2 мая 1830 года Карл X, Божьей милостью король Франции и Наварры, произносил тронную речь перед Палатой депутатов. Король явно был не в духе, он метал громы и молнии по адресу оппозиции, которая пыталась противодействовать политике его правительства. В какой-то момент в полемическом задоре король резко откинулся назад, шляпа упала с его головы и покатилась в сторону стоявшего на почтительном отдалении герцога Орлеанского, который подхватил ее у самых своих ног и продержал в руках до окончания тронной речи. Этот незначительный инцидент на следующий день живо обсуждался в высшем свете, кое-кто усмотрел в нем недоброе предзнаменование для Карла X.
Ровно три месяца спустя, 2 августа 1830 года, Карл X вынужден будет подписать акт отречения от престола, на котором он пробыл менее шести лет. Наместником королевства (lieutenant général du royaume) он назначит Луи-Филиппа, герцога Орлеанского...
9 октября 1757 года в семействе короля Людовика XV произошло радостное событие — родился четвертый внук, которого назвали Шарлем Филиппом. Новорожденный получил титул графа д'Артуа, который ему предстояло носить почти всю жизнь. До его появления на свет дофина Мария-Жозефа уже подарила своему супругу Луи-Фердинанду троих сыновей. Шарль Филипп, изначально не имевший никаких шансов унаследовать престол, стал их последним ребенком.
Родители — оба ревностные католики — всеми силами старались дать сыновьям строгое воспитание с упором на прочное усвоение христианских добродетелей. Дофин и дофина считались отшельниками, поскольку сторонились разгульной жизни двора Людовика XV. Здесь еще при живой королеве (Мария Лещинская умерла в 1768 году) тон задавали фаворитки, вертевшие королем по своему усмотрению. Наибольшим влиянием из них пользовалась маркиза Помпадур, а затем сменившая ее графиня дю Барри. Все это претило дофину, стыдившемуся распутства своего отца и ненавидевшему его фавориток. Луи-Фердинанд и его супруга хотели уберечь сыновей от влияния окружавшей их безнравственной среды. Особое внимание они уделяли двум старшим сыновьям — герцогу Бургундскому и герцогу Беррий-скому, одному из которых надлежало в будущем занять престол. В 1761 году старший сын умер, и все внимание родителей сосредоточилось на Луи-Огюсте, герцоге Беррийском (будущем Людовике XVI). Младшие — граф Прованский и особенно граф д'Артуа — пользовались несколько большей свободой.
В 1765 году умирает дофин Луи-Фердинанд, а два года спустя из жизни уходит Мария-Жозефа. Их дети полностью переходят в попечительство деда, продолжавшего и в почтенном возрасте вести фривольную жизнь.
Семена нравственности, посеянные благочестивыми родителями, нашли благодатную почву лишь в душе старшего из сыновей, герцога Беррийского, который получил устойчивый иммунитет от распущенности, царившей при дворе Людовика XV. Когда в 1774 году Луи-Огюст взошел на престол, он мягко, но решительно переменил дворцовые нравы. Определенные следы родительского влияния можно было обнаружить и в юном графе Прованском. Зато десятилетний граф д'Артуа оказался менее восприимчив к родительскому воспитанию; он подпал под влияние деда, который в скором времени обрел в нем единомышленника. Повзрослев, граф д'Артуа стал образцом великосветского кавалера и бонвивана.
Очень рано у него проявился вздорный, нетерпимый характер, сочетавшийся с прямотой и личной честностью. В отличие от старших братьев граф д'Артуа не умел прощать и никогда не забывал даже самых пустяковых обид. Юный принц пренебрегал учебой, предпочитая ей всевозможные развлечения, и не выработал в себе привычки к систематической работе. Все, чем он с удовольствием занимался в Военной академии в Версале, где среди прочих своих ровесников познакомился с маркизом де Лафайетом, — это верховая езда и фехтование.
Пути его с Лафайетом очень скоро разойдутся. Серьезный, вдумчивый Лафайет увлекался чтением, размышляя над Вольтером и Руссо и восхищаясь остроумными памфлетами Бомарше. Все это нисколько не занимало графа д'Артуа, чей политический кругозор был достаточно ограниченным. Будучи равнодушен к литературе философско-политического характера, он в то же время живо интересовался изобразительным и музыкальным искусством, проявлял интерес к древностям, особенно к археологическим находкам.
Едва войдя в юношеский возраст, Шарль Филипп, по примеру деда, увлекся женщинами легкого поведения. Вокруг него сформировался кружок золотой версальской молодежи, проводившей время в обществе дам полусвета за пиршествами и шумными развлечениями.
