Начало V века Церковь встретила в самом разгаре богословских споров. Вопросы, поднятые сто лет назад арианской смутой, были успешно решены на Первом и Втором Вселенских соборах: его участники установили, что Бог Сын не является ни творением, ни подчиненным божеством, а таким же Богом, что и Бог Отец, то есть одним из Лиц триединого Бога. Но один аспект Троичного догмата оставался по-прежнему неясным — Богочеловечество Христа. Как полнота божества могла присутствовать в человеке Иисусе? В каком отношении находились в Нем две природы — человеческая и божественная? Попытка ответить на эти вопросы вызвала новые раздоры и конфликты, одним из которых стало столкновение Кирилла Александрийского с Несторием, который утверждал наличие в Христе двух природ — божественной и человеческой. Доктрина эта уходила корнями в учение Антиохийской богословской школы. На Третьем соборе Кирилл победил, но эта победа была недолгой и повлекла за собой новую цепочку споров.
Камнем преткновения снова стал вопрос, как в Христе соединяются божественная и человеческая природы. В сочинениях Кирилла Александрийского на эту тему содержалась неясность, из-за которой многие противники Кирилла были уверены, что он проповедует одну природу, а не одно лицо Христа. Разделение божественной и человеческой природ в Иисусе Кирилл допускал только абстрактное, а не в конкретной исторической реальности и не в живом Богочеловеке. Признать реальное, а не только умозрительное существование двух природ во Христе, по его мнению, означало признать, что в Нем было и две личности, божественная и человеческая, то есть окончательно разделить в Иисусе Бога и человека. Тогда действительно получалось, что Мария была не Богородицей, а Христородицей, как говорил Несторий, и на кресте умер только человек, а Бог смотрел на все это со стороны.
Антиохийцев такое мнение приводило в ужас. Если Христос по природе был Богом, то выходило, что Сам Бог, бесстрастный и бессмертный, испытывал жажду, страдал, был распят на кресте и умер. С точки зрения восточных отцов, это выглядело кощунством и нелепостью. Больше того, младенчество и отрочество Христа, вообще вся Его человеческая жизнь оказывались театром, имитацией, которую Бог только изображал, не будучи на самом деле подвержен ни детскому неведению, ни боли, ни жажде. Если Иисус уже изначально был всеведущ и всемогущ, у Него не могло быть развития, взросления, искушений, нравственной борьбы. Из живого человека Он превращался в призрака.
Церковь оказалась перед сложной дилеммой. Обе школы, оба учения были по-своему правы и в то же время что-то упускали. Каждая имела свои перекосы и крайности и нуждалась в синтезе и в уточнении друг другом. Задачей богословов было найти универсальный ответ, который устроил бы обе стороны и установил безусловную полноту истины, где могли сойтись и примириться их противоречия.
После осуждения Нестория тень пала и на его предшественников в антиохийском богословии, прежде всего на покойного Феодора Мопсуестского. Антиохийцы считали его великим светилом Церкви. После примирения Кирилла с Иоанном Антиохийским восточные отцы опирались на Феодора как на золотую середину между крайностями западного аполлинаризма и восточного несторианства. Именно в этом примиряющем духе известный богослов Ива (Хиба), пресвитер в сирийском городе Эдессе, называл Феодора «учителем учителей» и «толкователем толкователей». В своем письме ардаширскому епископу Маре он сомневался в православии и Кирилла, и Нестория, предлагая опираться на труды Феодора как единственно достойного авторитета.
В этой ситуации сторонники победившего Кирилла не стали останавливаться на полпути и взялись за Феодора Мопсуестского. Вначале митрополит Эдесский Равулла — суровый и крутой старик, ослепший на оба глаза, — неожиданно предал анафеме и самого Феодора, и того, кто поддерживал его учение, и тех, кто читал его книги, и тех, кто отказывался их сжигать. Эдесская богословская школа во главе с Ивой была им разогнана, а ее ученики сбежали в Персию. Следующий удар последовал из Армении, где сочувствующие Аполлинарию монахи написали обвинительное заключение против Феодора Мопсуестского, обнаружив в его трудах «возмутительную ересь». Они отослали свой труд константинопольскому патриарху Проклу, потребовав от него ответа, кто прав — Феодор или армянский авторитет Акакий Мелетийский. Прокл не ответил прямо, а составил свое изложение православной веры — томос, — где опроверг учение Нестория и четко разделил божественную и человеческую природы во Христе, в то же время настояв на «нераздельном» и «неслиянном» единстве ипостаси. В отличие от Кирилла, константинопольский патриарх ясно различал, в каких евангельских речениях говорится о человеческой, а в каких — о божественной природе Иисуса.
