься в пользу внука и до его совершеннолетия назначает герцога Орлеанского регентом и наместником королевства, но при этом не решается отправить внука в охваченный революционным пламенем Париж. С политической точки зрения это был серьезный просчет Карла X. Отсутствие в столице законного преемника престола облегчило действия непримиримых противников Бурбонов. Трон был объявлен вакантным, а затем предложен Луи-Филиппу. 9 августа герцог Орлеанский был провозглашен королем Луи-Филиппом I.

14 августа король подписал новую Хартию, существенно расширявшую права Палаты депутатов. В ней, среди прочего, была изменена статья 14, которой так неумело пытался воспользоваться Карл X. Новая редакция статьи гласила: «Король делает распоряжения, необходимые для исполнения законов, но он никогда не может ни отменять законов, ни разрешать кому бы то ни было их нарушать». Таким образом, во Франции официально был введен конституционный режим, который получит название Июльской монархии. Белое знамя Бурбонов было заменено трехцветным стягом революции. Палата пэров сохранилась, но утратила наследственный характер. Имущественный избирательный ценз снизился с 300 до 200 франков, а возрастной — с 30 до 25 лет для избирателей и с 40 до 30 лет — для кандидатов в депутаты. Значительно ограничивались права католического духовенства, которому, в частности, запрещалось владеть земельной собственностью. Сворачивалась выплата денежного возмещения бывшим эмигрантам, установленная Карлом X. Вводилось местное и областное самоуправление, отменялась цензура, суды перестали выносить смертные приговоры. Была восстановлена распущенная Карлом X Национальная гвардия с выборными офицерами (до капитана) и унтер-офицерами.

Девизом Июльской монархии могла бы стать фраза: «Enrichissez-vous» («Обогащайтесь»). Одни приписывают этот призыв самому королю; другие — Франсуа Гизо, одному из его министров, но сути это не меняет. Призыв был услышан теми, кому он был адресован.

«...C июльских дней банк стоит во главе государства. Буржуазия вытеснила Сен-Жерменское предместье, а банковские круги — это высший слой буржуазии», — говорил Стендаль о монархии Луи-Филиппа устами своего литературного героя господина Левена. В этом смысле символичным стало назначение главой первого правительства Июльской монархии крупнейшего парижского банкира Жака Лаффита. Другой банкир, барон Ротшильд, мог свободно, без приглашения на аудиенцию и даже без предупреждения входить в кабинет короля, когда это было ему нужно. При этом министры и маршалы часами высиживали в приемной, ожидая аудиенции.

Место крупных землевладельцев эпохи Старого порядка и Реставрации у руля власти во Франции заняла верхушка буржуазии, финансовая олигархия. На вершине пирамиды власти находился «король-гражданин» Луи-Филипп, умело устраивавший, благодаря занимаемому положению, свои имущественные дела. Буквально накануне восшествия на «конституционный трон» он успел оформить дарственную своим детям на громадные родовые имения Орлеанского дома, уклонившись тем самым от выполнения древнего закона, согласно которому все имущество человека, восходящего на французский престол, становится государственной собственностью. Уже став королем, Луи-Филипп не отказался принять сомнительное наследство, перешедшее к одному из его сыновей от принца Конде, погибшего при невыясненных обстоятельствах. Чем дальше, тем больше Луи-Филипп представал не только в облике «короля-гражданина», но и как «король-буржуа».

В годы Июльской монархии в невиданных прежде масштабах расцвела коррупция, сопровождавшаяся скандальными судебными процессами. Король, проявлявший непонятную для общества терпимость к продажным чиновникам и финансовым авантюристам, вскоре начал терять былую популярность и подвергаться все более острой критике.

При этом в обществе недоумевали — Луи-Филипп не преследовал тех, кто его критиковал и даже обличал. Любимым занятием короля стало чтение направленных против него статей и памфлетов, а также коллекционирование многочисленных карикатур на себя из оппозиционных газет. Принципиальный противник смертной казни, Луи-Филипп широко пользовался правом помилования. В 1836 году он выпустил из тюрьмы Полиньяка и других министров последнего кабинета Карла X, приговоренных после Июльской революции к пожизненному заключению.

Сам Луи-Филипп пережил несколько покушений, а в 1842 году потерял старшего сына и наследника, ставшего жертвой несчастного случая. При этом «король-гражданин» считал своим первейшим долгом следить за поддержанием общественного порядка и стабильности в государстве. Для себя он сделал правилом не выходить за рамки, определяемые Хартией.