Граф д'Артуа не изменил своим привычкам и после того, как Людовик XV в ноябре 1773 года женил его на Марии-Терезии Савойской, дочери короля Пьемонта. Брак, как обычно в те времена, был заключен из государственных соображений, и потому не предполагал учета взаимных чувств жениха и невесты. Но в отличие от старшего брата, графа Прованского, с самого начала чуждавшегося выбранной ему супруги, граф д'Артуа демонстрировал полное удовлетворение подобранной ему партией. Через полтора года после женитьбы Мария-Терезия принесла мужу первенца Луи-Антуана, которому дядя Людовик XVI дал титул герцога Ангулемского. Его появление на свет, надо сказать, глубоко травмировало другого дядю — графа Прованского, который за четыре года семейной жизни с Марией-Жозефиной так и не обзавелся потомством.
При дворе шептались, что известие о рождении герцога Ангулемского вызвало поток слез у королевы Марии-Антуанетты, уже шестой год пребывавшей в странном для замужней женщины положении девственницы. В 1778 году у графа д'Артуа родился второй сын Шарль Фердинанд, герцог Беррийский. Так или иначе, но вплоть до появления у Людовика XVI в октябре 1781 года долгожданного наследника два сына графа д'Артуа оставались единственными продолжателями династии. Внешняя семейная идиллия, увенчанная двойным отцовством, не мешала графу д'Артуа вести «рассеянный» образ жизни. Постепенно он отдалился от супруги.
До 1776 года у графа д'Артуа не замечали интереса к политике. Все изменилось с приездом в Париж в начале зимы 1776 года представителей Континентального конгресса Северо-Американских Штатов — Бенджамина Франклина, Сайласа Дина и Артура Ли — с миссией склонить Францию к поддержке тринадцати британских колоний, начавших войну за независимость от Англии. Американские эмиссары привезли с собой и распространили в Париже знаменитую Декларацию независимости, принятую Конгрессом 4 июля 1776 года. Провозглашенные в ней республиканские принципы нашли множество горячих приверженцев среди версальской молодежи.
Граф д'Артуа посчитал нужным ознакомиться с этим документом, о котором столько говорили в высшем свете, а затем прочитать, наконец, и «Общественный договор» Жан-Жака Руссо, успевший стать своеобразным евангелием не только для буржуа, но и для части версальской аристократии, воспринявшей новейшую моду на либерализм и даже республиканизм. Знакомство с сочинением Руссо и Декларацией независимости вызвало у графа д'Артуа глубокое неприятие. Воспитанный на принципах абсолютизма эпохи Людовика Великого, он чувствовал себя оскорбленным, когда видел, что какие-то выскочки из третьего сословия, люди третьего сорта, осмеливаются бросать вызов монархическому миропорядку, завещанному, как он искренне полагал, самим Господом Богом. С этого времени граф д'Артуа сделался убежденным и непримиримым противником либералов и всех, кто пытался, так или иначе, расшатать основы Старого порядка.
На рубеже 1776 и 1777 годов под непосредственным влиянием Американской революции золотая молодежь Версаля разделилась на две партии — либеральную, где собрались друзья и единомышленники маркиза Лафайета, графа Сегюра и герцога Ларошфуко, и приверженцев абсолютизма (роялистов), вождем которых стал граф д'Артуа. Дефицит необходимых для политического лидера познаний он пытался восполнить повторением истин о Божественной природе монархической власти, которые представлялись ему вечными и не подлежали никаким переменам. Причем делал он это со всем присущим ему апломбом и самоуверенностью.
Неприятие либеральных и тем паче республиканских принципов не помешало графу д'Артуа принять участие в военных действиях против Англии на стороне «бостонских инсургентов», как называли тогда североамериканских повстанцев. Дело в том, что в феврале 1778 года Людовик XVI заключил союз с Соединенными Штатами против «извечного врага» — Англии, надеясь взять реванш за унижение Парижского мира 1763 года, по которому Франция лишилась большинства своих колоний. Война продлилась до 1783 года. На ее завершающей стадии граф д'Артуа принял участие в безуспешной осаде Гибралтара соединенными франко-испанскими силами. По многим свидетельствам, он хорошо проявил себя на поле брани, неоднократно доказав свою храбрость в боях с англичанами.
Военные расходы и щедрая помощь американским повстанцам, которая никогда не будет возмещена «благодарным» Конгрессом, до предела истощили государственную казну Франции, что, наряду с другими причинами, вызвало в стране глубокий экономический кризис. Франция оказалась на грани финансовой катастрофы. К началу 1787 года государственный долг превысил 3 млрд ливров. Король вынужден был созвать ассамблею нотаблей из назначенных им представителей всех трех сословий, чтобы сообща найти выход из создавшегося положения.
Одну из семи комиссий ассамблеи, открывшейся 22 февраля 1787 года в Версале, по поручению короля возглавил граф д'Артуа. С самого начала он занял непримиримую позицию, противясь всяким нововведениям в государственном управлении и финансах. Прозаседав без малого три месяца, ассамблея нотаблей 25 мая того же года безрезультатно завершила свою работу. Выход из финансового тупика правительство решило искать в ужесточении налогообложения, что вызвало взрыв возмущения в обществе.