Томос Прокла оказался очень удачным и фактически решал проблему, примиряя восточное и западное богословие. Кирилл с ним согласился, но антиохийцы его отвергли, потому что в документе осуждались некоторые выдержки из работ Феодора Мопсуестского. Сам Прокл деликатно указал эти цитаты без имени автора, но его депутаты, сторонники Кирилла, без церемоний назвали имя Феодора и тем самым потребовали осудить не столько отдельные неудачные выражения восточного учителя, сколько его самого. Антиохийцы твердо ответили: «Пусть нас сожгут живыми, но мы не похулим памяти Феодора».
После отказа антиохийцев Прокл и Кирилл решили проявить сдержанность. Хотя Кирилл открыто называл Феодора еретиком хуже Нестория, он посоветовал Проклу не настаивать на анафемствовании Феодора, чтобы не поднять на Востоке бурю возмущения. Прокл написал Иоанну Антиохийскому примирительное письмо, объяснив, что выступал только против ошибок в учении Феодора и не думал оскорблять его память анафемой. Согласие было достигнуто, но опять оказалось шатким и сомнительным. Церковь продолжала раздирать смута. Нашлись какие-то монахи, которые ходили по городам и требовали от епископов анафемствовать Феодора и всех его сторонников. Иоанну Антиохийскому пришлось выпросить у императора особый указ, запрещавший выступать против Феодора.
Несмотря на внешнее примирение, на Антиохийскую церковь легла мрачная печать неблагонадежности. Ее права ущемляли, на ее служителей смотрели с подозрением. Появилось множество бродячих монахов и клириков, которые без конца слали жалобы в Константинополь и сводили личные счеты со своим начальством, обвиняя его в неправосла-вии. От восточных епископов снова и снова требовали исповеданий веры и давали им разъяснения, как правильно следует верить. Все эти бесконечные несправедливости, придирки, вмешательства и склоки довели антиохийцев до такого раздражения, что, когда Кирилл Александрийский умер, на Востоке все вздохнули с облегчением. Феодорит Кирский сказал: «Наконец-то умер этот злой человек. Его уход обрадует живых и огорчит мертвых».
Но антиохийцы радовались рано: после смерти Кирилла Александрийского положение Восточной церкви стало еще хуже. Авторитет Кирилла был возведен в догму, а его учение, вплоть до мельчайших подробностей, объявлено беспрекословной истиной. С самим Кириллом еще можно было спорить, с его тенью — уже нет. Преемником Кирилла стал его племянник и архидиакон Диоскор, который придерживался крайних взглядов и меньше всего был настроен на примирение. В вопросе о Богочеловечестве Христа он твердо опирался на постулат Кирилла — «из одной природы» — и не принимал никаких оговорок и нюансов. Кроме того, Диоскор болезненно относился к любым намекам на ущемление прав Александрийской церкви и косо смотрел на Константинопольскую патриархию, считая, что Константинополь несправедливо ставят выше Александрии. Он не признавал постановления Второго Вселенского собора, сместившего александрийскую кафедру на третье место после Рима и Константинополя, а константинопольскому патриарху Флавиану, сменившему Прокла, за всю жизнь не написал ни одного письма.
Монофизитство тем временем становилось все более популярным, даже на Востоке. Оно было понятней и ближе большим массам верующих, не разбиравшихся в тонкостях богословия. Императорский фаворит Хрисафий был на стороне монофизитов, что давало им сильную поддержку при дворе. Хрисафий имел неограниченное влияние на Феодосия II и, по слухам, находился с ним в интимной связи. Крестным отцом Хрисафия был константинопольский архимандрит Евтихий, один из лидеров монофизитов.
