На Западе отшельники появились так же рано, как и на Востоке. В III–V веках многие аскетически настроенные христиане жили по двое или по трое в собственных домах, отказываясь от брака и имущества и образуя «аскетерии». Даже миряне давали обеты соблюдать «духовный брак», то есть хранить целомудрие и после женитьбы. Богач Павлин Ноланский, римский консул и сенатор, раздал все свои имения и жил с женой как брат. Римлянка Азелла с двенадцати лет почти не выходила из комнаты, не общалась с мужчинами, носила грубую одежду и особое покрывало, как «невеста Христова». Другая римлянка, Марцелла, став вдовой, раздала имение и вела аскетическую жизнь, во избежание искушения не оставаясь наедине с мужчинами, даже если это были священники или монахи.
Но настоящее монашество на западной почве приживалось дольше и труднее. Возможно, дело было в более суровом климате, не способствовавшем уединенной жизни на природе. Первоначальный импульс отшельничества шел с Востока, от людей, побывавших там и рассказывавших о распространении монастырей: Иеронима, Руфина, Сульпиция Севера. В IV веке Амвросий Медиоланский создал недалеко от Милана монастырь по образцу восточных. В V веке Августин устраивал в Северной Африке женские монастыри и сам вместе со всем своим клиром жил как монах. Примерно в то же время Гонорат, представитель знатного рода, поселился у берегов Галлии на островке, покрытом густым лесом и болотами, где кишели змеи, и создал общину отшельников: они расчистили лес, насадили пшеницу и виноград, сплели сети и стали ловить рыбу.
Иоанн Кассиан, друг Иоанна Златоуста, долго живший на Востоке, написал первый монашеский устав на Западе. Он приспособил греческие правила к северным условиям, где следовало больше заботиться о теплой одежде и считаться с местными традициями: одеяния египетских пустынников тут показались бы смешными. На Западе, в холодном климате, считалось аскетичным подвигом просто ходить босиком. Августин писал об Алипии, что тот ходил по Италии «босыми ногами, оледеневшими от холода». Существовала целая секта рудипедалов (босоногих), требовавших, чтобы все христиане ходили босиком. От обуви отказывались многие монахи и кающиеся паломники.
Кассиан считал, что излишние аскетические подвиги не нужны, потому что приводят к гордыне, гораздо важней прилежный труд. Он давал инокам послабления, согласно которым было допустимо есть дважды в день и покидать монастыри. Устав Кассиана перекликался с идеями Василия Великого: он предназначался для массового пользовании, не для исключительных личностей, а для средних людей, которым нужна постоянная помощь и поддержка и которых слишком большие испытания могут надломить, а не излечить.
В отличие от неграмотного монашества в Египте, на Западе в монастырях с самого начала ценилась ученость. Патриций Кассиодор основал в Италии обитель под названием Вивариум, где монахи полностью посвящали себя науке. Сам Кассиодор писал учебники, посвященные не только богословию, но и светским наукам: арифметике, музыке, астрономии, геометрии, истории, географии и орфографии. Он заходил так далеко, что допускал даже изучение еретических сочинений, цитируя слова Вергилия: «Золото есть и в навозе». В своей монастырской школе он собрал большую библиотеку.
Одним из самых известных основателей западного монашества был Мартин Турский, считавший для себя образцом Антония Великого. По профессии он был военным, но отличался добротой и состраданием: как-то зимой в мороз он одел замерзшего человека, разорвав собственный плащ. Уйдя в отставку, Мартин основал монашеское общежитие близ Пуатье, следуя тем же строгим правилам, что практиковались в Египте: уединенная жизнь, безмолвие, питание один раз в день. Монахи не имели ничего своего и жили за счет милостыни, селились в пещерах или деревянных хижинах и носили власяницу из верблюжьего волоса, подражая Иоанну Крестителю.
