Среди монахов часто возникал вопрос, в чем состоит суть монашеской жизни. Что значит быть монахом? «Принуждать себя ко всему — вот в чем состоит дело монаха», — говорил Макарий Великий. Когда тот же вопрос задали старцу Захарии, он бросил на землю свой куколь и растоптал его: «Если человек не сокрушит себя вот так, он не может быть монахом».
Строгий устав киновий, как у Пахомия Великого, не был самоцелью, а только помогал в достижении этой цели. В пустыне место надзирателя занимал старец — наставник и учитель, которому ученик отдавал себя целиком. Поступая в послушание, монах должен был полностью отречься от себя, а поскольку сделать это было нелегко, его волю приходилось сокрушать, иногда очень суровыми методами. Одним из самых распространенных приемов монашеской «дедовщины» была бессмысленная работа. Есть известная история о том, как Антоний Великий поручил своему ученику Павлу Препростому сплести грубые пальмовые листья, а когда к вечеру тот выполнил задание, в кровь стерев все пальцы, заставил расплести их снова. В тех же воспитательных целях он нарочно рвал его одежду и заставлял потом сшивать, приказывал черпать воду и тут же выливать ее обратно. Однажды он выплеснул на землю мед и распорядился собрать его по капле ложкой, да так, чтобы не попало ни крупицы грязи.
В ходу были намеренные оскорбления и поношения, чтобы закалять волю и воспитывать смирение. Монах должен был быть как статуя или мумия: Макарий посылал монахов бросать камни в мумии, а потом поклоняться им и восхвалять, показывая этим, что и они должны быть так же равнодушны ко всему, как мумии. Старцы говорили — чтобы спастись, надо быть как мертвый. Аскеты в буквальном смысле хоронили себя заживо: спали вместе с мумиями, селились в гробах, иногда даже замуровывали себя в гробницах.
Старец мог давать ученику самые странные приказы. Авва Павел как-то поручил послушнику поймать в пустыне гиену и привести к нему. Когда тот так и сделал, Павел вместо похвалы ударил его и воскликнул: «Дурак, что за глупую собаку ты привел!» Бывало, что ученика посылали красть и тот выполнял приказ, а потом старец тайком возвращал хозяевам украденное. Один из монахов по приказу старца избивал своего сына и даже бросил его в воду, из которой его пришлось спасать другим. Порой учеников заставляли есть в пост, то есть прямо нарушать христианские заповеди. Монах не должен был различать, что хорошо, что плохо, где правда, а где ложь: его разум и совесть как бы воплощались в старце, и он слушал его беспрекословно, не рассуждая и не колеблясь. Если старец говорил про испорченную пищу, что она вкусная, ученик повторял то же самое. Авва Силуан как-то назвал пробегавшего мимо вепря серной, и ученик подтвердил, что да, это серна. Тот же Силуан однажды показал другим старцам силу послушания своего ученика Марка: он позвал его и отправил с каким-то поручением, а сам повел старцев в келью Марка и показал тетрадь с каллиграфическими надписями, которые тот делал. Оказалось, что при первом же зове старца Марк сразу встал и вышел, не дописав даже последней закорючки в букве.
Послушничество было безусловным правилом, доходившим порой до подвига и смерти. Был случай, когда двум монахам наказали отнести смоквы больному отшельнику. В пути они заблудились и умерли в пустыне от голода; когда их тела нашли, смоквы оказались нетронутыми.
Одним из главных занятий монахов была непрестанная борьба с едой и сном. На еду смотрели не как на естественную надобность, а как на искушение дьявола, которым он улавливает душу для всякого греха. Это была как бы первая и самая важная линия обороны, взяв которую нечистый дух уже мог действовать свободно. Поэтому за нее держались особенно крепко. В «Древнем патерике», описывающем жизнь монахов, часто встречаются истории, когда два старца, встретившись, забывают про еду за беседой и молитвой. «Свари-ка нам чечевицы. — Я еще вчера сварил. — А мы разве не ели? — Нет. — Ну, давай поедим». В другом месте рассказывается про инока, который весь день боролся с голодом, а к вечеру, помолившись Богу, увидел, как из его утробы выходит дьявольская сила, заставлявшая его желать пищи. Старцы говорили, что демон насылает на монаха такой голод, что тот может сожрать весь Египет и выпить весь Нил — и не насытиться.
Сама по себе еда казалась монахам делом низменным, почти постыдным. Пимен отправлялся на общую трапезу со слезами, только чтобы не огорчить звавших его братьев. Исидор Странноприимец тоже плакал за столом: «Стыдно мне, разумному созданию, питаться бессловесной пищей». Некоторые старались есть только на ходу, чтобы не считать еду делом. Отшельник мог сидеть с огурцом в руке и не есть его, но сокрушаться уже потому, что испытывает такое желание. Считалось, что, если монах даже хлеб и воду вкушает для услаждения, а не по необходимости, он уже грешит. Отца Исайю как-то застали поедавшим соль с водой, и, когда он начал извиняться, сурово сказали: если хочешь есть похлебку, отправляйся в Египет, а не живи в скиту. Многие монахи укоряли себя за стакан выпитого вина и потом целый день не брали в рот воды.
В рацион монахов, очень скудный и однообразный, входили зелень, овощи, финики, мелкая соленая рыба и так называемые паксамы — маленькие хлебцы из ячменя, долго хранившиеся и настолько сухие, что перед едой их приходилось долго размачивать. Считалось, что вполне достаточно съесть два хлебца в день. Иногда варили чечевицу с маслом. Но это была самая мягкая диета, многие подвижники не ели ничего вареного и даже хлеба, питаясь одной зеленью. Авва Авраам употреблял только цикорий, салат и петрушку, они заменяли ему даже воду. Старец Савин ел заплесневелую муку. А Посту-мий пил так мало воды, что со временем у него высох и растрескался язык.
Не менее жестоко велась борьба со сном. Пимен Великий как-то спросил одного монаха, чего тот достиг многократным постом. Тот ответил: «Когда я говорю сну «приходи», он приходит, а когда говорю «уходи» — уходит». Однако мало кто из монахов достигал такого совершенства. Антоний по субботам молился всю ночь от захода до восхода солнца, стоя с поднятыми к небу руками. Архип Иерапольский спал на мешке, набитом острыми камнями, положив голову на терновник. Арсений не спал каждую ночь и только под утро говорил себе: «Иди, раб лукавый», — и забывался ненадолго, сидя. Он считал, что для сна достаточно одного часа в день. Один монах целых сорок лет спал только сидя или стоя. Другой сорок дней и ночей стоял посреди колючего терна, чтобы не спать. Третий, желая побороть сон, всю ночь висел на утесе: заснув, он бы тут же сорвался и погиб.
Несмотря на эти изнуряющие подвиги — а может быть, именно благодаря им, — монахи были долгожителями. Отшельник Арсений прожил 95 лет, из которых 55 провел в пустыне. Макарий Александрийский дожил до ста. Многие подвижники были не иссохшими слабыми старцами, а силачами, вроде аввы Моисея, который как-то связал в один пук и унес на плечах четверых разбойников, пришедших грабить его пещеру. Феодор Фермейский в похожем случае так же легко справился с тремя.