Новый антиохийский епископ Домн продолжал отстаивать восточное богословие, но силы были неравны. Император личным указом отменил хиротонию некоего Иринея, друга Нестория, которого Домн рукоположил в епископы. Домн, не смевший спорить с императором, в ответ обвинил в аполлинаризме архимандрита Евтихия. Затем, в ноябре 448 года, на соборе, проходившем в Константинополе, могущественного архимандрита Евтихия обвинил в ереси и потребовал вызвать на собор епископ Евсевий Дорилейский. Это был опасный шаг, несмотря на то что Евсевий заручился поддержкой патриарха Флавиана. Больше всего Евсевий боялся, что Евтихий отречется от своей ереси и потом станет его преследовать за клевету: «Если я окажусь клеветником, то потеряю сан. Я боюсь гонения со стороны Евтихия, я беден, ничего не имею, а он богат, он грозит мне ссылкой, он уже назначил мне и место ссылки!»
Евтихий долго отказывался явиться, ссылаясь на болезнь и на свой обет никогда не покидать монастыря. В то же время он начал подбивать монахов выступить против Флавиана. Наконец архимандрит явился на собор под императорской охраной, которая перед началом заседания взяла с отцов слово, что, чем бы ни кончился суд, они отпустят Евтихия на свободу.
На соборе снова поставили вопрос о двух природах Христа. Евтихий был изворотлив и старался во всех спорных случаях выйти сухим из воды, опираясь на авторитет Писания и выставляя его против любых обвинений. Когда его спросили, верит ли он, что Христос единосущен Отцу по божеству и единосущен нам по человечеству, Евтихий ответил вопросом на вопрос: а что сказано в никейском символе? — и после ответа «единосущен Отцу», наставительно заметил: «Так я и верую; так и ты веруй». Он возмущался, когда его спрашивали про две природы в Иисусе: «А где в Писании сказано «два естества»?»
В конце концов Евтихий отказался признать существование двух природ в Богочеловеке. Он заявил, что никогда не встречал в писаниях отцов утверждения, что Иисус Христос состоит из двух естеств, соединившихся по ипостаси, и не примет его, так как он следует Святому Писанию как лучшему источнику вероучения. Он ссылался на авторитет Кирилла Александрийского и Афанасия Великого, которые не говорили ничего подобного: неужели и их обвинять в ереси? Попытки уговорить его ни к чему не привели, и после бурного обсуждения Евтихий был отлучен от сана.
Император и двор остались недовольны Константинопольским собором. У Евтихия нашлись многочисленные друзья, требовавшие пересмотра дела. Император Феодосий решил созвать новый вселенский собор, назначив его на 1 августа в городе Эфесе.
Председателем Второго Эфесского собора был назначен Диоскор Александрийский, вставший во главе комиссии из авторитетных епископов. Римский папа Лев прислал своих представителей, главным из которых был епископ Юлий Пу-теольский, почтенный старец, лишенный какой-либо энергии. Римские легаты сразу встали на сторону православного Флавиана, но общий настрой собора был против дифизитов. Уполномоченный императора комит Елпидий заявил, что утверждения о двух природах в Христе противны Господу. Диоскор привел на собор целую толпу сирийских монахов, которые запугивали заседавших отцов и при каждом упоминании двух природ кричали: «Кто делит Христа надвое — того надвое разрубить!» Послание папы Льва, выдержанное в духе Флави-ана, на заседании даже не зачитали, несмотря на многочисленные просьбы легатов: сослались на то, что есть более важные документы.
В конце концов Евтихия признали невиновным. Приведя 7-е правило Первого Эфесского собора, которое запрещало изменять «никейскую веру», к ответу призвали уже Флавиана и Евсевия — за то, что они вводили новую веру, мудрствуя о том, чего не определили отцы Никейского собора. Несмотря на возражения некоторых епископов и римского легата Ила-ра, Флавиана и Евсевия лишили сана. За них стали просить; тогда Диоскор закричал: «Так вы бунтовщики; стражу сюда!» В церковь, бряцая оружием, ворвались солдаты, и некоторые епископы от страха залезли под скамейки. Существовала даже легенда, что Диоскор тут же на месте избил Флавиана и тот два дня спустя скончался от ран.