Однако суровый аскетизм Мартина Турского в Европе не прижился, так же как и аскеза египетских отцов. Монахи жаловались Мартину Турскому: «Было бы бесчеловечно нас, людей галльской нации, заставлять жить по образу ангелов». Гораздо большее влияние на западное монашество оказал итальянец Бенедикт из Нурсии, потомок древнего римского рода Анициев (родился в 480 году). Почувствовав отвращение к светской жизни в Риме, он ушел в отшельники, жил сначала в пещере, куда ему спускали пищу на веревке, потом перебрался в развалины старой крепости и основал знаменитый Монтекассинский монастырь. Устав Бенедикта Нурсийского был легче и мягче, чем у восточных подвижников, здесь не было никаких аскетических крайностей, требовались только порядок, прилежание и терпение. Бенедикт писал, что хотел создать «школу для служения Господу, где не будет ничего слишком строгого или тягостного». По правилам Бенедикта кандидат в монахи в течение года проходил испытание и давал письменную клятву никогда не оставлять монашеского звания. Монахи считали себя «воинами Господа», которые сражаются в «братском строю». Их служение — это военная служба, для которой требуется беспрекословная дисциплина. Аббат, как военачальник, отдает приказ, а монах, как рядовой воин, исполняет его без рассуждений. У аббата были помощники-офицеры: заместитель, называемый приором, и «старшины», руководившие группами из десяти монахов (их называли также «деканами», то есть десятниками).
Важнейшим принципом бенедиктинского устава были не-стяжание и молчание. Бенедикт требовал с корнем вырывать порок владения чем бы то ни было. «Нельзя обладать даже собственным своим телом или своими желаниями, но следует во всем необходимом надеяться на отца монастыря». Инок отрекался от своего имущества и собственной воли, предавая себя в полное послушание настоятелю монастыря. Без его решения монах не мог видеться даже со своими родителями. Если ему что-то приносили, он не должен был к этому прикасаться, пока не позволит настоятель. Говорить разрешалось только в случае необходимости, а шутки и смех не допускались вовсе.
Все делалось в полной тишине, за работой не было слышно даже скрипа пера у переписчика, как будто «в комнате нет ни одного брата», как гласил устав. Слова не произносились вслух, а писались на дощечках или заменялись жестами. Существовал даже особый словарь жестов, разный в разных монастырях. Например, чтобы обозначить хлеб, рисовали в воздухе круг, пирог изображали, чертя на ладони крест, знаком молока был палец, который сосали во рту, а рыбой — линия, проведенная между бровями. Были специальные жесты, чтобы отличать ржаной хлеб от пшеничного, вино с пряностями — от вина с медом. Язык жестов со временем так разросся и усложнился, что мог соперничать с настоящим языком. Один паломник как-то посетил монастырь, где иноки, дав обет молчания, с необыкновенной легкостью и быстротой общались жестами: насмотревшись на них, он с иронией заметил, что в жизни не видел таких болтунов.
Обитатель монастыря никогда не оставался в одиночестве: сон, еда, работа, молитва — все делалось вместе. Монахи спали в огромных дормиториях, никогда не отапливаемых, где для освещения всю ночь горела свеча или плававшая в воске пакля. Постелью служил соломенный тюфяк, на который ложились, подложив под голову набитую соломой подушку и накрывшись одеялом из грубого сукна или козьей шерсти. В кровати лежали одетыми, как солдаты в карауле, чтобы по первому зову аббата встать и идти на службу. Если спавший монах не вставал при первом ударе колокола, его поднимали, и он должен был брать в руки фонарь и искать другого проспавшего монаха. Если такой находился, он ставил ему ноги фонарь, и тот перенимал эстафету, пока в конце концов не поднимались все.
Основной девиз был ora et labora — «молись и трудись». Иноки занимались земледелием, корчевали лес, распахивали целину, возделывали виноградники, рыли пруды и разводили рыбу. На огородах выращивали овощи и лекарственные растения, в садах — фрукты. Монахи устраивали пивоварни и винокурни, сыроварни, мастерские, разводили овец, искали дикий мед и заводили пасеки, топили воск, добывали уголь, руду и соль, производили стекло, витражи, черепицу, кирпичи и ювелирные изделия, выделывали кожу, мололи муку на мельницах и пекли хлеб, строили дороги и мосты, ковали железо, осушали болота и прокладывали каналы. И это при том, что под монастыри отводились самые непригодные земли — лесная глушь, болота, пустоши.
Несмотря на затворнический образ жизни, монахи нередко путешествовали по поручению аббата и делам монастыря. Это были трудные и опасные поездки. Путникам приходилось пробираться сквозь дремучие леса, полные диких зверей и разбойников. Простая переправа через реку становилась головоломной задачей: удобных бродов было мало, а мостов еще меньше. В половодье их затопляло или уносило теченьем, а те, что оставались, находились в таком плачевном состоянии и зияли такими дырами, что переходить по ним можно было только днем, да и то с большой осторожностью.
Из монашеских правил
Если монах проливал Кровь Иисуса (то есть пресуществленное вино) на пол, то должен был смыть его водой, а воду выпить. Если же вино капало на одежду, то ее стирали, а воду после стирки выпивали.