После еды и сна похоть была одним из самых сильных искушений. Старцы сравнивали женщину с водой, а монаха с солью: встретившись с водой, соль растворяется и исчезает. Даже стариков, постившихся по сорок лет, порой соблазняло воспоминание о какой-нибудь смазливой девице, которую они один раз увидели в молодости. Отшельник Пахон рассказывал, что, став монахом, двенадцать лет ни днем, ни ночью не мог избавиться от блудных помыслов: ему все представлялась какая-то эфиопка, которую он помнил еще с ранней юности, когда летом она собирала на поле солому. Пахону казалось, что она сидит с ним в келье и он с ней согрешает. В пустыне монахи совсем не общались с женщинами или говорили с ними на большом расстоянии, например сидя на разных берегах болота. Это относилось и к самым близким людям, даже матерям и сестрам. Авва Пимен, увидев свою мать, заперся в келье и не пускал ее, как она ни плакала и ни просила дать ей возможность его увидеть. На все мольбы он отвечал: «Лучше встретимся на том свете, чем на этом». То же самое ответила сестра пришедшему навестить ее брату: увидимся в Царствии Божьем.
Плотские мысли нельзя было искоренить, потому что они исходили из поврежденной грехом человеческой природы. Для подвижника важно было не уничтожить искушение, а бороться с ним — молитвой, постом, бдением. Авва Авраам говорил: мы слишком ничтожны, чтобы на нас нападали демоны, мы имеем дело только с собственными помыслами. От помыслов же никуда не деться: это все равно что, распахнув одежду, не впустить в нее воздух. Но надо сопротивляться им. Отсутствие искушений считалось плохим признаком — это значило, что ты уже живешь во грехе, сам того не замечая.
Для борьбы с чувственным желанием в ход шли разные способы и средства. Одного молодого монаха блудные помыслы донимали так, что он по нескольку раз на ночь приходил к старцу, очищая душу покаянием. Старец внушал ему: благодари Бога, что тебя не мучают такие помыслы, как меня, а то бы ты сразу пал. Другой монах жаловался, что слишком слаб и не может бороться с блудным помышлением, даже молитва не помогает, потому что он не чувствует ее силу. Старец возражал: главное — молиться, а польза будет; молитва — это как заклинание, которого не понимает сам заклинатель, зато понимает змея — и слушается. Некоторые старцы советовали относиться к плотским помыслам как к харчевне, из которой доносится сладкий аромат еды: просто вдохни запах и иди дальше. Другие говорили: если бросить одежду, она истлеет; если бросить дурные помыслы, то и они истлеют.
Но чаще всего монахи прибегали к умерщвлению плоти. Один старец замечал, что его никогда не смущали блудные мысли, потому что он все время страдал от голода, жажды и недостатка сна. Какой-то монах узнал, что женщина, которую он представлял в своих мыслях, умерла; тогда он пошел, выкопал ее из могилы и долго лежал в постели с разлагающимся трупом, чтобы наказать себя за греховные желания. Авва Евагрий зимой всю ночь сидел голым в колодце, борясь с похотью. Другие стояли по пояс в ледяной воде.
От чувственной страсти не защищал и возраст. Один старец, заболев, пошел в город лечиться, хотя его предупреждали, что там он может впасть в блуд. Он ответил, что такого не может быть, потому что все его тело уже высохло и помертвело. А вернулся он в скит с ребенком, которого зачал во грехе с одной из девственниц, помогавшей ему при лечении в городе. Другой старец, Иоанн Ликопольский, отказался принять больную женщину, хотя ему было уже 90. Престарелому Сисою ученик однажды предложил переселиться поближе к людям, где не так сурова жизнь. «Веди меня туда, где нет женщин», — ответил тот. Ученику пришлось признать, что только в пустыне их и нет.
Именно в это время возник известный монашеский сюжет, послуживший позже образцом для многих похожих рассказов и легенд, в том числе для «Отца Сергия» Толстого: о том, как блудница соблазняет отшельника. Женщина легкого поведения, наслышавшись о подвигах одного старца, стала похваляться, что сумеет его соблазнить. Придя к нему ночью, якобы заблудившись, она со слезами просила приютить ее и, пользуясь его состраданием, проникла к нему в келью. Тогда его начала одолевать похоть; но, вспомнив про адский огонь, он подошел к свече и стал жечь на ней палец, потом другой и так делал до утра, пока не сжег все пальцы. Женщина, видя это, от страха «окаменела», то есть умерла, но старец наутро воскресил ее, чтобы «не воздавать злом за зло».
Некоторые монахи в борьбе против похоти доходили до полного отчаяния. Пахон, согрешавший в своих мыслях с эфиопкой, нарочно ночевал в пещерах с гиенами, чтобы они его сожрали, и хватал змей, надеясь, что его укусят и убьют. Некоторые убивали себя сами, чтобы не сдаться и победить искушение хотя бы смертью. Один монах заколол себя мечом, другой утопился в реке, третий бросился в пропасть. Но самоубийства не одобрялись Церковью и считались проявлением слабости. «Церковь приемлет победителей, а не побежденных», — говорил Амвросий Медиоланский.
Искушения вызывали не только женщины, но и красивые юноши. Одно из наставлений старцев гласило: «Не есть с женщиной и не иметь с ней дружбы; не спать на одном ложе с отроками, если сам молод, ни с братом своим или аввою; не обращать на себя взора, когда надеваешь одежду». Однажды монах отказался переплывать реку, чтобы не снимать одежду и не видеть себя голым, и Бог перенес его на другой берег по воздуху. Пафнутий не принял в скит молодого Эвдемона, сказав, что в скиту не подобает быть лицу, похожему на женщину. Другой юноша, Захария, с детства рос в ските, но, когда повзрослел, его изгнали из-за необычайной красоты. Долгое время он переходил из скита в скит, но его отовсюду выгоняли, пока однажды он не залез в соленое озеро и не просидел там несколько часов, погрузившись по самый нос в раствор селитры, которая разъела и изуродовала его тело и лицо. Когда обезображенный Захария вернулся в скит, пресвитер Исидор сказал: в прошлый раз ты причащался как человек, а в этот — как ангел.
Между тем порок все-таки проникал в скиты, что видно по многочисленным рассказам в патериках. Эти поучительные истории говорят, однако, не о мерзости греха, а о том, что нельзя осуждать других. Старцы призывали не быть подозрительным и не верить, что брат согрешил, даже если ты видел это собственными глазами. Авва Пимен предупреждал: даже если ощупаете своими руками, все равно не свидетельствуйте.
Один инок как-то заметил, что его сосед по келье согрешает с женщиной. Он долго терпел, но наконец не выдержал, подошел и пнул их ногой, крикнув: «Хватит уже, наконец!» Оказалось, что это были два пшеничных снопа, которые ворошил ветер.
Иноков искушали не только голод или похоть. Сама жизнь в пустыне была слишком тяжела и сурова, чтобы не вызывать сомнений и соблазнов. Рано или поздно у монахов начинали появляться мысли: а так ли уж нужно их подвижничество? Разве не Бог создал этот мир и нельзя им наслаждаться, в то же время служа Богу и пребывая в блаженстве? Разве другие христиане не имеют дом, жену и семью, не едят вволю, не спят в теплых постелях, не радуются жизни и ее благам — и все же любимы Богом? Так зачем же мы так себя мучаем? Но если уж мы здесь, то разве не позволено нам некое послабление? Мы и так жестоко сражаемся, но если заболели — не должны ли мы вести менее суровую жизнь, даже отправиться в город, где о нас будут заботиться? Не признак ли гордыни — слишком упорствовать в своем намерении? И монахи себя постоянно ободряли, увещевали, напоминали, зачем они здесь, почему этот путь наиболее совершенный и почему дьявол такими мыслями хочет совратить их с этого пути. Старцы говорили, что искушения и тяготы — не зло, а лекарство, от них надо не избавляться, а искать их и побеждать.