На следующих заседаниях собора были низложены восточные отцы Ива Эдесский и Феодорит Кирский. Антиохийский епископ Домн, стараясь спасти себя, подписывал все, что от него требовали, но его все-таки низложили и сослали в монастырь.
Император Феодосий был очень доволен. Он считал, что теперь несторианство окончательно побеждено и повсюду воцарился мир. Ему не приходило в голову, что на пороге стоит новая, гораздо большая ересь, которая скоро уничтожит половину государства.
После собора Флавиан, Евсевий и Домн написали жалобное письмо римскому папе. Сохранилось подробное послание Флавиана Льву, где он в деталях излагал события Эфесского собора и требовал восстановления справедливости, утверждая, что многие епископы действовали по принуждению и под страхом насилия. Письмо доставил в Рим папский легат Илар, которому пришлось тайком бежать из Константинополя, где его насильно удерживали византийцы. Лев немедленно разослал послания Феодосию II и его сестре Пульхерии, в которых отверг решения собора, назвав его «Разбойничьим», и предложил собрать новый собор в Италии. Он на коленях просил императора Западной империи Валентиниана III вмешаться и уговорить Феодосия изменить свою церковную политику. Феодосий ответил в письме, что с Церковью все в порядке, смутьяны наказаны и единство веры восстановлено. В самом деле, порядок был наведен образцовый: Флавиана отправили в ссылку (он умер по дороге), Домн вернулся в Иерусалим, Иву сослали в монастырь, а Феодорита посадили в тюрьму. На константинопольскую кафедру поставили александрийца Анатолия, которого Диоскор рукоположил лично. Антиохийским патриархом сделали некоего Максима.
Но Диоскор и монофизиты праздновали победу только до тех пор, пока их поддерживал император. Вскоре Феодосий погиб, упав на охоте с лошади, и все сразу изменилось. Его сестра Пульхерия, взойдя на престол, первым делом казнила всемогущего Хрисанфия, главного покровителя монофизитов. Чтобы не править империей единолично (это было не в византийских обычаях), она взяла в мужья сенатора Мар киана и заключила с ним формальный брак, поставив условием, что и в замужестве будет жить как девственница. Маркиан не имел никакого права на престол, поэтому Пульхерия решила укрепить его положение с помощью Церкви. Раньше христианские правители короновались так же, как язычники, — надеванием венца на голову властителя. Пульхерия уговорила патриарха Анатолия устроить особое церковное коронование, в котором новый император получал как бы божественную санкцию на свое правление. Так возник обряд царского миропомазания, которым последующие монархи подтверждали божественное происхождение своей власти.
Пульхерия приняла сторону папы Льва. Всех сосланных вернули обратно, а Евтихия, наоборот, сослали. Сразу посыпались покаянные заявления епископов о том, что на Эфесском соборе они подчинились насилию. Останки Флавиана торжественно перенесли в Константинополь, а взаимоотношения с Римом возобновились. Анатолий Константинопольский и Максим Антиохийский беспрекословно приняли папских легатов и подписали присланный с ними томос Льва.
В томосе папа Лев писал, что во Христе нельзя исповедовать ни человечества без истинного божества, ни божества без истинного человечества. Отрицать плоть значит отрицать страдания по плоти, а следовательно — и само наше спасение, искупленное этими страданиями. «Для нашего искупления нужно было, чтобы один и тот же посредник между Богом и человеком, человек Иисус Христос, с одной стороны, и мог бы умереть, а с другой — не мог бы».
Основная идея монофизитства заключалась в том, что природы Бога и человека не могут быть на равных: божество неизбежно поглотит человечество, человеческое растает в божественном, как свеча в пламени. Идея несторианства звучала прямо противоположно: две природы, Бог и человек, равно и с одинаковой полнотой представлены в Иисусе. Они таинственно соединены через взаимное добровольное согласие, но все-таки их двое, а не один. Папа Лев в своем томосе отсек обе этих крайности, указав ту золотую середину, которая позволяла сохранить в Христе и Бога, и человека, парадоксальным образом не разделяя и в то же время не сливая их в одно целое.