В монастыре валломброзианцев готовившиеся к постригу монахи (новиции) должны были голыми руками вычистить свинарник, а потом три дня молча и неподвижно лежать на полу, вознося молитвы Господу.
Поступление монаха в монастырь считалось днем его рождения, поэтому каждый год в этот день эконом приносил ему стакан вина.
Монахи ложились около семи вечера. В полночь они вставали на всенощную, в половине третьего снова ложились спать, но через полтора часа уже поднимались на утреню. Ночные часы считались самыми подходящими для молитвы: в это время везде царят тишина и покой, дух светел и молитвы легко летят к небу. К тому же по ночам все остальные спят и никто не молится — монахи заполняли этот пробел. Был случай, когда корабль французского короля начал тонуть в море, и тот закричал: нам бы только продержаться, пока монахи не встанут на утреню, тогда их молитвы нас спасут! В монастырях не топили, поэтому температура зимой по ночам иногда опускалась до минус 15 градусов. Исключение делалось для храма: когда было слишком холодно для богослужений, в церковь приносили железный шар, наполненный горящими углями.
После утрени монахи спали еще примерно час и в шесть утра начинали уже настоящий день. За утренним туалетом следовала личная молитва, потом первый из так называемых «часов» — специальных молитв, обязательно читавшихся в течение дня. После часов начинался капитул — общее собрание монастыря. На нем рассматривались административные и хозяйственные дела, затем происходил «обвинительный капитул», где монахи каялись в совершенных ими проступках или прегрешениях. На обвинительном капитуле монахи не только каялись в своих грехах, но и обвиняли в них других. Существовал даже специальный «шпион», который следил за монахами и записывал их прегрешения. Кающийся монах приходил в капитульный зал босым и обнаженным по пояс, обвязав вокруг тела рукава рубашки и накинув на левую руку подрясник. Протянув настоятелю розги, он простирался перед ним на полу и просил прощения, а потом получал удары розгами соответственно наказанию. Службы кающийся проводил, простершись ниц или стоя, как изгой, у дверей церкви, пищу ел без благословения, не мог петь и читать тексты вместе с другими, целовать Евангелия и причащаться. В особых случаях монаха помещали в тюрьму, темную яму без окон и дверей, иногда с кандалами на ногах.
В половине восьмого наступало время утренней мессы, дальше следовали личная молитва, снова часы, работа до половины двенадцатого, опять часы и ровно в полдень — первая трапеза и час послеполуденного отдыха. Питались бенедиктинцы скудно, но все же лучше, чем восточные отшельники. «Если киринеянин (Киринея — греческий город в Северной Африке) способен питаться лишь вареными травами и перловым хлебом, то к этому его приучила природа и необходимость, — говорили братья. — Но мы, галлы, не в состоянии вести ангельский образ жизни». Во время постов монахи ели один раз в день: эта трапеза происходила в первой половине дня и называлась prandium (завтрак или закуска). В постные дни, то есть понедельник, среду и пятницу, подавали вареные бобы и овощи, два яйца и кусок сыра, в остальные дни недели к этому добавлялись еще три яйца. Каждый день монах получал небольшую порцию хлеба и вина, которое разливали в специальные сосуды — «юсты» (от лат. «справедливость»), сразу на двоих человек, поэтому братьям приходилось пить из него по очереди. Когда посты заканчивались, к прандиуму добавлялась сепа (обед) — вечерняя трапеза, состоявшая только из фруктов и хлеба.
С двух часов дня примерно до половины пятого время отводилось часам и работе. Псалмы пели постоянно: когда шли на работу, когда возвращались и когда работали. Но со временем монахи все меньше уделяли внимания физическому труду и все больше — молитве. По уставу их долг был «утешать бедных, одевать нагих, помогать несчастным, поддерживать сокрушенных сердцем», а не работать. Поэтому вместо них в монастырях трудились конверсы, то есть «обращенные», — миряне, давшие обет во всем помогать монахам и служить им своим трудом. Их также называли barbate, «бородатыми», потому что, в отличие от монахов, они не брили бороды, и illiterati, «неграмотными», поскольку они не умели читать и не могли принимать участие в пении и чтении священных книг.
Около пяти начиналась вечерня, в половине шестого происходила вторая трапеза (кроме постных дней), в шесть — повечерие и отбой.