В декабре 1831 года король приказал маршалу Сульту подавить восстание лионских ткачей. Столь же решительно была пресечена попытка вооруженного восстания в Париже в начале июня 1832 года. Растущее беспокойство у Луи-Филиппа вызывала активизация бонапартистов, устраивавших один заговор за другим. В октябре 1836 года в Страсбурге был раскрыт крупный военный заговор под руководством Луи-Наполеона Бонапарта, племянника низвергнутого императора. Организатор заговора и его сообщники были арестованы, но Луи-Филипп великодушно отпустил Луи-Наполеона на свободу, ограничившись его высылкой в Америку. Остальные заговорщики по письменной просьбе Луи-Наполеона были оправданы судом. В начале августа 1840 года вернувшийся из Америки Бонапарт предпринял очередную неудачную попытку поднять мятеж против Июльского режима.

Луи-Филипп отреагировал на подрывные действия бонапартистов нетривиально, в очередной раз удивив общество. Он договорился с англичанами о возвращении праха Наполеона в Париж и 15 декабря 1840 года устроил его торжественное перезахоронение в Доме Инвалидов. А в это время племянник императора, официально объявленного Луи-Филиппом национальным героем Франции, отбывал пожизненное заключение в форте Ам, откуда ему удастся бежать в мае 1846 года.

Внешняя политика Луи-Филиппа в значительной степени была подчинена династическим интересам Орлеанов, озабоченных своей легитимацией в глазах монархической Европы. Самое живое участие «король французов» принимал в устройстве династических браков своих многочисленных детей. Его старший сын герцог Орлеанский в 1837 году женился на германской принцессе из Мекленбург-Шверинского дома. Старшая дочь Луиза стала королевой Бельгии; другую дочь, Марию, он выдал замуж за герцога Вюртембергского, а третью, Клементину, — за принца Саксен-Кобургского. Неудачей закончились настойчивые попытки чадолюбивого Луи-Филиппа в 1846 году добыть одному из сыновей корону Испании через брачный союз с сестрой королевы Изабеллы.

Дипломатия Июльской монархии характеризовалась гибкостью и уступчивостью перед великими державами и твердостью по отношению к государствам менее значимым по сравнению с Францией. Особое значение Луи-Филипп придавал развитию тесного сотрудничества с Англией, видя в либеральной британской монархии надежного союзника перед лицом недружественных легитимистских держав Священного союза.

Обреченный на крайнюю осторожность в Европе, Луи-Филипп чувствовал себя более свободно в колониальной политике. При нем было завершено «умиротворение» Алжира, генерал-губернатором которого в 1847 году король назначил своего сына герцога Омальского, и приобретены островные владения в Тихом океане — Таити, Маркизские острова и острова Общества.

Экономическое положение Франции в эпоху Луи-Филиппа характеризовалось быстрым подъемом промышленности, получившей мощный импульс с изобретением и широким внедрением парового двигателя. Число паровых станков за время правления Луи-Филиппа выросло в десять раз. За это же время в стране более чем удвоилась добыча угля. Полностью механизировалось текстильное производство. Начали возникать крупные индустриальные центры — в Парижском районе, на Нижней Сене, в Эльзасе, в Лионском районе. С 1837 года при активном содействии Луи-Филиппа интенсивно строятся железные дороги.

Глубокие структурные сдвиги в экономическом развитии Франции имели следствием обострение политических и социальных конфликтов. С одной стороны, образовалась гигантская пропасть между сверхбогатым меньшинством и очень бедным большинством населения; с другой — набиравшая силу промышленная буржуазия все более настойчиво претендовала на власть, сосредоточенную в руках финансовой олигархии. Промышленники желали установления во Франции более удобной для них республиканской формы правления, а финансисты и крупные спекулянты отстаивали созданную их стараниями либеральную монархию. Этот подспудно развивавшийся конфликт подготовил революционный взрыв, случившийся на исходе февраля 1848 года.

Толчком к революции послужил запрет на проведение республиканской оппозицией 22 февраля 1848 года демонстрации под лозунгами отставки правительства Ф. Гизо. Несмотря на запрет, десятки тысяч парижан вышли на улицы, где начались стычки с войсками, переросшие на следующий день в восстание. На улицах Парижа за день было воздвигнуто свыше 1500 баррикад. Луи-Филипп явно недооценил серьезность ситуации и упустил время для достижения компромисса с оппозицией. Запоздалая отставка Гизо вечером 23 февраля не возымела действия. К тому моменту на бульваре Капуцинов уже пролилась первая кровь. Масштабы восстания разрастались с каждым часом.