Недосягаемый Диоскор сидел в своей Александрии и мечтал о реванше. После Разбойничьего собора он чувствовал себя так уверено, что даже осмелился не признать коронование Маркиана. Диоскор хотел лично управлять Египтом, как светский властитель, за что его в насмешку прозвали «фараоном». По сути дела, это была государственная измена и попытка переворота, резко настроившая против него Маркиана и Пульхерию. К тому же Диоскор был отличным кандидатом в «козлы отпущения», на которого можно было свалить все грехи императора Феодосия, ответственного за Разбойничий собор. Для исправления ошибок Эфесского собора был назначен новый, в Никее, однако политические события заставили повременить с его созывом. У ворот империи стоял «бич Божий» Атилла, вождь гуннов, и обе ее половины напрягали все силы, стараясь сдержать натиск его полчищ. Маркиан уехал воевать на северные рубежи, а западный полководец Аэций собирал силы, чтобы разбить Атиллу в знаменитой битве на Каталаунских высотах.
Новый собор готовился под угрозой вторжения гуннов и много раз откладывался и переносился из-за опасности ситуации. Наконец он открылся 8 октября 451 года в Халкидоне, предместье Константинополя. Император, как обычно, назначил своих светских представителей, которые руководили работой собора. Заседания протекали в огромной базилике Великомученицы Евфимии, где могли легко уместиться все 500 участников собора. Посередине, спиной к балюстраде, отделявшей алтарную часть, размещались представители императора: комиссия из восемнадцати человек, включавшая самых влиятельных и уважаемых сановников и сенаторов. Вдоль стен сидели епископы: слева — дифизиты (римские легаты, константинопольский патриарх Анатолий, Максим Антиохийский и др.), справа — партия монофизитов в лице Диоскора Александрийского, Ювеналия Иерусалимского и многочисленных епископов из Палестины и Египта. За дверями прибывшие из ссылки Феодорит и Ива жали решения своей судьбы.
Диоскор, пытавшийся поднять в Александрии мятеж против Маркиана, не ждал от собора ничего хорошего. Действительно, римские легаты начали с того, что потребовали удалить из церкви Диоскора, заявив, что иначе немедленно покинут заседание и вернутся в Рим. Однако это означало осудить его раньше, чем состоялся сам суд; поэтому Диоскора просто пересадили в центр, но уже не как участника, а как подсудимого.
На первом же заседании Диоскора призвали к ответу за Разбойничий собор. Диоскор умело защищался, говоря, что действовал по приказу императора Феодосия. Он указывал на то, что не был единоличным председателем на Эфесском соборе и в деле замешаны многие из тех, кто тогда его поддерживал, а теперь сидит среди его судей. Это поставило епископов в неловкое положение. Некоторые пытались оправдываться, говоря, что на них действовали устрашением, но Диоскор в ответ смеялся и напоминал им о святых мучениках, пожертвовавших ради веры жизнью. Когда его упрекнули в личном пристрастии к Евтихию, он твердо ответил: «Не взираю я на лица и ни о чем не забочусь, кроме души моей и правой веры».
Во время заседания был поставлен вопрос, кто считает веру Флавиана православной; в этот момент многие монофизиты встали с мест и в буквальном смысле перешли на сторону дифизитов. В их числе был главный сподвижник Диоскора Ювеналий Иерусалимский. Один из епископов, Аттик Никопольский, поспешно покинул церковь, сославшись на внезапное заболевание. Диоскор остался только с маленькой кучкой сторонников.
Халкидонский собор проходил еще несколько недель: заседания начинались с рассветом, продолжались весь день и заканчивались поздно вечером, при свечах. Наконец собор постановил арестовать всех шесть председателей Эфесского собора. На деле пострадал только Диоскор. Его трижды пригласили на духовный суд, а когда он не явился, заочно осудили за насилие и дерзость (про веру не было сказано ни слова). После ареста Диоскора лишили сана, а остальные епископы были освобождены по ходатайству отцов собора. Отдельно решался вопрос о группе из тринадцати египетских епископов, так и не перешедших на сторону дифизитов. Они отказывались подписать томос Льва, ссылаясь на то, что по александрийским правилам могут сделать это только с согласия своего архиепископа, то есть Диоскора. Некоторые даже падали на колени и умоляли избавить их от подписи, говоря, что за это их убьют в Александрии. Решение о них пришлось отложить, так же как и о толпе монахов, продолжавших буйствовать в городе и требовать возвращения Диоскора.