На повестку дня встал вопрос о созыве Генеральных штатов — собрания избираемых депутатов от духовенства, дворянства и третьего сословия — для обсуждения важнейших вопросов, затрагивающих общенациональные интересы. Это само по себе свидетельствовало о чрезвычайной важности момента — ведь Генеральные штаты не созывались с 1614 года.
4 мая 1789 года 1200 депутатов начали свою работу, сначала совместно, а потом — разделившись на три сословные палаты. 17 июня Палата третьего сословия, будучи не в силах найти согласие с духовенством и дворянством, объявила себя Национальным собранием, что стало прелюдией к революционному взрыву, который произойдет менее чем через месяц.
В ходе работы Генеральных штатов граф д'Артуа выступал в качестве непоколебимого защитника устоев, сплотив вокруг себя непримиримых роялистов. Ему удалось убедить Людовика XVI отправить 11 июля в отставку министерство популярного в либеральных кругах Жака Неккера, которому было приказано покинуть пределы Франции.
Граф д'Артуа и его друзья спешно начали готовить государственный переворот, направленный против Национального собрания. Согласно распространившимся слухам, переворот был намечен на 15 июля, но утром 14 июля вспыхнуло народное восстание, завершившееся в тот же день взятием Бастилии, которая через два дня, 16 июля, будет разрушена как символ «королевского деспотизма». В тот же день граф д'Артуа, опасаясь расправы, в сопровождении своей семьи и ближайших соратников, принцев Конти и Конде, тайно бежал из Франции. По всей видимости, они были самыми первыми эмигрантами-роялистами эпохи Французской революции.
Оказавшись за границей, граф д'Артуа развернул бурную деятельность по организации иностранного вооруженного вмешательства во французские дела. Он установил контакты с потсдамским и венским дворами и искал подходы к Екатерине II, надеясь подтолкнуть легитимных монархов Европы к спасению Бурбонов, оказавшихся заложниками революции. С началом массовой эмиграции из Франции граф приступил к формированию вооруженных отрядов роялистов, из которых позднее был создан эмигрантский корпус Конде. Его усилиями западногерманский город Кобленц был превращен в «столицу» роялистской эмиграции. С приездом в июле 1791 года в Кобленц бежавшего из Парижа графа Прованского граф д'Артуа, хорошо зная его медлительность и нерешительность, убедил старшего брата поручить ему руководство всей политической и военной деятельностью эмиграции.
В августе 1791 года граф д'Артуа, преодолев сопротивление брата, принимает деятельное участие в Пильницком конгрессе, завершившемся принятием австро-прусской декларации с требованием восстановить Людовика XVI в его суверенных правах. Когда после утверждения в сентябре 1791 года конституции Людовик XVI под давлением Законодательного собрания потребовал от младшего брата вернуться во Францию, граф д'Артуа ответил категорическим отказом, что повлекло за собой конфискацию революционными властями всего принадлежащего ему имущества. С началом войны Австрии и Пруссии против Франции граф д'Артуа принял участие в военных операциях во главе крупного отряда роялистов, а когда война закончилась неудачно, взялся за сколачивание нового союза, для чего весной 1793 года отправился в Санкт-Петербург. Екатерина II обласкала его и обнадежила обещанием направить к берегам Бретани 15-тысячный корпус, а на прощание одарила гостя золоченой шпагой. Однако никаких последствий данное императрицей обещание не имело. Екатерина была поглощена польскими делами и не намеревалась ввязываться в дела французские.
Когда в 1793 году возобновилась война против Франции, граф д'Артуа вновь оказался в действующей армии. В июле 1795 года он возглавил морскую экспедицию к мысу Киберон с целью поддержать вспыхнувшее там восстание роялистов, но попытка высадить десант успехом не увенчалась.
Постепенно граф д'Артуа превратился — по крайней мере, в глазах роялистов — в весьма важную персону. Когда после казни Людовика XVI и смерти его десятилетнего сына граф Прованский провозгласил себя королем Людовиком XVIII, граф д'Артуа автоматически стал дофином с именованием Месье. В 1799 году он упрочил свое влияние в роялистском лагере, устроив брак сына, герцога Ангулемского, с 20-летней Марией-Терезией Шарлоттой Французской, старшей дочерью Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Правда, к глубокому сожалению графа, этот внутридинастический брак оказался бездетным.
Провал многократных заговоров роялистов и нескольких антифранцузских коалиций побудил Месье, по существу, отстраниться от дел и выехать в Англию, где он предпочитал проводить время в обществе своей давней возлюбленной, французской эмигрантки графини Луизы де Поластрон. Последнее, к чему он имел прямое касательство, было заочное участие в подготовке роялистского заговора Жоржа Кадудаля, потерпевшего неудачу в 1803 году. С этого времени политическая роль графа д'Артуа практически неощутима. Для него наступает период десятилетнего безмолвия и безвестности. В 1805 году умирает супруга графа д'Артуа, давно оставленная им Мария-Терезия. Ее смерть оставляет его равнодушным. Куда больше эмоций вызвала у Месье смерть годом ранее 39-летней графини де По-ластрон, заклинавшей его перед своей кончиной образумиться и вернуться к христианским заповедям. Удивительно, но граф д'Артуа исполнит предсмертную волю любовницы. С этого времени он окружил себя иезуитами и старался вести жизнь праведника.