Постель
Однажды кто-то из придворных, чтобы скомпрометировать святого Гильома Верчельского, подослал к нему блудницу, которая пообещала его совратить. Святой сделал вид, что готов уступить ее желанию, и сказал, что согласится с ней согрешить, если она ляжет на его постель. Он отвел ее в свою келью и показал ложе, полное горячих угольев: на них он спал, умерщвляя свою плоть.
Больные монахи попадали в лазарет, где кормили гораздо лучше и даже давали мясо. Поэтому пребывание в лазарете рассматривалось как падение. Заболевший должен был на собрании капитула попросить прощения за свою слабость и объявить: «Я болен и не могу следовать правилам жизни общины». Настоятель давал ему два-три дня отдыха, и, если после этого монах по-прежнему чувствовал себя больным, он снова объявлял, что болен, и получал возможность лечь в лазарет. Через три дня, если улучшения не наступало, приор монастыря лично приносил ему мясо. Все это время монах считался как бы отверженным, не мог причащаться и присутствовать на службах. После возвращения он снова просил у капитула прощения за невоздержанность в пище и проходил покаяние, прежде чем вернуться к монашеской жизни.
Многие монастыри держали больницы не только для себя, но и для бедняков, где их лечили бесплатно. Раз в неделю монахи ходили по деревням и выясняли, нет ли где одиноких больных, нуждающихся в помощи, и если такие находились, навещали страдальца, расспрашивали о его нуждах и старались их удовлетворить. Некоторые ордена целиком посвящали себя уходу за больными, прокаженными и умалишенными или погребали умерших от чумы. Были и дома для престарелых, богадельни для инвалидов и ветеранов, доживавших в них свои дни. Вообще, монастырская жизнь имела свои преимущества, которые для многих делали положение монахов почти завидным. Несмотря на жесткую дисциплину, они чувствовали себя свободней, чем большинство мирян. Иноки были сами себе хозяева и работали только на себя: они подчинялись лишь аббату, который сам подчинялся уставу монастыря. Их учили грамоте и письму, давали зачатки науки и культуры, расширяя кругозор до пределов, недоступных обычным жителям Европы. Монастырские стены и христианское благочестие защищали от разбойничьих набегов и междоусобных войн. Благодаря развитым хозяйствам монахи всегда имели достаток и не боялись голода. «Хорошо живется под посохом аббата», — говорили в Средневековье.
В монастырских стенах, как оранжерейный цветок, процветало редкое в то время качество, которое можно назвать современным словом «гуманность». Внимательное и заботливое отношение к личности, прямо идущее от христианских заповедей, благоговейно соблюдалось монахами, по крайней мере, с внешней стороны. Собиравшимся у ворот нищим регулярно раздавалась милостыня, часто спасавшая их от голода. В странноприимных домах, или домах для бедняков, всем постояльцам бесплатно давали хлеб и вино в таком же количестве, в каком они полагались самим монахам. Для паломников и путешествующих устраивались гостиницы, где по уставу странника следовало принимать как самого Христа. Некоторые состоятельные аббатства даже выкупали пленных христиан у арабов и берберских пиратов.
Сходные принципы действовали и внутри монастыря. В уставе св. Бенедикта говорилось, что, если хочешь кого-то наказать, сначала поставь себя на место совершившего проступок, а потом наказывай его так, как наказал бы сам себя. Всегда лучше переборщить с мягкостью, чем с суровостью. Даже обличать грешника надо деликатно, чтобы «поправить», а не «поранить». В отношениях между монахами должны быть смирение и учтивость. Младшие встают перед старшими, предлагая им свое место, но имеют право им возражать и высказывать свое мнение, только без высокомерия. Старшие должны выслушивать младших ласково и уважительно. Никакие грубые и бранные слова не дозволяются. Стоит напомнить, что все это говорилось и делалось в то время, когда нравы повсеместно были безобразно грубыми и дикими.
Смерть в эти суровые времена всегда стояла рядом, и монахи были готовы к ней лучше, чем кто-либо другой. Чтобы помнить о смерти, они ставили у входа в церковь гроб или выкапывали могильную яму и каждый день бросали в нее горсть земли. Когда монах оказывался близок к смерти, всех созывали к его кровати; на полу расстилали власяницу, посыпали сверху пеплом крест и укладывали на него умирающего. Инок прощался с братьями, целуя их и прося прощения за все, чем перед ними согрешил, а они вполголоса пели Символ веры. Если агония затягивалась, кто-нибудь один оставался у его ложа и читал о Страстях Господних.