Для монаха было хорошо болеть. Говорили, что болезнь — это соль, которой очищаются души перед тем, как уйти к Богу. Твердый воск не может принять на себя печать, пока не размягчится; так и душа, не размягченная трудом и болезнями, не может принять на себя печать Господа. Один старец постоянно болел, но неожиданно выздоровел и расплакался: «Бог оставил меня». Еще одному заболевшему старцу как-то принесли кашицу из сухих древесных почек, надеясь, что она поможет ему выздороветь, но монах ответил: я желал бы еще тридцать лет болеть этой болезнью. Авва Вениамин так распух от водянки, что не помещался в кровать и другие двумя руками не могли обхватить его мизинца. Братья старались на него не смотреть, но он, заметив это, попросил: «Лучше помолитесь, чтобы не болел мой внутренний человек; а от этого тела я, когда был здоров, не видел пользы, и когда болен, не вижу вреда».
Полезны были не только болезни, но и все тяжелое и неприятное: зной, плохая пища, смрад. Авва Даниил нарочно долго не менял воду, где размачивали ветки для корзин, чтобы она дурно пахла и вызывала отвращение. Отшельник мог целыми часами стоять на солнцепеке, сидеть в неудобной позе, отягощать себя большими грузами. Еще лучше было несправедливо переносить обиды, унижения и клевету, принимая все это со смирением. Старший монах ударил младшего за то, что тот опрокинул светильник (на самом деле это сделал дьявол). Младший не стал ни оправдываться, ни возмущаться; он поклонился, попросил прощения и снова зажег лампу.
Пустынников мучили и дьявольские наваждения. Духи зла часто являлись монахам в образе какой-нибудь девицы, эфиопа, зверя, ангела или даже самого Христа. Поэтому отшельники-старожилы ходили по кельям новичков, проверяя, все ли с ними в порядке: боялись, что, искушаемые демонами, они сойдут с ума. Авва Антоний говорил, что демонов не следует бояться: если бы они могли причинить нам вред, то уже давно бы это сделали. Злые духи бессильны, их можно только презирать; правда, они умеют предсказывать будущее, но это связано со скоростью их передвижения. Например, они могут предсказать, кто скоро придет в это место: им ничего не стоит быстро перенестись к идущему далеко человеку и снова вернуться обратно. От них нельзя скрыться, но с ними можно бороться, следя за собой. «Какими демоны нас застают, когда приходят к нам, такими и сами бывают для нас». Чтобы ни говорили и ни делали демоны, они хотят нас погубить, поэтому не надо их слушать, даже если они говорят правильные вещи — например, призывают к молитве или предупреждают об опасности.
Менее тяжело монахам давалась борьба со сребролюбием. Жизнь в пустыне была построена так, что деньги не имели большой цены и мало кому пригождались. В ските у дверей долго стояла корзина с золотом, которую подарил монахам какой-то богач: все спокойно ходили мимо, не обращая на нее внимания. Тем не менее деньги у отшельников все-таки водились. Им приходилось продавать свои изделия и иметь казну, чтобы тратить ее по мере надобности на себя и других монахов. К тому же в их рядах часто оказывались состоятельные люди, которые по привычке продолжали пользоваться благами мирской жизни, удерживая кое-что из прежнего богатства. Приходилось напоминать им, что, если кто-то раздает имение, оставляя часть денег себе, тот полагается на деньги, а не на Бога. Когда один сенатор, решив стать пустынником, переселился в пещеру, но приберег для себя дом в городе, старцы ему сказали: ты и сенатором быть перестал, и монахом не сделался.
Там, где были деньги, естественно появлялось и воровство. Такие случаи не раз описаны в житиях пустынников. Однажды Макарий, вернувшись в свою келью, увидел, что ее грабят воры, но притворился случайным прохожим и помог им погрузить добычу на осла. Другого инока ограбили в его келье; когда воры вышли, он бросился за ними, крича: подождите, вы забыли этот кошелек! Один сосед-отшельник постоянно воровал у старца, и тому приходилось работать все больше, а есть все меньше. Умирая, он целовал руки вора, говоря: благодаря тебе я иду в Царствие Божие. Проще всех поступил авва Зенон: в его келье был только мусор, поэтому он не боялся грабителей.
В борьбе с бесчисленными искушениями монахи старались обрести абсолютную свободу. Тогда это качество понимали иначе, чем теперь: свободен не тот, кто может делать все, что хочет, а тот, кто может не делать все, что хочет. Свобода есть прежде всего власть над самим собой, над своими желаниями и страстями. Подвижники как бы проверяли, до какой степени может дойти человеческая воля, ставя перед собой новые, все более невыполнимые задачи. Дело доходило до соревнования друг с другом: кто сможет больше. Павел Фермийский сокрушался, что какая-то дева-отшельница совершает по семьсот молитв в день, а он — только по триста. Диоскор каждый год назначал себе новое испытание: ни с кем не говорить, никого не видеть, не употреблять вареной пищи, не есть фрукты и овощи и т. д., — и, покончив с одним, переходил к следующему. Макарий Александрийский, услышав, что кто-то совершил какой-то новый подвиг, тут же с жаром принимался делать то же самое. Чтобы уподобиться одному монаху, который ел очень мало хлеба, он придумал свой способ: высыпал сухие корки в узкий кувшин и стал есть столько, столько могла достать рука. Старец очень радовался своей изобретательности: «Захвачу, бывало, побольше кусков, а узкое горло не дает мне вынуть их: мой кувшин совсем не давал мне есть».
Но монах всегда понимал, что борьба с плотью — это средство, а не самоцель. Ведь аскетическим подвигам предавались не только христиане. Сохранился любопытный спор греческих философов-стоиков с монахами. Стоики говорили: мы делаем то же, что и вы: постимся, соблюдаем целомудрие, ограничиваем себя во всем, — так чем вы отличаетесь от нас? Монахи ответили: мы можем не только не делать, но даже не думать злого, по благодати Божьей. Другой старец объяснял: дьявол может делать то же, что мы: поститься, потому что никогда не ест, бодрствовать, потому что никогда не спит. И только одного он не может — любить.
Приглашение на обед
Один инок долго и с любовью выращивал в своем садике какой-то овощ. Старец, придя к нему в гости, стал рубить растение своим посохом и рубил до тех пор, пока от него не остался один корень. Инок молча смотрел на это, не пытаясь ему помешать, а потом дружелюбно предложил: если хочешь, давай его сварим и поедим вместе.