При обсуждении догматических вопросов на соборе возникли сложности. Отцы уже опасались излагать веру «кто как верует», как было принято раньше. Они знали, как зыбки термины, как легко любой из них может быть истолкован в ту или другую сторону и какой огромный вес имеет каждое неудачно сказанное слово. Изложение веры было слишком ответственным делом, чтобы каждый мог выступать с ним лично. В ответ на вопрос «как веруешь?» теперь следовало только зачитывать принятую Церковью и утвержденную традицией формулу, тем более что церковное правило прямо требовало держаться того, что уже изложено. Поэтому вместо исповедания своей веры отцы приступили к зачитыванию уже существующих вероизложений, чтобы выбрать наилучшую формулу. Зачитали: никейский и константинопольский символы; послание Кирилла Александрийского Несторию и его же примирительное письмо Антиохийской церкви; томос папы Льва. Большинство одобрило томос возгласами: «Петр говорит устами Льва!», — но некоторые епископы из Иллирии и Палестины высказали сомнения, что высказанные в нем мысли православны. Проблема была в том, что положения то-моса противоречили отдельным местам в трудах Кирилла, который был абсолютным и непререкаемым авторитетом. Отцы могли бы подвергнуть подробному рассмотрению взгляды Кирилла и установить истину — как предлагал внезапно выздоровевший Аттик Никопольский — и этим, возможно, уберечь Церковь от дальнейшего раскола. Вместо этого всем сомневающимся было предложено разрешать свои сомнения в частном порядке, обратившись за разъяснениями к Анатолию Константинопольскому. Знаменитые «12 анафематизмов» Кирилла, послужившие причиной бурных раздоров, на соборе не зачитали. Вопрос так и не был разрешен до конца, что открывало большие возможности для монофизитов.
Составить новое изложение вероисповедания никак не удавалось. Большинство отцов собора склонялись к александрийской формуле «из двух природ», очень близкой к монофизитству. В этом не было ничего странного: в богословии по-прежнему сохранялся сильный крен в сторону Кирилла и осуждение Диоскора по «административным соображениям» ничего не меняло. Снова, в который раз, пришлось вмешаться светской власти, уже не только во внешний порядок собора, но и в само богословие. Епископам было поставлено на вид, что выражение «из двух природ» употреблял Диоскор, поэтому оно неприемлемо. Заговорили о «двух природах», но в зале тут же послышались возгласы: «Долой несториан!» Кричавшим указали, что о двух природах говорит и папа Лев; но и это вызывало сомнения, потому что противоречило Кириллу. Папские легаты пригрозили, что, если томос Льва не будет принят, они уедут. Евсевий Дорилейский предложил вообще не составлять никакого вероисповедания, но это не устраивало императора и его представителей, главной целью которых было утвердить окончательную и всех примиряющую формулу.
В конце концов люди императора поставили ультиматум: либо епископы составляют новое определение, либо собор распускается и переносится в Италию. Под давлением власти была создана комиссия, куда вошли папские легаты и несколько греческих епископов, настроенных скорей в пользу Диоскора, в том числе все тот же Аттик. Их отвели в небольшое помещение и заперли, наказав не выходить до тех пор, пока документ не будет составлен. Прошло всего несколько часов, и епископы вынесли готовый текст. Казалось бы, столь разные люди, собравшиеся под давлением властей, чтобы в последний момент наспех составить какую-нибудь примирительную формулу — один историк назвал их «комиссией отчаяния», — должны были или совсем ничего не сделать, или написать что-то скороспелое и невнятное, лишь бы отчитаться в выполненном задании. Но произошло чудо: епископский мозговой штурм дал идеальный результат. На свет появился знаменитый «орос» (вероизложение), настолько точный и безупречный по форме и смыслу, что все последующие века Церковь ориентировалась на него как на образец и фундамент христианской догматики.