После смерти монаха обмывали, помазывали маслом и облачали в новую одежду, окропленную святой водой и окуренную ладаном; на лицо ему опускали капюшон. Его клали на доску, и братья, оставив все дела, бодрствовали вокруг покойного до момента похорон. Часто тело опускали прямо в землю, без гроба, завернув только в белый саван; над могилой ставился простой крест, без имени и дат; иногда на нем писали какое-нибудь изречение вроде: «Ныне прах и пепел». Монахи пели молитвы и псалмы, потом возвращались в монастырь, гасили свечи и облачались во все черное; колокола надолго умолкали. Ежедневную порцию пищи монаха после его смерти в течение месяца (а иногда и года) раздавали беднякам. Тридцать дней ежедневно служились поминальные службы, а по соседним монастырям рассылались скороходы, чтобы известить о смерти брата. В каждом монастыре к извещению о смерти дописывались новые соболезнования, душеполезные изречения или хвалебные стихи покойному: получался огромный «свиток мертвых», доходивший до двадцати метров в длину.
Особенно много времени монахи уделяли переписыванию рукописей, переплету книг, раскрашиванию книжных гравюр и сличению переписанных копий с оригиналами. В день монах мог переписать от трех до шести листов ин-кварто (сейчас это формат А2). На переписку Библии уходил целый год.
За всю жизнь переписчик копировал около сорока книг. В некоторых монастырях переписыванием занималось три четверти монахов, а в скриптории одновременно работали десятки иноков. Среди них существовала специализация: одни изготавливали пергамент из телячьей, свиной или козьей кожи, другие шлифовали кожу мелом и пемзой, третьи разлиновывали страницы киноварью, четвертые писали собственно текст гусиными или лебедиными перьями, обмакивая их в роговые чернильницы, пятые занимались корректурой, шестые рисовали миниатюры. Для переписки использовались красные и черные чернила, которые делали из капустного сока, купороса и чернильного ореха, смешивая их с гуммиарабиком и варя на огне с добавлением пива или вина.
Труд переписчика был очень тяжким, он считался разновидностью аскезы: говорили, что каждая написанная буква снимает с монаха один грех. В промозглых комнатах, при свете тусклого огарка или коптящей тряпки, смоченной жиром, прищурившись и согнув спину, монахи выводили бесконечные, никогда не кончавшиеся строчки: за одной книгой сразу следовала следующая, и так всю жизнь, пока не садилось зрение и не отказывала спина. В старинных книгах можно найти жалобы или призывы, написанные монахами на полях: «Дорогие читатели сего труда, прошу вас, не забудьте о том, кто переписал его: это был несчастный брат. Он страдал от холода, а по ночам ему приходилось переписывать то, что он не успел сделать при свете дня». «Будьте осторожны при обращении с рукописью. Вы не знаете, что такое писать! Это тягчайшая повинность: она сгибает вам спину, ослабляет глаза, портит желудок и ребра. Молитесь о бедном Рауле».
Счет книг в монастырских библиотеках шел в лучшем случае на сотни. Книги были так дороги, что их приковывали цепями и старались не брать с собой в другие монастыри. Во время пожаров или нашествия варваров спасали прежде всего книги. Монахи Монте-Кассино в момент бегства бросили тело настоятеля, зато унесли книгу с уставом монастыря.
Благодаря монастырским переписчикам сохранились труды Тацита, Сенеки, Тита Ливия, Апулея и многих других римских писателей. Некоторые ученые монахи страстно любили книги и целеустремленно собирали огромные библиотеки. Учитель богословия в Реймсе Герберт, ставший впоследствии римским папой под именем Сильвестра II, писал турскому аббату Эбербарду: «Я всеми силами стремлюсь создать библиотеку. В течение долгого времени я за большие деньги покупал в Риме и других областях Италии, в Германии и Бельгии рукописи различных авторов. Мне в этом помогали своим благорасположением и рвением мои друзья в каждой из этих провинций. Позвольте попросить вас оказать мне ту же услугу. В конце моего письма перечислены имена авторов, копии чьих произведений я желал бы получить. Я передам для переписчиков пергамент и необходимые деньги, согласно тому, как вы прикажете, и вечно буду помнить о вашем благодеянии».
Благоговейное отношение к книгам еще не означало, что все монахи были большими любителями чтения. Если в трапезной предписывалось надвигать капюшон, чтобы никто не видел, кто и сколько ест, то в библиотеке, наоборот, требовалось не опускать капюшон на глаза: под видом чтения монахи могли сладко спать.