Почти все первые монахи жили в одиночестве. Это считалось необходимым условием спасения. Отцы говорили: беги от людей — и спасешься. Был случай, когда отшельник не пустил к себе в келью даже архиепископа, объяснив, что если он откроет дверь ему, то придется открывать всем, а тогда он и сам здесь не останется. Авва Арсений внушал своим братьям по скиту, что любит их, но не может быть вместе и с Богом, и с людьми, а когда кто-нибудь приходил просить у него совета, отвечал: если услышите где-то об Арсении, не приходите к нему. Он сравнивал человеческую душу с девицей, которая, пока сидит дома, многим нравится и ее хотят иметь невестой, а когда выходит из дома, становится объектом обсуждения и критики, потому что всем угодить невозможно. Так и душе лучше «сидеть дома», в сокровенности, где она ценней и чище. В миру душа как мутная, взболтанная вода, а в пустыне — чистая, устоявшаяся.
Одним из самых сильных искушений монахов был соблазн уйти в мир или хотя бы переменить место своего подвижничества. Это чувство монахи называли «теснотой». Однообразие отшельнической жизни сильно угнетало, и монаху начинало казаться, что любая перемена будет к лучшему. Поэтому старцы никогда не уставали напоминать о пользе уединения. Когда к авве Моисею пришли за советом, как спасти душу, он ответил: просто сидите в своей келье, она всему научит. Не покидайте кельи, увещевали отцы, не переходите в другие, даже если вам что-то не нравится или мешает: это признак непостоянства и соблазна. Перейдя в другое место, найдешь там то же, от чего ушел. Один монах каждый день говорил себе: завтра покину эту келью, но не сегодня; и через девять лет борьбы искушение прошло. Другой инок, часто раздражавшийся на своих соседей, перешел в более уединенное место, но в первый же день в гневе разбил кувшин, случайно опрокинувшийся с водой на землю, и понял, что сбежал зря. Третий, когда сидеть в келье становилось совсем уж невыносимо, выходил и начинал «путешествовать» вокруг своего жилища, а потом возвращался и устраивал сам себе прием, словно вернулся из дальних странствий. Еще одного монаха искушал дьявол, говоря: ты не можешь ни поститься, ни трудиться, так помогай хотя бы больным, иди к людям. Но старец ему сказал: ешь, пей, спи, делай, что хочешь, только не покидай кельи.
Одиночество было необходимо для внутренней сосредоточенности, для молитвы, от которой могли отрывать любая мелочь, даже посторонние звуки. Кто-то из старцев, навестив своих собратьев, живших на берегу озера, удивлялся, как они могут вести отшельническую жизнь, все время слыша шум ветра в тростниках. Ради самоуглубления и духовной концентрации монахи старались вообще не замечать окружающего мира. Старец Силуан, поливая сад, накрывал голову капюшоном и не поднимал глаза, чтобы не смотреть на деревья. Отец Элладий двадцать лет ходил, не отрывая глаз от земли, даже чтобы посмотреть на церковь. Мать Сарра шестьдесят лет прожила возле реки, ни разу на нее не взглянув. Евсевий, чтобы не отвлекаться на красивые окрестности и звездное небо, сорок лет ходил по одной узкой тропинке, повесив себе на шею тяжелую цепь и прикрепив ее к железному поясу, так что его голова от большого груза всегда была наклонена к земле.
С уединением были связаны молчание и отстраненность. Отцы учили: старайся ни во что не вмешиваться, никак себя не проявлять, будь как бы невидимым, мертвым. Ничего не говори, если не спросят, отвечай только «да» или «нет», никогда не спорь и никого не обличай, считая себя грешником хуже всех. Когда к отцу Пимену обратились с какой-то просьбой, тот не сказал ни слова, и спрашивавший его ушел с огорчением. Пимена с удивлением спросили: зачем ты обидел человека? Он ответил: потому что все это меня не касается, я умер, а мертвые не разговаривают; пусть не думают, что я нахожусь здесь вместе с другими. Старец Агафон три года держал во рту камень, чтобы научиться молчать. Отец Даниил даже в церкви во время службы стоял за столбом, чтобы никого не видеть и чтобы его никто не видел. А отец Арсений любил повторять: я часто раскаивался, когда говорил, а когда молчал — ни разу.
В числе самых подкупающих и симпатичных качеств иноков были их человеколюбие и терпимость. Монахи часто проявляли беспощадную требовательность в отношении к себе, но как только они поворачивались к другим, их суровость превращалась в почти безграничную снисходительность. Никакие осуждения и обличения чужих грехов не допускались: наоборот, за грешников переживали так же, как за самого себя. Высказывания отцов на эту тему неисчислимы. Не осуждай блудника, даже если сам ты целомудрен: ведь Тот же, кто сказал «не прелюбодействуй», сказал и «не суди». Осуждая кого-то за грех, ты сам совершаешь грех. Даже если человек согрешил и отказывается это признать, не надо его обличать: скажи только — впредь не греши, и этим побудишь его к покаянию. Узнав, что кто-то из иноков согрешил, старцы только плакали: «Сегодня он, а завтра я!» Когда пресвитер выгнал согрешившего инока из церкви, авва Виссарион встал и вышел вместе с ним, сказав: «И я грешник». А авва Феодор, узнав, что один из монахов ушел из скита и возвратился в мир, заметил: что же тут удивительного? Поражаться надо, если услышишь, что кому-то удалось спастись.
Чужие грехи следовало не только прощать, но и покрывать. На вопрос ученика: «Если я увидел, что мой брат согрешил, должен ли я рассказать об этом?» — старец ответил: если покроешь грехи своего брата, Бог покроет твои. О том же говорит история про монахов, которые пришли к старцу и сообщили, что их брат держит у себя в келье девицу. Старец отправился с ними к брату и, войдя в келью, увидел большой кувшин, накрытый крышкой. Он сразу догадался, что инок спрятал девицу там, и, сев на крышку, приказал монахам обыскать келью. Когда они ничего не нашли, старец отругал их за то, что они напрасно обидели брата, и ушел вместе с ними, посоветовав иноку держаться дальше от греха.
Простые и необразованные монахи умели проявлять удивительную чуткость. Авва Иоанн как-то ночью отправился в путь с проводником, который заблудился в темноте, но от стыда не хотел в этом признаться и заводил их все дальше в глубину пустыни. Старец из деликатности не подал виду, что заметил его оплошность, а притворился уставшим и предложил подождать до утра, чтобы на рассвете проводник смог найти верную дорогу. В другой раз один из монахов пожаловался, что не может продать своих корзин, потому что у него кончились для них ручки; тогда его сосед пошел к себе, оторвал ручки от своей корзины и отнес брату, сказав, что они у него лишние. Еще один инок попросил у Бога — ни больше, ни меньше — переселить в него демона, от которого страдал брат, и сам стал страдать вместо него. С тем же чувством сопереживания связана и трогательная забота о заболевших и стариках. На вопрос, кто больше угоден Богу — кто постится шесть дней в неделю или кто ухаживает за больными, — старец ответил: даже если постящийся подвесит себя за ноздри, и то не сравняется с тем, кто заботится о больных.