Разгром Наполеона и его последующее отречение от престола 6 апреля 1814 года возвратили графа, как и его брата «короля эмигрантов» Людовика XVIII, к активной политической жизни. Для выяснения обстановки и ведения переговоров с только что сформированным во Франции правительством Талейрана король, пребывавший в Хартвелле, направил графа д'Артуа в Париж, наделив его званием наместника королевства. Месье, помимо прочего, должен был создать необходимые условия для триумфального возвращения Людовика XVIII в Париж.
По прибытии в оккупированную войсками союзников столицу, граф пригласил в Тюильри высших сановников свергнутого режима и представителей городских властей. Он проинформировал их о намерении короля восстановить закон и порядок по всей территории Франции, не уточняя, на каких основах будет покоиться режим Реставрации. В заключение своего выступления Месье признался: «Для меня это единственный счастливый день за последние тридцать лет. Какой прекрасный день! Передайте, что я счастлив и доволен всем». Наместник королевства совершенно искренне полагал, что парижане, как и все французы, разделяют его радостные чувства.
В последующие дни он вел изнурительные переговоры с сенаторами и Талейраном, настаивая на возвращении к Старому порядку. Но все же Бурбонам пришлось принять ненавистную им Конституционную хартию, как и согласиться с навязанными победителями условиями Парижского мира, поставившего точку в истории наполеоновских войн. От имени короля Франции мирный договор 30 мая 1814 года был подписан графом д'Артуа.
Влияние союзников, безусловно, стесняло Бурбонов и не позволяло им выходить за рамки Хартии. В этом смысле первая Реставрация была достаточно либеральной. Положение изменилось после «Стадией». Вторая Реставрация началась с Белого террора, общее руководство которым осуществлял именно граф д'Артуа, признанный вождь ультрароялистов. На этой почве между королем и его младшим братом росли разногласия. Граф д'Артуа обвинял Людовика в слабости и недопустимой снисходительности к «врагам престола», напоминая, что подобное попустительство уже стоило жизни их старшему брату, королеве и их малолетнему сыну. Король, со своей стороны, считал нетерпимость Месье и произвол, чинимый в провинции ультрароялистами, опасными для престола.
Когда Людовик XVIII в октябре 1816 года решился распустить «Бесподобную палату», его отношения с графом д'Артуа окончательно испортились. Месье демонстративно отдалился от двора и организовал в своей парижской резиденции нечто вроде оппозиционного штаба ультрароялистов, недовольных политикой короля. И лишь гибель 13 февраля 1820 года герцога Беррийского, младшего сына графа д'Артуа, примирила братьев. Король не на шутку испугался и дал себя убедить в том, что с оппозицией необходимо говорить на языке силы. Граф д'Артуа возвратил себе утраченное влияние, ставшее отныне заметным при назначениях министров и в принятии важных политических решений. С конца 1821 года кабинет министров возглавил граф Жан-Батист де Виллель, креатура Месье.
16 сентября 1824 года умер Людовик XVIII. Граф д'Артуа наследовал корону под именем короля Карла X. 29 мая 1825 года в Реймском соборе прошла торжественная церемония коронации 67-летнего монарха.
Первые шаги нового короля, известного своей приверженностью Старому порядку, всех удивили. В своей тронной речи перед депутатами и пэрами Карл X заявил о намерении уважать Конституционную хартию, подписанную его покойным братом. Дальнейшие действия как будто подтвердили благие намерения короля. Он отменил цензуру, чем сразу приобрел симпатии прессы, приблизил к себе одного из вождей либеральной партии герцога Орлеанского, даровав ему титул Королевского Высочества, ввел в состав Королевского совета своего сына, герцога Ангулемского, известного симпатиями к идеям конституционализма. Все это обнадеживало общество.
Когда 27 сентября 1824 года Карл X уже в новом качестве торжественно въехал в столицу, он был встречен неподдельными проявлениями радости. Однако последующее развитие событий показало, что первоначальное заигрывание с либералами преследовало одну-единственную цель — спокойное наследование власти, и не более того.
Отрезвление началось с возобновлением после летнего перерыва работы парламента, куда по прямому указанию короля правительство Виллеля внесло законопроект о материальном возмещении убытков эмигрантам, потерявшим в годы революции недвижимое имущество. Общая сумма предложенной компенсации была оценена в 987 миллионов франков, которые предложили взыскать путем чрезвычайного налога. Этот законопроект, с восторгом поддержанный депутатами-ультрароялистами, составлявшими в Палате абсолютное большинство, без труда был проведен через Палату и утвержден королем. Почти миллиард франков, собранных с буржуазии и крестьянства, был распределен среди 25 тысяч дворян, бывших эмигрантов. Налогоплательщики, таким образом, вмиг избавились от всяких иллюзий.