Утром 24 февраля восставшие перешли в наступление, захватив казармы столичного гарнизона и ряд правительственных зданий. Был осажден и королевский дворец Тюильри, где в распоряжении Луи-Филиппа имелось четыре тысячи солдат линейных войск, тридцать пушек, а также три легиона Национальной гвардии. Королю настойчиво советовали использовать эту серьезную военную силу, но он, считая свою партию проигранной, не желал дальнейшего кровопролития.

В середине дня 24 февраля Луи-Филипп подписал отречение от престола в пользу десятилетнего внука графа Парижского, сына погибшего в 1842 году герцога Орлеанского. Он снял с себя мундир генерал-лейтенанта, переоделся в костюм парижского / буржуа и в сопровождении королевы покинул Тюильри через боковой выход. Во дворе его ожидал экипаж. Луи-Филипп направился к карете, но в этот момент ее окружила толпа простолюдинов. Перед лицом очевидной угрозы для его жизни один из офицеров кирасирского полка, сохранившего верность королю, сумел убедить разгоряченную толпу пощадить отрекшегося короля. «Мы не убийцы, пусть уезжает», — раздались голоса. Луи-Филипп и Мария-Амелия поспешили занять места в карете, которая тут же тронулась. Вслед раздались беспорядочные выстрелы. Видимо, не все мятежники были согласны отпустить короля. Сраженный пулей, упал с козел на мостовую один из двух кучеров, управлявших королевским экипажем.

Беглецы миновали площадь Согласия, где в январе 1793 года был казнен Людовик XVI и где в октябре 1836-го Луи-Филипп приказал установить древнюю колонну, доставленную из Египта. Путь королевской четы лежал в Сен-Клу. Луи-Филипп несколько раз повторил себе под нос одну и ту же фразу: «Хуже, чем Карл X, в сто раз хуже!» Действительно, Карл X покидал власть вполне пристойно, окруженный когортой своих приверженцев. Поспешный отъезд из Парижа Луи-Филиппа не имел с этим ничего общего. Он был оставлен всеми, кроме верной супруги Марии-Амелии.

В охваченной революцией столице оставалась невестка отрекшегося короля, вдовствующая герцогиня Орлеанская, намеревавшаяся утвердить права на престол своего малолетнего сына графа Парижского. Ее Луи-Филипп назвал регентшей до достижения юным королем совершеннолетия.

Однако попытка спасти династию оказалась неудачной. Палата депутатов приняла, было, предложение лидера левых либералов Одилона Барро рассмотреть вопрос о признании внука Луи-Филиппа новым «королем французов» и даже приветствовала появление в Бурбонском дворце юного графа Парижского и его матери. Но некстати (или кстати — как посмотреть?) ворвавшаяся в зал заседаний толпа республиканцев во главе с Альфонсом Ламартином и Александром-Огюстом Ледрю-Ролленом спутала все карты орлеанистам, желавшим сохранить Июльскую монархию.

Под давлением вооруженных республиканцев, действовавших, как они утверждали, «от имени народа», Палата приняла решение снять с обсуждения предложение Барро о признании нового короля. Вместо этого перепуганные депутаты без обсуждения утвердили врученный им список Временного правительства, составленного исключительно из приверженцев республики. С этого момента Франция фактически стала республикой. Официально республиканский режим в стране будет установлен 4 мая 1848 года решением Учредительного собрания, избранного вместо распущенной Палаты депутатов.

2 марта королевскую семью в ее убежище разыскал английский вице-консул и вручил ей документы на проезд в Англию. Луи-Филипп получил паспорт на имя британского подданного Уильяма Смита, а Мария-Амелия значилась в бумагах как мадам Лебрен. Супруги поспешили отбыть в Гавр, где поднялись на борт парохода «Экспресс», который в скором времени доставил их в Англию. Там изгнанники разместились в замке Клермонт, принадлежавшем их зятю, бельгийскому королю. Позднее туда съехались остальные члены семейства Орлеанов, включая графа Парижского с его матерью. Отсюда, из Клермонта, они будут следить за развитием событий во Франции.

Когда пришло известие о безжалостном подавлении генералом Кавеньяком в июне 1848 года восставших парижских рабочих, Луи-Филипп, все еще не потерявший надежды увидеть своего внука королем, разочарованно изрек: «А ведь Республика имеет шанс устоять! Она может стрелять в народ!» При этом он искренне полагал, что сам никогда не выходил за рамки законности, определенные Хартией 1830 года. Хотя нельзя не признать, что за четыре июньских дня 1848 года в Париже было пролито больше крови, чем за все без малого восемнадцать лет царствования «короля-гражданина».

В последний период жизни Луи-Филипп работал над воспоминаниями, которые остались незавершенными. К середине 1850 года у 76-летнего короля-изгнанника обострилась тяжелая болезнь печени.