Предаваясь жесточайшим подвигам, пустынники в то же время удерживали других от излишнего рвения. Не каждому были под силу суровые испытания, и не все обладали безупречной верой. В скитах и пещерах жили также слабые духом и немощные плотью. Были монахи-пьяницы: один каждый день делал циновку, продавал ее в городе и пропивал. Были блудники, которые тайно имели жен и даже детей. Были воры, грабившие своих старцев. Были сварливые, которых никто не мог выносить. Авва Исидор нарочно принимал в свою келью самых раздражительных и склочных братьев, которых больше никто не переносил, и смягчал их долготерпением. Некоторые монахи сомневались даже в существовании Бога, а другие — что Св. Дары действительно есть тело Господне. Инока Птолемея демон убедил, что все в мире происходит случайно и нет смысла поститься и ждать воздаяния за свои дела; он все бросил и ушел в город, где предался пьянству и разврату.
У монахов нередко возникал вопрос: что делать тем, кто не способен на лишения и подвиги, но хочет быть монахом? Как мне спастись, обратился инок к отцу Иосифу, если я не в силах переносить страдания, работать не умею, а милостыню подавать не могу, потому что сам беден? Сохраняй чистой свою совесть, ответил старец, тогда и спасешься. Другой монах сокрушался: я много прошу у старцев поучений, но ничего не исполняю; зачем же тогда и спрашивать? Чтобы очищаться, достаточно спрашивать, а не принимать, был ответ. В «Древнем патерике» есть сценка, где несколько братьев приходят к Антонию просить совета о монашеской жизни. Старец напомнил им слова Христа: если ударили тебя по правой щеке, подставь левую. Мы на это неспособны, сокрушенно признались братья. Тогда хотя бы терпите удар в правую, предложил Антоний. Не можем и этого, повторили братья. Тогда хотя бы не платите тем же. Но мы и этого не можем, твердили свое братья. Ну, тогда ешьте кашу, посоветовал им старец, и молитесь Богу, потому что вы очень слабы.
Монахи были снисходительны не только к своим собратьям, но и к мирянам. Отвергая мир, они тем не менее признавали его творением Божиим. Некий старец, увидев поразительной красоты женщину, восславил Господа и пролил слезы умиления: так он обратил себе на пользу то, что должно было послужить его погибели. Другой утверждал, что, если душа чиста, можно с радостью слушать не только духовные, но и мирские песни. Такая широта взглядов была, правда, скорее исключением, но общий настрой монахов заключался в том, чтобы ни над чем не превозноситься и ничего не ставить ниже себя.
Ничто в монашестве не ценилось так высоко и не давалось так трудно, как смирение. Монах, не обретший смирения, не обретал ничего: все его старания были напрасны. Парадоксальная сложность этого качества заключалась в том, что смирение нельзя было выработать специально: оно было плодом и итогом всех монашеских усилий. По нему, как по вернейшему симптому, судили, как далеко продвинулся инок на пути духовной жизни. Больше того, смирение не могло сознавать самого себя: смиренный не знал, что он смиренен, он ощущал себя просто грешником. Чем больше духовных подвигов совершал монах, тем большим грешником себя считал и тем смиренней поэтому становился. Авва Дорофей приводил в пример знатного и богатого господина, который в своей провинции считает себя первым человеком, в митрополии — одним из последних, а при царском дворе — почти что нищим. Так и монах, приближаясь к Богу, видел себя все более жалким и ничтожным.
Если монах сознавал себя смиренным, он тут же терял смирение, и оно превращалось в свое обратное качество — страшнейший грех гордыни. Отшельники не могли не понимать, что делают что-то исключительное, невероятное, непосильное другим людям, и изо всех сил боролись с тем, чтобы превозноситься и ставить это себе в заслугу. Когда кто-то из иноков хвалился тем, что много постился, старцы говорили: лучше бы ты ел мясо, чем осквернял себя гордыней. Грешить и каяться не так опасно, как считать себя праведником: надо видеть не ангелов, а свои грехи. Поэтому не следует возлагать на себя слишком большие тяготы, учили отцы: если ты не выдержишь, то впадешь в отчаяние, а если выдержишь, то возгордишься. Двигаться к совершенству надо медленно и постепенно, едва-едва, проверяя каждый свой шаг и не думая, что совершаешь что-то великое. Отшельники опасались быстрых успехов, великих подвигов, всяких знамений и видений, якобы свидетельствовавших об их духовной силе, даже явных наград от Господа. Во всем этом заключался большой соблазн. Некоего Валента, возомнившего, что по ночам ему является Христос, монахи держали на цепи и морили голодом, пока он не пришел в себя. Один неопытный инок семь лет молил Бога, чтобы Тот дал ему некий духовный дар, и наконец получил его, но старец посоветовал: а теперь моли еще семь лет, чтобы этот дар у тебя был отнят, потому что тебе он не полезен. Тот так и сделал, и дар исчез. Существовал верный способ, как отличить подлинное, небесное видение инока от ложного, посланного лукавым: надо сказать иноку, что виденное им было от дьявола. Если тот станет возмущаться и возражать, значит, видение было ложным; а если скромно признает, что да, от дьявола, потому что ничего другого он недостоин, — значит, истинное.
Если смирения можно было достигнуть только косвенно и неприметно, то с гордыней боролись напрямую. Ее попирали намеренными унижениями и позором, добровольно сносимой клеветой или хотя бы избеганием какой-либо известности. Отшельники как огня боялись славы, которая могла привести к ним мирских людей и нарушить их уединение да еще и ввергнуть в пагубу тщеславия. Ради сохранения скромности они прибегали к обману: молились тайком, так, чтобы не показать, что молятся; приходящим к ним давали вино, а сами весь день пили горькую воду с солью; отказывались говорить о вещах духовных, утверждая, что знают только земные и самые низменные страсти. Не будь на людях благочестивым и постящимся, говорили старцы, всегда ешь что дают, не давай повода думать, что ты подвижник. Любой подвиг они считали грехом, если он становился известным. Если кто-то приходил к ним, чтобы посмотреть на их добродетели, они или убегали, или нарочно начинали есть и вести себя так, что люди плевались и уходили. Общий принцип был: или избегай людей, или веди себя как шут, которого все презирают.
Отсюда оставался один шаг до юродства, и он был сделан. На Нитрийской горе обитал странный монах, который ни с кем не разговаривал, а встретив кого-нибудь из братьев, начинал громко смеяться, так что все от него шарахались, как от сумасшедшего. Был один старец, который, встречая гостей, нарочно садился у ворот своего дома и пожирал хлеб с сыром, чтобы все его осуждали за чревоугодие. В то же время появились и женщины-юродивые. До нас дошла история о монахине Исидоре, которая притворялась безумной: грязно одетая, она всем служила, бралась за любую работу, почти не ела и терпела поношения. В женском монастыре ее считали местной дурочкой: остальные монахини над ней смеялись, постоянно ее оскорбляли, били, издевались, выливали на нее помои. Когда же открылась ее святость, она сбежала из обители, и больше ее никто не видел.
Продавец
Необычность и скандальность поведения юродивых снискали им большую популярность у народа, и предприимчивые миряне научились извлекать из нее выгоду. Некий трактирщик нанял юродивого продавать бобы в кабаке: тот стал их есть и раздавать нищим. Но причуды блаженного и его известность привлекали в трактир столько посетителей, что хозяин все равно остался в прибыли.