Между тем Карл X начал наступление на свободы, гарантированные Хартией. В апреле 1825 года был принят «закон о святотатстве», предусматривавший суровые кары (вплоть до смертной казни) за кражу или осквернение предметов религиозного культа. Усилилось влияние клерикалов, и особенно иезуитов, прежде всего в системе народного образования. Закрылась прославленная École normale (Эколь Нормаль) — главное высшее педагогическое учебное заведение Франции. 30 апреля 1827 года король распустил Национальную гвардию, считавшуюся в роялистских кругах ненадежной, а 24 июня того же года восстановил им же отмененную тремя годами ранее цензуру. Все чиновники, выразившие недовольство восстановлением цензуры, были уволены с государственной службы. Казалось бы, реакция торжествует, а оппозиция подавлена.
Во всяком случае, именно к такому ошибочному выводу пришел Карл X, который решил закрепить победу изгнанием либеральной оппозиции из Палаты депутатов. В ноябре 1827 года он назначил внеочередные выборы, но результаты их не оправдали его надежд: в новую Палату прошли 190 (вместо прежних 19) депутатов от оппозиции. Король во исполнение положений конституционной Хартии вынужден был дать отставку Виллелю и поручить формирование министерства умеренному роялисту виконту Жану-Батисту де Мартиньяку.
Новый премьер-министр в одинаковой мере, хотя и по разным причинам, не устраивал ни правых, ни левых, ни, что самое главное, самого короля, заявлявшего, что скорее согласится быть дровосеком, нежели царствовать на манер английских королей.
Показательно, что в это же время Карл X (это, вероятно, соответствовало его пониманию роли настоящего монарха) приобрел репутацию покровителя науки, искусства и литературы. При нем значительно возросла государственная поддержка живописцев и скульпторов, архитекторов и музыкантов, писателей и ученых, получавших щедрые правительственные заказы, субсидии и пенсии. Среди их получателей были Виктор Гюго, Альфонс де Ламартин и другие видные представители французской культуры. Совокупный объем средств, выделявшихся на меценатство в период недолгого правления Карла X, историки оценивают в сумме от 1 до 1,5 миллиона франков. По некоторым оценкам, до 30 процентов (!) бюджетных расходов в отдельные годы выделялось на завершение крупных архитектурных проектов, начатых еще при Наполеоне.
Заметное оживление наблюдалось в театральной жизни французской столицы, в работе различных научных, музыкальных и литературных обществ. Карл X, интересовавшийся античностью, поручил известному египтологу Жану-Франсуа Шампольону устроить в Лувре постоянную экспозицию египетских древностей. Именно при Карле X вошло в традицию проведение в Париже Салона — ежегодной художественной выставки, очень скоро получившей европейское признание.
При этом министерство внутренних дел, цензура, да и сам король пытались внимательно контролировать культурный процесс, не допуская проявления в нем оппозиционных настроений и тенденций.
Относительно умеренный Мартиньяк продержался в главе Кабинета министров до конца августа 1829 года, когда Карл X нашел ему «прекрасную», как он считал, замену в лице своего давнего друга и единомышленника князя Полиньяка.
Большую часть жизни Жюль де Полиньяк, в девятилетием возрасте вывезенный родителями из охваченной революцией Франции, провел в эмиграции. Впоследствии он стал активным участником антибонапартистских заговоров, за что десять лет при Наполеоне отсидел в тюрьме. Он люто ненавидел все, что было связано с революцией, и его умонастроения были хорошо известны в политических кругах Франции. Выдвигая своего протеже на ответственнейший пост, Карл X и помыслить не мог, что Полиньяк окажется не спасителем, а могильщиком режима Реставрации.
Назначение Полиньяка пришлось на период экономической депрессии с присущим ей ростом безработицы и значительным повышением цен. С весны 1829 года в ряде департаментов не прекращались крестьянские волнения. Либеральная оппозиция призывала своих сторонников отказываться от уплаты налогов. Рупором либералов стала основанная в начале 1830 года в Париже Арманом Каррелем, Адольфом Тьером и Франсуа-Огюстом Минье газета «Насьональ». В либеральных кругах росла популярность молодого депутата и уже известного историка Франсуа Гизо.
2 марта 1830 года открылась очередная парламентская сессия, на которой Карл X в тронной речи повторил ставшие уже привычными угрозы по адресу либералов и высказал намерение править без оглядки на оппозицию и общественное мнение. Эти заявления вызвали в обществе взрыв возмущения. 16 марта Палата депутатов направила королю адрес, в котором содержалась резкая критика Кабинета Полиньяка. В ответ Карл X объявил заседания парламента прерванными до 1 сентября, а затем вообще распустил Палату и назначил новые выборы. Его решения были расценены депутатами от оппозиции как незаконные. Депутаты объявили, что если сам король не уважает обязательства перед нацией, определяемые в Хартии 1814 года, то и нация, со своей стороны, может считать себя свободной от верности трону.