Орос был основан на Антиохийском вероизложении 433 года, подписанном Кириллом в период компромиссов, а также на послании Кирилла к Несторию и томосе Льва. В оросе говорилось, что из-за появления новых ересей отцы вынуждены составить новое определение веры в дополнение к никейскому и константинопольскому символам. Начало текста было составлено в отрицательной форме: осуждались те, кто разделял одно Лицо Сына на два; считал божество подлежащим страданию; допускал слияние и смешение двух природ; предполагал в Христе какую-то иную, нечеловеческую природу; считал, что до соединения природ их было две, а после соединения — одна. Положительная часть звучала так:
«Последуя святым отцам, все согласно поучаем исповедовать одного и того же Сына, Господа нашего Иисуса Христа, совершенного в божестве и совершенного в человечестве, истинно Бога и истинно человека, того же из души разумной и тела, единосущного Отцу по божеству и того же единосущного нам по человечеству, во всем подобного нам, кроме греха, рожденного прежде веков от Отца по божеству, а в последние дни ради нас и ради нашего спасения от Марии Девы Богородицы по человечеству, одного и того же Христа, Сына, Господа, единородного, в двух естествах неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно — так что соединением нисколько не нарушается различие двух естеств, но тем более сохраняется свойство каждого естества и соединяется в одно Лицо и одну Ипостась — не на два лица рассекаемого или разделяемого, но одного и того же Сына и единородного Бога Слова, Господа Иисуса Христа, как в древности пророки учили о Нем, и как Сам Господь Иисус Христос научил нас, и как предал нам символ отцов».
В заключение снова говорилось, что никто под страхом отлучения и лишения сана не должен составлять другую веру.
В оросе были впервые четко разделены понятия «природа» (естество) и «ипостась» (лицо), которые смешивались еще Кириллом. Было очень важно установить, что во Христе существуют две природы, божественная и человеческое, но одно лицо — Бога-Слова. Бог принял не личность (лицо) человека, а только его природу. Человек может спастись только потому, что каждый из нас принадлежит человеческой природе, а она во Христе соединена с божественной в одном Лице, едином для двух природ. Поэтому и спастись возможно только через Христа, Он — единственный мост, соединяющий нас с Богом. Стоило принять точку зрения несториан (как ее тогда понимали) или монофизитов, признать, что в Иисусе одна природа или два лица, — и этот мост рушился. Человечество оказывалось оторвано от Бога.
На соборе оправдали Иву и Феодорита, толком их не выслушав. Все уже устали, никто не хотел выяснять, в чем был прав Феодорит и в чем суть его расхождений с Кириллом. От Феодорита потребовали только, чтобы он анафемствовал своего друга Нестория, и, когда после нескольких попыток изложить свою точку зрения тот наконец сдался, все этим вполне удовлетворились. Зачем было разбирать старые дрязги, когда все уже сделано? Если бы начали копаться в прошлом, могло бы оказаться, что и святой Кирилл ошибался и еретик Не-сторий (или, по крайней мере, Феодорит) был в чем-то прав. Поколебался бы фундамент Церкви, традиция святых отцов. На соборе все хотели упростить, чтобы свести к единству, не сознавая, что это создает почву для дальнейших заблуждений и расцвета монофизитства.
Халкидонский собор постановил, что константинопольская кафедра по чести и значению является второй после римской (28-й канон). Это внесло новый раскол в отношениях с Римом. Легаты заявили проест. Отцы собора, патриарх Анатолий, даже Маркиан и Пульхерия начали писать письма папе Льву, осыпая его множеством льстивых выражений и уговаривая признать 28-й канон. Папа остался глух к этим просьбам и наотрез отказался утверждать новое правило. Мо-нофизиты тут же подхватили этот спор, заявляя, что римский папа не согласен с еретическим несторианским собором. Папе пришлось оправдываться и в конце концов признать собор, умолчав, однако, о возвышении Константинополя.
Собор кончился парадным заседанием, на котором появились Маркиан и Пульхерия. Здесь состоялось официальное подписание ороса, а завершилось все славословиями императорской чете, образец которых сохранился в протоколе: «Слава Маркиану — новому Константину, новому Павлу, новому Давиду! Ты — мир мира! Ты утвердил веру православную! Многие лета императрице! Ты — светильник веры православной! Тобой мир царит повсюду! Маркиан — новый Константин, Пульхерия — новая Елена (то есть св. Елена, мать Константина)!»