Борясь с гордостью и превозношением, подвижники смирялись до того, что считали себя ниже мирян. В историях пустынников есть немало эпизодов, когда Господь уничижает монахов, превознося достоинства какого-нибудь мирянина. Пафнутий спрашивал у Бога, с кем он сравнялся по своим подвигам, и ангел ему ответил: «Ты подобен одному скомороху, который в соседнем селении теперь промышляет своим искусством ради пропитания». Пафнутий нашел этого скомороха, который рассказал, что когда-то был разбойником и спас от изнасилования юную деву. Монах сделал вывод: «Не должны мы презирать никого в здешнем мире — будь то разбойник или комедиант, простой ли земледелец, женатый ли человек, купец ли, преданный своей торговле». Антоний Великий обратился к Богу с таким же вопросом — все ли он делает для спасения души или кто-то превосходит его в этом деле, — и Бог указал ему не на другого, более совершенного подвижника, а на двух простых женщин, живших в городе. Когда Антоний отправился туда, чтобы узнать, что делают эти женщины и чего ему не хватает для совершенства, оказалось, что свекровь просто много лет прожила с золовкой, ни разу не поссорившись. Возможно, именно отсюда родилась одна из монашеских заповедей: прежде, чем бежать от людей, сначала научись хорошо с ними жить. Монахи ставили выше себя не только мирян, но и всех людей, включая рабов и иноверцев. Кто знает, рассуждали они, может быть, дух Божий в них, а не в тебе? Иеремиты принимали у себя даже манихеев и языческих жрецов и у них находили, чему поучиться.
Обретение смиренномудрия вело к кротости и незлобивости, к умению сносить обиды и отвечать на них любовью и добром. Есть характерный анекдот о двух отшельниках, которые жили в одной келье и никогда не ссорились. В конце концов один из них заметил: это нехорошо, у всех людей есть ссоры, а у нас нет. Давай устроим распрю: я положу кирпич на землю и буду говорить, что он мой, а ты станешь возражать: нет, мой, и начнется распря. Так они и сделали: первый старец сказал — это мой кирпич, второй — нет, мой; первый ответил — да, он твой, возьми его. На этом «распря» кончилась.
Несмотря на скромность и смирение, труды и подвиги монахов не оставались без наград. Каждый из выдающихся подвижников обладал каким-нибудь духовным даром и мог творить чудеса. Так, один из пустынников умел разговаривать с черепом языческого жреца, расспрашивая его о прошлом, а другой исцелял больных и воскрешал мертвых, предварительно спрашивая, хотят они отойти к Богу или пожить еще. Святой Феодосий мог одним зернышком наполнить целую житницу, а Виссарион превратил морскую воду в пресную и даже остановил солнце, чтобы успеть дойти до ночи к брату. Отправляясь в странствия, отшельники переправлялись через Нил верхом на крокодиле или брели на другой берег по колено в воде, словно по мелководью; некоторые перемещались по реке на волшебной лодке, мчавшейся с огромной скоростью против течения. Когда старцам нечего было есть, пищу им приносили ангелы: иногда это был просто хлеб, а иногда небесная еда, вкусив которой можно было не есть целую неделю. Многие отцы были прозорливы и могли предсказывать будущее: Аполлоний, например, знал помыслы и дела не только тех, кто приходил к нему, но и всех братьев в пустыне. Говорили также, что он мог появляться в закрытых помещениях и мгновенно переноситься в любое место.
В пустыне водилось множество зверей, и они часто появляются в рассказах о святых отцах. Сердобольный авва Феона по ночам поил приходивших к нему диких животных — их следами была истоптана земля вокруг его кельи. Макарий однажды излечил слепого детеныша гиены, и мать-гиена в благодарность принесла ему шкуру овцы: ее потом подарили Афанасию Великому и показывали всем желающим как «дар гиены». Многие звери добровольно или по принуждению служили святым старцам: дикие ослы возили на себе утомившихся монахов и их грузы, могилу Павлу Фивейскому выкопали львы, а пещеру отца Аммония охраняли два дракона.
Пустынникам приходилось довольно часто сталкиваться с драконами. Драконы в Египте были ползучие и без крыльев — огромные толстые змеи, источавшие смрад и внушавшие своим видом такой ужас, что немногие могли его выносить. Во многих христианских источниках о драконах говорится как о чем-то обыденном, безо всякой сказочности. Например, Паладий описывал это так: «Когда мы шли по пустыне в полдень, вдруг увидели огромного дракона, как бревно ползущего по песку. Увидев его, мы сильно испугались. Но провожавшие нас братья убеждали нас не бояться, а быть спокойными и идти за драконом. «Увидите, — говорили они, — веру нашу». Они надеялись убить его собственными руками». По словам монаха, он был длиной в пятнадцать локтей, то есть около семи метров.
С одним из таких монстров пришлось иметь дело отцу Аммону. Местный дракон опустошал окрестности и убил многих людей. Одного ребенка, сына пастуха, он напугал так, что тот при виде дракона потерял разум; зверь отравил малыша ядовитым дыханием, и его принесли домой без сознания, всего распухшего. За помощью обратились к авве Аммону, который сначала излечил мальчика, а затем смело отправился к логову чудовища. Увидев его, дракон бросился на старца, шипя и дыша ядом, но тот заклял его именем Христа. «И лишь только он сказал это, — рассказывает патерик, — как вдруг ужасный дракон, изрыгнув вместе с дыханием ядовитую пену, с треском лопнул посередине. Поднялось нестерпимое зловоние». Жители поспешили забросать чудище грудами песка.
Внешность отшельников зависела от того, далеко ли они жили от селений и как сильно предавались аскезе. Классический портрет отшельника — это иссохшее тело, сморщенное лицо, грязная кожа, редкие волосы на лице (борода и усы не росли от плохого питания), дырявая, залатанная и перелатанная одежда, часто власяница из грубого верблюжьего волоса или козьих шкур, иногда просто пальмовых листьев. Старцы говорили: монах должен носить такую одежду, которую никто не взял бы, если бы ее выбросили из кельи.
В Египте волосы предпочитали стричь, кроме совсем дальних отшельников, которые не видели людей и ходили с длинными седыми космами. В Сирии, наоборот, совсем не стриглись. Старец Феодосий отрастил такие длинные волосы, что они волочились по земле, и ему приходилось обматывать их вокруг тела. Испанский подвижник Фруктуоз сидел в пещере голый, до земли обросший волосами, а Лупициний в таком же виде жил в дупле дерева. Из-за постоянного голодания от анахоретов часто оставались буквально кожа да кости. О Евсевии говорили, что за сорок дней поста он съедал всего пятнадцать смокв. В результате он иссох так, что даже пояс на нем не держался и соскальзывал вниз, поэтому пришлось прикрепить его к хитону.
Ведя строгую подвижническую жизнь, старцы скромно признавали, что есть и другие, еще более высокие степени аскезы, которые им недоступны. Пимен говорил, что сам он совсем не монах, но однажды видел настоящего монаха. Как-то раз он отправился далеко в пустыню, в места, где никто не жил. После многих дней пути он нашел пещеру, где сидел инок; но когда старец дотронулся до его плеча, тот оказался мертвецом: ветхий и давно высохший, он рассыпался в прах. Наконец у озерца среди зверей, собравшихся к водопою, он заметил живого человека, нагого, обросшего длинными волосами и пившего воду вместе с животными. Подкравшись к нему сзади, он схватил его, но тот вырвался и убежал, потому что «не мог выносить человеческого духа». Пимен долго гнался за ним, однако нагой мудрец остановился только после того, как старец снял одежду и сам остался нагим. Пимен крикнул ему издалека: что нужно делать, чтобы спастись? Человек ответил: беги от людей и молчи, — и убежал.