Карл X и его протеже Полиньяк остались глухи не только к голосу оппозиции, но и к предостережениям тех, кто был искренним союзником режима Реставрации. Русский император Николай I, известный ревнитель монархических устоев, неоднократно предупреждал Карла X от покушений на Хартию, если он не хочет расшатать собственный трон. На аудиенции, данной послу Франции, герцогу де Мортемару, Николай I предупредил, что «нарушение Хартии приведет к катастрофе. Если же король попытается совершить государственный переворот (то есть отменить или ревизовать Хартию. — П. Ч.), то вся ответственность ляжет на него одного».
Однако призывы к здравомыслию не были услышаны. Карл X в душе оставался все тем же графом д'Артуа, который накануне 14 июля 1789 года советовал Людовику XVI разогнать Национальное собрание и подавить революционные выступления, не задаваясь вопросом — а возможно ли это?
Теперь, в мае 1830 года, в ответ на робкие советы некоторых министров пойти на компромисс с либеральной оппозицией Карл X, указав пальцем в направлении площади, где был казнен Людовик XVI, надменно заявил: «Я не намерен отступать, как мой несчастный брат. У меня в этом отношении слишком большой опыт».
Пытаясь разрядить накал политических страстей и отвлечь внимание общественности от внутренних проблем, Карл X санкционировал давно запланированную военную экспедицию — захват Алжира. Эта операция мотивировалась тем, что алжирские пираты постоянно грабили торговые суда в районе Западного Средиземноморья, превратив его в свою зону влияния.
25 мая 1830 года из Тулона в направлении алжирского побережья вышла мощная французская армада в составе 108 боевых и 350 транспортных судов, на которых находились 27 тысяч моряков и 37 тысяч десанта. Экспедицию возглавил военный министр маршал де Бурмон. 5 июля, после месячной осады, белое знамя Бурбонов было водружено на бастионах города Алжира.
Между тем в самой Франции напряженность не только не ослабевала, но даже нарастала. Надежды правительства Карла X на колониальные успехи не оправдались. Выборы в Палату, проходившие под грохот орудий французской армии в Алжире, тем не менее завершились убедительной победой оппозиции. Теперь уже в Палате оказалось 274 оппозиционных депутата, в то время как число приверженцев режима сократилось до 143. Правительство охватила паника. Крайне правые требовали распустить только что избранную Палату. Полиньяк, возомнивший себя Жанной д'Арк, всюду рассказывал, что ему явилась Дева Мария и призвала его спасти Францию от внутреннего врага. Роялисты советовали королю использовать для подавления антиправительственных настроений экспедиционный корпус де Бурмона, срочно отозвав его из Алжира. Полиньяк и его единомышленники самонадеянно толкали короля на дальнейшее обострение конфликта с либералами, не просчитывая все возможные последствия такой тактики. Они даже не позаботились о том, чтобы усилить столичный гарнизон надежными частями. К концу июля 1830 года в Париже находилось всего 14 тысяч солдат, которых можно было считать более или менее лояльными к правительству. Этого оказалось совершенно недостаточно для того, чтобы подавить вспыхнувшее в городе 27 июля 1830 года стихийное восстание, сразу же переросшее в революцию.
Непосредственным поводом для вооруженного выступления парижан стала публикация 26 июля в правительственной газете «Монитёр» королевских ордонансов, по существу отменявших Хартию 1814 года. Распускалась только что избранная Палата, и вводился новый избирательный закон, по которому право голоса предоставлялось в основном крупным землевладельцам; права Палаты депутатов существенно урезались, а ее численность сокращалась с 428 членов до 258; цензура получала самые широкие полномочия, сделавшие практически невозможным издание оппозиционных газет.
Когда Карл X подписывал эти роковые для него ордонансы, он сказал присутствовавшим при этом министрам: «Теперь, господа, мы связаны не на жизнь, а на смерть». Казалось бы, он понимал ответственность момента. Тем более странным и необъяснимым был его отъезд на следующий день на охоту в Рамбуйе. Король даже не отдал распоряжений усилить столичный гарнизон верными частями. Он лишь назначил маршала Мармона военным губернатором Парижа, но не дал ему никаких инструкций. Такую же беззаботность проявил и Полиньяк, отправивший министров отдыхать после трудов праведных и сам уединившийся в своем доме.
Утром следующего дня Полиньяк был разбужен звуком разбитого окна. Посмотрев на улицу, он увидел около своего дома толпу возбужденных парижан. Министр поспешил покинуть дом через черный ход.
Признаки начавшихся в столице волнений побудили Мармо-на отправиться в Сен-Клу, на поиски короля.
«Что нового, Мармон?» — поинтересовался Карл X, только что вернувшийся с охоты.
«В Париже тревожно, сир. На Бирже наблюдается падение акций».