До появления светских университетов все, что было связано с образованием, литературой и наукой, сосредотачивалось в монастырях. Поначалу в монахи шли в основном представители аристократических семейств, люди благородные и знатные, получившие образование еще старого, римско-языческого образца. Культура в то время существовала только островками, чаще не в городах, а в поместьях магнатов-богачей, изолированных от внешнего, разоренного и неустроенного мира, погрязшего в варварстве и беззаконии. Эти люди создавали мощные укрепленные замки, содержали собственную армию и жили сами по себе, словно владетельные князья небольшой страны. Сохраненная ими культура переносилась в монастыри, где, в отличие от восточного монашества, высоко ценились знания и книги.
Монастырские школы долгое время были единственным источником просвещения в Европе. Существовало правило, по которому каждое аббатство должно было иметь свою школу, где «дети могли бы научиться чтению Псалтыри, счету, пению и письму». Учили всех желающих, и мальчиков, и девочек, причем бесплатно. Некоторые дети учились прямо в монастыре — их называли облатами, «пожертвованными», потому что родители отдавали их в монастырь во младенчестве как дар, часто сопровождая его каким-нибудь материальным или денежным подарком. Судьба этих младенцев была предопределена заранее: вырастая, они становились монахами, не зная никакой другой жизни, кроме монастырской. Иногда аббаты сами искали среди бедноты талантливых и умных детей, проявлявших способности к чтению и письму, и брали их в монастырь с согласия родителей. Детство облатов было суровым, они воспитывались в строжайшей дисциплине, никогда не бывая наедине с собой и даже вдвоем с кем-то другим, включая учителя: дети ходили только парами в присутствии наставника. Им запрещалось что-либо передавать друг другу из рук в руки или брать вещи у других, не считая великого приора и самого аббата. За малейшую провинность их секли розгами, а постоянных нарушителей связывали, сажали в карцер и морили голодом. Правда, жестокость иных настоятелей все же осуждали: самого Вернона, основателя Клюни, называли «живодером, а не воспитателем».
Кроме монастырских, в это время существовали более крупные и продвинутые епископские школы. Здесь дети аристократов и талантливые юноши изучали «семь свободных искусств», традиционно поделенных на тривиум и квадривиум: в первый входили грамматика, риторика и диалектика (иногда к ним добавляли логику), во второй — музыка, арифметика, геометрия и астрономия. Из других предметов преподавали медицину, право и богословие. Епископские школы открывались в крупных городах — Шартре, Туре, Реймсе, Орлеане, Кельне, Страсбурге, Париже, становясь средоточием не только церковных, но и светских знаний и зародышами будущих университетов.
Ноты
Названия нот в нотной грамоте появились в XI веке благодаря бенедиктинскому монаху Гвидо д'Ареццо. Он придумал обозначать ноты первыми слогами строчек из латинского гимна св. Иоанну Крестителю, сочиненного на рубеже VIII века Павлом Диаконом, где музыкальные фразы начинались на тон или полтона выше предыдущих:
UT queant laxis — ут
REsonare fibris — ре
Mira gestorum — ми
FAmuli tuorum, — фа
SOLve pollute — соль
LAbii reatum — ля
Sancte loannes — си
Позже «ут» был заменен на более удобный для пения слог «до».
Одной из ключевых стран, сыгравших важную роль в христианизации Европы, была Ирландия, ставшая на долгое время центром миссионерства и богословской учености. В VI веке здесь уже существовало большое количество монастырей, почти в каждом из которых имелись библиотека и скрипторий, где переписывались книги, в том числе языческие. Христианство в Ирландию занесли галльские монахи, в изобилии населявшие Францию со времен Мартина Турского, но официальным крестителем этой страны считается св. Патрик. Сын богатых римлян, в шестнадцать лет он был похищен бандитами из собственной усадьбы и продан в рабство в Ирландию, где долго работал пастухом. Хозяева в насмешку дали ему прозвище Патрикий (то есть патриций), или Патрик. Бежав обратно к франкам, он несколько лет обучался в монастырях и вернулся в Ирландию уже как миссионер.
Из Ирландии христианство распространилось Британию и с обратной волной миссионерства вернулось в Галлию, получившую как бы второе крещение благодаря еще одному выдающемуся проповеднику, св. Колумбану. Родившись в одном из ирландских монастырей, Колумбан (что значит Голубок) посвятил свою жизнь миссионерским странствиям и основал множество монашеских общин в Бургундии, Нейстрии, Австразии и Лангобардском королевстве. «В то время, — писал его биограф, — христианская вера то ли из-за обилия внешних врагов, то ли по небрежению епископов почти исчезла в тех краях. Люди только и помнили, что Символ веры, а о спасительной благодати и борьбе с грехами плоти помышляли лишь немногие». Большинство местных жителей были уже крещены, но ирландцы вдохнули в христианство новую жизнь благодаря своей безупречной нравственности и искренности веры. В них была такая сила братской любви и такое терпение, такое стремление к кротости и дружественности, что невозможно было сомневаться: Бог жил среди них.