В ночь на 24 августа он почувствовал резкое ухудшение самочувствия и поспешил исполнить свой последний христианский долг, хотя никогда прежде не был замечен в набожности. Наутро он исповедовался и приобщился Святых Тайн, после чего вызвал своего неизменного помощника генерала Дюма, чтобы продиктовать ему очередную главу воспоминаний.

На следующий день Луи-Филипп, благословив своих детей и внуков, попрощался с ними. Он слабел с каждым часом, но сохранял ясность ума и поистине королевское достоинство. В восемь часов утра 26 августа 1850 года он тихо скончался. 2 сентября его похоронили в частном склепе на кладбище Вейбриджа.

В 1876 году останки Луи-Филиппа и королевы Марии-Амелии, умершей в 1866 году, перенесли во Францию и захоронили в королевской часовне Дрё.

Если бы были позволительны пространные посмертные эпитафии, то лучшей могла бы стать характеристика, данная Луи-Филиппу Виктором Гюго в знаменитом романе «Отверженные»:

«...Начитанный, но не разбиравшийся в литературе; дворянин, но не рыцарь; простой, спокойный и сильный; обожаемый своей семьей и слугами, обворожительный собеседник, трезвый государственный деятель, внутренне холодный, всегда поглощенный только насущной необходимостью, всегда учитывающий только сегодняшний день, не способный ни на злопамятство, ни на благодарность, он безжалостно пользовался лицами выдающимися, оставляя в покое посредственность, и умел при помощи парламентского большинства перекладывать вину на тайные объединения, которые глухо рокочут где-то под тронами; откровенный, порой неосторожный в своей откровенности, но в этой неосторожности удивительно ловкий, неистощимый в выборе средств, личин и масок; он пугал Францию Европой, а Европу Францией; бесспорно, любил свою родину, но преимущественно свою семью; предпочитал власть авторитету, а авторитет достоинству — склонность пагубная в том смысле, что, ставя все на службу успеху, она допускает хитрость и не всегда отрицает низость, но зато в ней есть то преимущество, что она предохраняет политику от резких толчков, государство от ломки, общество от катастроф; это был человек мелочный, вежливый, бдительный, внимательный, проницательный, неутомимый, иногда противоречивший самому себе и бравший свое слово обратно... Луи-Филипп будет причислен к выдающимся людям своего века; он занял бы в истории место среди самых прославленных правителей, если бы немного больше любил славу и если бы обладал чувством великого в той же степени, в какой обладал чувством полезного.

Луи-Филипп был красив в молодости и остался привлекательным в старости; не всегда в милости у нации, он всегда пользовался расположением толпы. У него был дар нравиться. Ему недоставало величия; он не носил короны, хотя был королем, не отпускал седых волос, хотя был стариком. Манеры он усвоил при старом порядке, а привычки при новом: то была смесь дворянина и буржуа, подходящая для 1830 года...

В короле Луи-Филиппе слишком громко говорило отцовское чувство; высиживание семьи, из которой должна вылупиться династия, связано с боязнью перед всем и нежеланием быть потревоженным; отсюда крайняя нерешительность, навязываемая народу, у которого в его гражданских традициях было 14 июля, а в традициях военных — Аустерлиц...

Быть «принцем Равенством», носить в себе противоречие между Реставрацией и Революцией, обладать внушающими тревогу склонностями революционера, которые становятся успокоительными в правителе, — такова причина удачи Луи-Филиппа в 1830 году; никогда еще не было столь полного приспособления человека к событию... Луи-Филипп — это 1830 год, ставший человеком...

Луи-Филипп был королем, царствующим при ярком дневном свете. Во время его царствования печать была свободна, трибуна свободна, слово и совесть свободны. Он знал, что яркий свет подтачивает привилегии, но тем не менее оставил свой трон освещенным. История зачтет ему эту лояльность.

Луи-Филипп, как все исторические деятели, сошедшие со сцены, сегодня подлежит суду человеческой совести. Его дело проходит теперь лишь первую инстанцию...

Но уже в настоящее время... мы можем сказать, что Луи-Филипп, как бы о нем ни судили, сам по себе, по своей человеческой доброте, останется, если пользоваться языком древней истории, одним из лучших государей, когда-либо занимавших престол...

Луи-Филипп был мягок, как Людовик IX, и добр, как Генрих IV.

А для нас, знающих, что в истории доброта — редкая жемчужина, тот, кто добр, едва ли не стоит выше того, кто велик».

Таково было мнение великого писателя-гуманиста о короле французов Луи-Филиппе Орлеанском.