Таких безымянных отшельников было очень много. Историк Евагрий называл их «пасущимися»: они вообще не имели жилья, скитались по пустыне, питаясь кореньями, как звери. Разучившись говорить, они зарастали волосами, теряли человеческий облик и пугливо убегали, завидев людей. Никто не знал их имен. Они уходили в горы, в глубоко скрытые пещеры, и жили там вместе с гадами, вознося из-под земли молитвы Богу.
Встречались и противоположные примеры: существовал особый род монахов-странников, вечно находившихся в движении и не имевших своего пристанища. Отец Серапион, например, вел необычную жизнь: продавал себя в рабство язычникам и еретикам и, живя с ними, обращал их в христианство. Прибывая в новый город, Серапион спрашивал, кто тут самый лучший подвижник, и учился у него, а если сам был сильнее, то учил других. Таким образом он путешествовал по всему свету, побывав в Греции и в Риме.
По характеру старцы тоже были разными людьми: одни — нелюдимыми, резкими и суровыми, другие — простыми, мягкими и терпимыми. Среди них встречались и широко мыслившие мудрецы, не чуравшиеся философии, и упорные, дотошные однодумы, вроде великого Памвы, который, услышав лишь один стих Псалтыря, глубоко задумался, ушел в пустыню и двадцать лет предавался подвигам, стараясь исполнить услышанное.
Не все отцы проявляли снисходительность и добросердечность — некоторые отличались жестким нравом, доходившим порой до жестокости. Одним из таких грозных пастырей был Шнуди, крестившийся в девять лет в монастыре Пахомия. Следуя путем своего учителя, Шнуди создавал новые монастыри, помогал бедным, дерзко обличал пороки власти и священников и наводил страх даже на окрестных разбойников. Он славился суровостью своих наказаний: лично бил провинившихся плеткой или посохом и даже забил одного инока до смерти. Фигура этого подвижника была настолько неоднозначна, что о нем мало писали авторы, воспевавшее монашество, поэтому его имя осталось почти не известно.
Убегая от мира, монахи убегали и от церковных должностей. Став священником или епископом, им приходилось жить в миру, среди людей, утратив то внутреннее равновесие и чистоту души, к которым они стремились. Поэтому они всеми силами старались избавиться от архиереев, желавших использовать их для блага Церкви и посвятить в какой-нибудь сан. «Больше всего монах должен избегать женщин и епископов, — писал Пахомий, — потому что и те, и другие не дают ему покоя в пустыне». Иоанн Ликопольский призывал: «Не уходи из пустыни. Здесь никто не может рукоположить в епископа».
Если такое все-таки случалось, монахи сопротивлялись новому назначению как могли. Авва Нетра, поставленный епископом, ответил на это тем, что удвоил свои аскетические подвиги, а отшельник Драконтий, также рукоположенный в епископы, ужаснулся, что потеряет все навыки анахорета, и снова сбежал в пустыню. Один епископ решил сделать клириком Саламана, замуровавшего себя в пещере: он взломал стену его кельи и посвятил в священники. Пока шла хиротония, Саламан не сопротивлялся и не говорил ни слова, но, когда епископ ушел, молча собрал камни и снова замуровался в келье.
Несмотря на сопротивление, монахов иногда посвящали насильно, и тогда их реакция бывала очень резкой. Когда посланные пришли от патриарха Феофила к Аммонию, чтобы сделать его епископом, тот взял нож и отрезал себе ухо, что по церковным канонам лишало его права на епископский сан. Феофил, узнав об этом, с досадой сказал, что посвятил бы его и безносым. Он отправил людей снова, но Аммоний уже ждал их с ножом и пригрозил, что отрежет себе язык. Только тогда его оставили в покое.
Несмотря на это, монахи и подвижники, случалось, становились не только епископами, но и патриархами. Одним из самых известных был Иоанн Постник, живший в VI веке. Он служил диаконом в константинопольской церкви и пользовался большим уважением у паствы; поэтому его решили избрать новым патриархом. Узнав об этом, Иоанн пришел в ужас и отказывался так настойчиво, что его пришлось силой доставить во дворец. Иоанн был истинный монах, смиренный, аскетичный, с виду весь иссохший и худой, чрезвычайно строгих правил. Но чем строже он был к себе, тем мягче и добрее относился к другим. Мягкость его была такова, что созданные им покаянные правила до сих пор считаются в церкви образцом снисходительности к человеческим слабостями. Он защищал от преследований даже еретиков. После избрания патриархом власти попросили у него разрешения использовать против еретиков полицию, как было заведено при его предшественнике Евтихии. Иоанн Постник ответил — а вы спросите у него (то есть у покойного Евтихия) сейчас: если он разрешит, то я согласен. Когда на том же стал настаивать император Маврикий, Иоанн с грустью заметил: «За что их преследовать? Ведь они только следуют своей вере». Пораженный таким ответом, император уступил.
Подвиги отшельников, их изречения и образ жизни были воспроизведены «с натуры» очевидцами, лично побывавшими в описанных местах и общавшихся со старцами. Но при всей историчности и правдивости этих сказаний они во многом рисовали идеал монашества, а не его повседневную практику. В церковной истории среди монахов чаще встречаются не святые старцы-отшельники, снисходительно милующие грешников, а сомнительные крикуны-бродяги или агрессивно настроенные фанатики, которые готовы не то что кого-то осудить, а прямо проломить голову камнем или попросту убить. Кажется, что эти люди обладали всеми теми грехами, с которыми так ревностно боролись отцы-пустынники: непомерной гордыней, нетерпимостью, узостью мышления, жестокосердием и почти детским легковерием в вопросах веры.
В монашеских обителях собиралось много случайных людей, даже преступников, которые бежали от налогов и от преследования закона. Сбиваясь в группы и блуждая между городами, они выпрашивали подаяние, разносили слухи и будоражили народ. При виде этих многочисленных и шумных сборищ само слово «монах» (от греческого «монос» — «один») стало вызывать насмешку. Языческий поэт Паллад с иронией писал:
Если зовутся они одинокими, что ж их так много?
Где одиночество тут, в этой огромной толпе?
Самым худшим проявлением монашества была воинственность, соединенная с фанатизмом. В Египте бродячие монахи представляли грозную силу, что-то вроде мобильной армии, которую использовали в своих целях александрийские епископы. С их помощью Феофил разгромил оригенистов в Нитрийской пустыне. Св. Кирилл Александрийский опирался на них в борьбе с префектом Египта Орестом, который пытался удержать христианскую толпу от еврейских погромов и за это получил от одного из монахов камнем в голову. В V веке в Иерусалиме монахи устроили настоящий бунт и захватили власть в городе, изгнав патриарха Ювеналия и перебив множество людей, в том числе епископов. Жителей они заставляли публично анафемствовать Халкидонский собор и его участников. Только вмешательство армии, разбившей войско монахов, восстановило власть и порядок.