«Они поднимутся вновь», — беззаботно заметил присутствовавший при разговоре дофин, герцог Ангулемский.
Уставший на охоте король отправился спать, не выслушав даже ежевечернего полицейского доклада, который наверняка лишил бы его сна, так как в городе уже пролилась первая кровь.
Принятие ордонансов 26 июля было единодушно воспринято в Париже как начало государственного переворота с целью восстановления режима абсолютной монархии. Вечером того же дня депутаты оппозиции и либеральные журналисты собрались в здании редакции газеты «Насьональ» и составили протест против последних мер правительства, оценив их как противозаконные.
Пока либералы ломали головы над формулировками, в Париже разгоралось пламя стихийного восстания. С утра 27 июля между восставшими и правительственными войсками уже велись ожесточенные уличные бои. Достоверно не установлено, кто 27 июля первым бросил клич: «Долой Бурбонов!» Принято считать, что это сделали студенты во главе с Годфруа Кавеньяком.
Этот призыв напугал часть либералов, еще надеявшихся на компромисс с королем. Они готовы были удовлетвориться отменой ордонансов и отставкой Полиньяка. Им возразил ветеран революции 73-летний генерал Жильбер де Лафайет, осознавший серьезность момента и настаивавший на том, чтобы поддержать начавшееся восстание и возглавить его.
Пока парламентская оппозиция пыталась выработать общую программу действий, уличные сражения приобретали все более ожесточенный характер. Часть депутатов, в том числе и Лафайет, 28 июля присоединились к восставшим, объехав возведенные на улицах баррикады. Появление Лафайета в рядах восставших породило слух о воссоздании распущенной Карлом X Национальной гвардии, организатором и первым командующим которой генерал был еще в июле 1789 года. Бывшие национальные гвардейцы стали собираться, формируя роты и батальоны.
Утром 29 июля Лафайет на свой страх и риск взял на себя прежние командные функции. Франсуа Гизо, молодой либеральный депутат, первым поддержал решение Лафайета. «Безопасность Парижа зависит от решимости почтенного генерала», — заявил он и предложил сформировать Муниципальную комиссию для обеспечения обороны и снабжения революционного Парижа. В комиссию вошли пять депутатов от оппозиции. Лафайет был утвержден в должности главнокомандующего Национальной гвардии.
В этот же день восставшие заняли здание Ратуши, куда переместилась Муниципальная комиссия, взявшая на себя функции управления городом. Новый орган власти превратился и в руководящий центр разворачивавшейся революции.
К середине дня 29 июля маршал Мармон с верными ему войсками удерживал лишь Лувр и Тюильри. Он посылал одного за другим курьеров в Сен-Клу с отчаянными призывами к королю немедленно объявить о возвращении к Хартии, но Карл X упрямо твердил: никаких уступок. Аналогичную позицию занимал и Полиньяк, сбежавший из Парижа в Сен-Клу. Короля и его первого министра не образумил даже переход части правительственных войск на сторону восставших. «Мы пропали, — сказал Мармону возвратившийся из Сен-Клу офицер. — Наш первый министр не понимает даже французского языка. Когда я ему сказал, что войска братаются с народом, он мне ответил: «Ну что ж, надо стрелять также и по войскам»».
Мармон, изолированный во дворе Лувра и Тюильри, не знал, что в других частях Парижа правительственные войска самовольно оставили занимаемые позиции и покинули город. Единственной надежной опорой Мармона оставались швейцарские наемники, набранные в германоязычных кантонах. В отличие от солдат французских линейных войск швейцарцы равнодушно расстреливали повстанцев из дворцовых окон. Но по ошибке приказ Мармона собраться во внутреннем дворе был передан и швейцарцам, которые оставили свои импровизированные амбразуры.
Этим воспользовались восставшие, немедленно начавшие штурм Тюильри. Среди швейцарцев началась паника, охватившая и французских защитников дворца. Мармон был не в силах ее прекратить. Когда над городом опустилась ночь, над королевской резиденцией уже развевалось трехцветное знамя революции. Мармону с небольшим отрядом удалось вырваться из кольца окружения. В ночь с 29 на 30 июля вся власть в городе перешла в руки Муниципальной комиссии и главнокомандующего Национальной гвардией.
А Карл X безмятежно спал в Сен-Клу, не ведая, что в эту ночь он перестал быть сувереном Франции. Накануне вечером король, под давлением немногих трезвомыслящих лиц из своего окружения, согласился наконец отменить злополучные ордонансы и даже отправил в отставку Полиньяка. Новым главой правительства был назначен герцог де Мортемар, бывший посол Франции в Петербурге.