Колумбан был высоко образованным человеком, хорошо знал античных авторов — Вергилия, Горация, Сенеку — и еще лучше разбирался в христианской литературе. Он составил новый монашеский устав «Regula monachorum», который славился своей строгостью, и разработал подробную систему церковных наказаний для христиан с учетом степени вины и сана согрешившего: простые миряне наказывались легче, чем монахи или тем более епископы. «Болтуна следует наказывать молчанием, — писал Колумбан, — неуемного — кротостью, прожорливого — постом, сонливого — бодрствованием, гордого — темницей». Епитимья заключалась в церковном покаянии с временным отлучением от евхаристии, дополнительных постах, ограничении в пище вплоть до хлеба и воды, раздаче милостыни, ссылке. Предусматривались наказания за колдовство, ложные клятвы, кражи, драки (если с кровью — более суровые), зоофилию, пьянство, потерю Святых Даров, мастурбацию, общение с еретиками и неприличное обнажение во время совместного мытья. В отношении блуда принималось во внимание, молод ли монах или мирянин, женат он или нет, осуществил ли он свой замысел или только хотел, но не смог, потому что ему отказала женщина.
Колумбии был не только миссионером, но и реформатором: он первым предложил ставить во главе монастырей не епископов, а аббатов и ввел на Западе личную исповедь вместо общей (на Востоке то же самое сделал Василий Великий). Существует предание, что именно этот святой придумал обычай украшать елку на Рождество. Германцы в день зимнего солнцестояния продолжали почитать свое священное дерево — ель, а Колумбии мудро сохранил этот обычай, придав ему христианскую символику и украсив ели вифлеемской звездой, крестами и свечами.
Перед смертью Колумбии написал монахам Люксейльской обители прощальное письмо, своего рода манифест миссионерства. «Куда бы Бог ни послал вас — идите, и множество святых произойдет от вас. В конце концов, в бедах наших нет ничего нового... Без врагов не будет битвы, а без битвы — венца победителя. А где идет битва — там есть место и для отваги, и для мужества, и для терпения, и для верности, и для мудрости. Без борения стяжать можно разве что отчаяние и невзгоды. Итак, без боя не станешь победителем. И добавлю я — невозможен почет без свободы».
Примеры наказаний по Колумбану
«Если какой клирик совершит человекоубийство и умертвит своего ближнего — пусть 10 лет в ссылке кается.
Если кто совершит величайшее падение и породит сына — исполняет 7 лет епитимьи на чужбине на хлебе и воде.
Но если кто предается разврату, как делали содомиты, — пусть 10 лет епитимьи, 3 первых на хлебе и воде, 7 других воздерживается от вина и мяса, и пусть никогда не ночует с кем-либо другим.
Если же кто совершит разврат именно с женщинами, но не порождает ребенка и об этом больше никто из людей не знает, если клирик — 3 года, если монах или дьякон — 5 лет, если священник — 7, если епископ — 12 лет».
Ирландское богословие многими нитями тянулось не к Западу, как можно было ожидать, а к далекой Византии.
Из-за увлечения греческим неоплатонизмом и восточными отцами Церкви ирландцев даже прозвали «греками» и «александрийцами». Самым знаменитым из таких «греков» был Иоанн Скотт Эуригена, утонченный философ и богослов, живший в IX веке. В молодости он бежал из Ирландии от набегов норманнов и долго работал в так называемой Палатинской академии — придворной школе франкского короля Карла Лысого. С этим просвещенным королем его связывали дружеские отношения. Известен эпизод, когда Эуригена пролил за столом вино, и сидевший напротив Карл Лысый шутливо спросил: «В чем разница между скоттом (то есть ирландцем) и скотом?» Философ рассмешил его своим ответом: «Они сидят по разные стороны стола».