Герцог немедленно отправил в Париж своего личного представителя де Сюсси, поручив ему встретиться с Лафайетом и членами Муниципальной комиссии. «Слишком поздно», — твердо сказал правительственному эмиссару Лафайет. Его поддержала Ратуша, где уже присмотрели подходящую кандидатуру на замену скомпрометировавшего себя короля. «Карл X не может более вернуться в Париж, он пролил потоки народной крови», — заявил от имени новых властей Адольф Тьер. Это же мнение высказала и Палата депутатов, вернее — та ее часть, которая примкнула к либералам. «Карл X более не король Франции», — объявил посланцу Мортемара от имени Палаты депутат Жак Лаффит, ставший через несколько дней главой правительства при новом режиме.
Карлу X ничего не оставалось, как предложить последнюю из возможных для него уступок. Он объявил, что готов отказаться от трона в пользу своего внука — герцога Бордоского, сына убитого в 1820 году герцога Беррийского. Ловкий маневр короля вызвал разногласия в стане либералов, часть которых готова была согласиться на предложенный компромисс. Другая их часть во главе с Тьером уже сделала ставку на герцога Орлеанского и настойчиво продвигала его кандидатуру в будущие короли. В конечном счете им удалось навязать свою точку зрения колеблющейся части Палаты.
Обеспокоенный развитием событий Карл X попытался собрать остатки верных ему войск, чтобы двинуть их на Париж для восстановления опрокинутого революцией трона. Как только об этом стало известно, в Сен-Клу 31 июля направили крупный отряд линейных войск, усиленный батальоном Национальной гвардии. Когда в загородной резиденции узнали об этом, герцогиня Беррийская, невестка Карла X, настояла на немедленном бегстве. В ночь с 31 июля на 1 августа король и вся его семья спешно покинули Сен-Клу и перебрались в Версаль, а оттуда — в Рамбуйе, где 2 августа Карл X подписал акт отречения от престола и провозгласил девятилетнего герцога Бордоского королем Генрихом V. Этот документ был завизирован старшим сыном Карла, бездетным дофином Луи-Антуаном, герцогом Ангулемским, отказавшимся тем самым от своих прав на престол. Впоследствии часть роялистов усмотрят в этом отказе нарушение фундаментального принципа наследования трона — от отца к сыну.
Другим актом Карл X назначил герцога Орлеанского «наместником королевства» и регентом при малолетнем Генрихе V.
После завершения формальностей с передачей престола королевская семья отбыла в Шербург. Перед отъездом из Сен-Клу Карл намеревался оставить внука, в пользу которого он отрекся, во Франции, доверив его попечению герцога Орлеанского. Однако против этого самым решительным образом выступила мать мальчика герцогиня Мария-Каролина Беррийская.
Кто знает, осмелился ли бы Луи-Филипп согласиться возложить на себя корону в присутствии ее законного наследника?.. Уступив невестке, Карл X, возможно, упустил последний шанс удержать престол за Бурбонами.
Пока отрекшийся король ехал из Рамбуйе в Шербург, страна успела обрести нового короля. 7 августа Палата депутатов и Палата пэров на совместном заседании предложили корону герцогу Орлеанскому, и 9 августа «волей Нации» наместник королевства был провозглашен «королем французов». Он взял себе имя Луи-Филипп I.
Получив это известие, свергнутый король со всем своим семейством 16 августа отбыл из Шербурга к английским берегам на борту корабля «Великобритания», которым командовал известный мореплаватель капитан Жюль-Себастьен Сезар Дюмон д'Юрвиль.
Два года Бурбоны прожили в Шотландии, откуда в 1832 году перебрались в Прагу, где австрийский император Франц I предоставил им часть своего дворца в Градчанах. Бывший король взял себе титул графа де Понтьё, но продолжал вести себя как регент при малолетнем внуке — короле в изгнании. Державы Священного союза, в частности Россия, не подвергали сомнению легитимные права Генриха V, но при этом не склонны были официально признавать короля и его регента, предпочитая в практической политике иметь дело с «узурпатором» престола Луи-Филиппом Орлеанским.
Вскоре после смерти в 1835 году императора Франца граф де Понтьё с семьей и домочадцами, спасаясь от эпидемии холеры, спешно покинули Прагу. В пути глава семейства простудился, что вынудило беглецов остановиться в небольшом городке Гёрц (Нова-Горица), на границе нынешней Словении и Италии. Там их настигла быстро распространявшаяся по империи Габсбургов холера. Король-изгнанник Карл X стал ее очередной жертвой. Он умер 6 ноября 1836 года в возрасте 79 лет. Перед смертью он исполнил свой христианский долг — исповедался и «всем сердцем простил врагам своим». Похоронили его в склепе местного монастыря, принадлежащего ордену францисканцев.
Впоследствии склеп пополнился еще тремя захоронениями / Бурбонов. Здесь упокоился сын Карла X — Луи-Антуан, герцог Ангулемский, умерший в 1844 году. В соседней могиле лежит его жена Мария-Терезия Шарлотта Французская, старшая дочь Людовика XVI и Марии-Антуанетты, скончавшаяся в 1851 году.
В 1883 году там же захоронили останки внука Карла X, несостоявшегося короля Генриха V, более известного под именем графа де Шамбора.