Эуригена знал не только латынь, но и греческий, он переводил такие сложные тексты, как теологические труды Дионисия Ареопагита, Григория Нисского и Максима Исповедника. В своем знаменитом трактате «О разделении природы» Эуригена, опираясь на учение неоплатоников, утверждал, что мир создается Богом из идей-логосов, которые затем воплощаются в конкретные вещи, а те, в свою очередь, снова возвращаются к Творцу как к своему первоисточнику: так происходит круговорот бытия, и Бог познает Себя через собственное творение. В XI веке учение Эуригены было осуждено Церковью, но его идеи оказали большое влияние на западное богословие, превратив его из чисто практического в отвлеченно-философское и заложив основу расцветшей позже схоластики. «Истинная философия есть истинная религия, и обратно, истинная религия есть истинная философия, — писал Эуригена. — Никто не восходит на небо иначе, чем через философию». Он считал, что разум и наука так же важны, как вера, они должны подтверждать авторитет вероучения, а не подчиняться ему слепо.
Кроме высокой учености, для ирландского христианства были характерны строгий аскетизм, отшельничество и жажда странствий. Здесь возник особый тип странствующих монахов, peregrini, селившихся на уединенных и мрачных островах в северных морях. Истории их путешествий обрастали легендами и превращались в увлекательные саги, где одинокие путники встречают фантастических чудовищ или попадают в загробный мир, находящийся где-то на западных островах. В одной из них, «Плавании Брендана», прозванном «монашеской Оди-сеей», рассказывается о некоем Острове Радости, где живет община ирландских монахов, очень похожая на египетскую пустынь: отшельники обитают в разных кельях, встречаются только раз в неделю в церкви, питаются одними овощами и фруктами. Еще дальше на западе лежит «Обетованная земля святых», безмятежный рай, на поиски которого Брендан отправляется вместе с четырнадцатью монахами. По дороге они встречают плавучий остров, который на самом деле оказывается китом, гигантских овец, превосходящих размером быка, чудовищных морских котов, святого старца, на котором вместо одежды только белые перья, и даже Иуду Искариота, отдыхавшего на скале в перерывах между адскими пытками. В Европе это произведение пользовалось большой популярностью и было переведено на несколько языков.
Читайте в приложении: Миссия на север, или Как крестили англов
Со временем монашество стало заложником собственной популярности. С ним произошло то же, что с христианством вообще: в него хлынули слишком многие, резко понизив его духовную культуру. В монастырях появились случайные люди, не способные вести монашескую жизнь. Сами монастыри, щедро одаряемые правителями и состоятельными прихожанами, превратились в места, где можно было неплохо жить — часто гораздо лучше, чем в непостоянном внешнем мире, — и делать успешную карьеру. Как и на Востоке, они получали все больше земель и порой превращались в целые княжества. Возникали огромные монастырские комплексы, почти города, где физическим трудом занимались уже не сами монахи, а крестьяне из принадлежавших им деревень.
Основанный св. Колумбаном монастырь Боббио сначала был скромной и бедной обителью, где прозябала кучка анахоретов. Но спустя триста лет он охватывал уже обширную территорию с десятками зданий, пашнями, лесами, лугами и виноградниками, с прилегающими деревнями, жители которых работали на монахов, и сотнями филиалов, где заготавливали тонны зерна, свинину, бочки вина и оливкового масла. В монастырь везли кур, овец, сыр и просто деньги, все это скапливалось в обширных монастырских хранилищах. Для управления хозяйством существовал целый штат монахов-администраторов, включавший препозита, келаря, эконома, садовода, огородника, лесника и т. п. Иноки строили мосты и дороги, торговали на ярмарках, собирали милостыню и принимали многочисленных гостей. И это был еще далеко не самый крупный монастырь.
Монастыри все больше становились частью мира, а мир — частью монастыря. Знатные люди отдавали на воспитание инокам своих детей, которые жили и воспитывались в обители с младенчества. Аббаты крупных монастырей становились важными государственными лицами, они назначались лично императором, часто в награду за королевскую службу. Появлялись аббаты-графы, бывшие миряне и приближенные короля, которые жили при дворе и имели смутное представление о духовной жизни своего монастыря, где всем заправлял приор. Сами монахи устраивали пирушки, развлекались охотой, подобно аристократам, носили роскошную одежду, порой даже женились.
И все-таки средний уровень монашества хотя и не соответствовал идеалу иночества, но сохранял дух аскетизма, возрождавшийся и обновлявшийся новыми подвижниками и реформаторами Церкви. Монахи были лучшей духовной закваской христианской жизни, ее творческим и подвижным элементом. Стоило церковному миру слишком застояться, как появлялся новый вдохновенный монах-проповедник и оживлял его смелой религиозной инициативой или нравственным порывом, захватывавшим иногда целые страны и народы.