Положение усугублялось тем, что среди монахов большинство были «простецы», люди не только невежественные, но и принципиально презиравшие образование. Считалось, что для спасения не нужны ни знание, ни учение, ни книги. Антоний Великий говорил: «У кого ум здрав, тому не нужна наука». Многие старцы смотрели на книги как на непозволительную роскошь для монахов, хотя и признавали их пользу. Феодору Фермейскому, который держал у себя три книги и давал их читать другим братьям, Макарий заметил: «Ты поступал хорошо, но нестяжательность выше». Феодор немедленно продал книги, а деньги раздал нищим. В монашеской среде процветало такое дремучее явление, как антропоморфизм: представление о том, что Бог чисто физически выглядит как человек. Это мнение особенно широко было распространено в Египте. Есть история про местного христианина — правда, крестьянина, а не монаха, — который каждую ночь ставил за дверью крынку молока в полной уверенности, что Господь придет и выпьет ее поутру.
Конечно, находилось немало подвижников, которые испытывали благоговение перед книгами (речь идет только о Св. Писании). Они говорили, что один взгляд на книги побуждает к правде и ослабляет грех. Тех, кто не мог уразуметь прочитанного, старцы утешали, указывая на овец, пережевывавших жвачку: «Что не понимаешь теперь, поймешь после». Но в целом люди образованные уходили из монашества: оно было не совместимо с ученой, книжной и творческой жизнью. Для многих иночество становилось только эпизодом, бесценным опытом богоугодной жизни, которая, однако, не могла полностью удовлетворить их потребности: такими были блаженный Иероним, Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст.
Монахи постепенно расселились по всему Египту. Существовали целые города, например Оксиринх, где жили только монахи. В Антинополе, не самом крупном городе, насчитывалось двенадцать женских монастырей. Греческие и римские паломники и любители аскезы обычно не добирались дальше Нитрийской пустыни, за которой начинались малоцивилизованные, дикие и опасные места: тут царил только Египет. Почти все местные отшельники были египтяне-копты, не любившие «эллинов». Каждый новый монах должен был выучить принятый у пустынников фиванский диалект коптского языка.
Но монашество недолго удерживалось в границах одной провинции. Уже в IV веке из Египта движение аскетов перекинулось в соседнюю Палестину. Илларион Великий, приехавший в Александрию учиться, увлекся монашеством и, вернувшись домой, устроил близ Газы монастырь по египетскому уставу. Очень скоро в нем жило уже несколько тысяч человек. Епифаний, будущий епископ Кипра, основал монастырь вблизи Иерусалима, в Елевферополе. Со временем обителей становилось все больше — в Вифлееме, в пустыне Фаран, на горе Синай. Позже монашество перекинулось в Сирию: Антиохию, Эдессу и дальше на восток и север.
Студийский монастырь
Одной из новых форм аскезы было появление обителей неусыпающих, где богослужение шло круглосуточно, без перерывов. Самой известной из них был Студийский монастырь близ Константинополя, основанный богатым горожанином Студием. Монастырь славился своими выдающимися архимандритами, такими, как св. Феодор Студит, и не менее замечательными переписчиками книг. Одному из них, Николаю Исповеднику, греческий язык обязан появлением нового вида почерка — минускула, где буквы расположены не отдельно, а соединяются друг с другом в сплошную вязь.
Перебираясь на другие территории, монашество изменялось и приобретало новые оттенки. Подвиги монахов многим стали казаться недостаточными, слишком легкими. Отшельники уже не просто жили в кельях, а замуровывались в них на всю жизнь, принимая еду только сквозь маленькое отверстие в стене. Они не просто трудились, а надевали на себя тяжелые вериги и цепи, которыми опутывали себя так, что могли ходить, только согнувшись до земли. Для таких экстремальных монахов даже пост был пиршественной трапезой, а крайнее воздержание от пищи — пределом изобилия. Простое подвижничество их не удовлетворяло, они искали новых, более сильных и невозможных испытаний. Что особенного в том, чтобы бороться с блудными помыслами в одиночестве, сидя в своей келье, где тебя могут соблазнить только собственные мысли? Новые подвижники шли в лупанарии, в женские бани, заключали в объятия нагих девиц — и тем подвергали испытанию свою стойкость в целомудрии. Другие похожим образом боролись с чревоугодием: нарочно готовили вкуснейшие яства и деликатесы, ставили их на стол, но угощали ими только гостей, а сами, глядя, как они едят, не притрагивались ни к одному блюду. Но и этого было недостаточно — воздерживаясь от пищи, монахи просто следовали своему желанию; поэтому они нарочно принуждали себя есть, преодолевая отвращение к еде, вопреки страстному желанию поститься.
Особенно суровой аскеза была на северо-востоке Византии, в Сирии, Каппадокии и соседних областях. У сирийских отшельников менялся дух аскезы, она становилась темней и суровей, даже грубей. Широко распространились вериги. Их надевали на шею, пояс, запястья, локти и ноги. Они могли весить до 60 килограммов. Умиравших иноков так и хоронили в веригах. Почитание святых здесь тоже было восточным, грубо-вещественным, полусуеверным. Отшельников трогали руками, хватали, пытались оторвать кусок одежды, завладеть их телом — чтобы так приобщиться к их святости. Когда старца Иакова, заболевшего и беспомощного, несли на носилках в город, жители по дороге вырывали у него волоски. Затворника Саламана почитатели однажды силой вытащили из кельи и отнесли в деревню, где поселили в какой-то хижине, откуда его в ту же ночь выкрали и утащили к себе жители другой деревни.
Для умерщвления плоти северным аскетам не обязательно было убегать из городов и искать какие-то особые уединенные места. Их подвижническая деятельность часто протекала на глазах у всех, что делало ее еще более поразительной и невероятной. Тот же Иаков, уроженец Сирии, прославился тем, что жил прямо в поле под открытым небом. У него не было ни дома, ни постели, он вообще никак не отгораживался от мира, просто спал на голой земле, терпел холод, дождь и зной, питался, чем придется. Зимой в снегопад он всю ночь молился Богу, и утром его откапывали лопатой из сугроба. Вокруг него все время толпились люди, и он часто просил их уйти, говоря, что ведет такую жизнь не для других, а для себя: его покрывают язвы грехов и ему надо очищать себя молитвой, а не вести беседы. Он страдал от того, что не мог публично справить нужду, даже когда болел и испытывал в этом острую потребность: приходилось ждать ночи, когда все разойдутся и лягут спать. Вериги он носил на всех частях тела, хотя на вид оно было таким худым, что, казалось, его могло унести порывом ветра.
Полихроний, наоборот, не носил вериги, боясь, что от этого слишком возгордится. Вместо этого он взваливал на плечи тяжелый корень дуба и так молился. Отшельник Варадат сделал из дерева тесный ящик, забрался внутрь и сидел в нем, скорчившись в три погибели. Фалалей, подражая ему, жил над землей в клетке, поставленной на колья; внутри было так тесно, что ему приходилось съеживаться, прижав голову к ногам. Еще один подвижник обтянул всего себя плотной кожей, оставив только прорези для носа и рта, чтобы дышать, и так стоял посреди поля, вознося молитвы.
Женщины не уступали мужчинам в суровости аскезы. Отшельницы Марана и Кира сорок два года жили вместе, затворившись в доме и ни с кем не разговаривая, так что люди даже не знали их голосов. Они носили такие тяжелые вериги, что сгибались до земли, а сверху накидывали покрывала, закрывавшие лицо. Домнина предавалась аскезе в саду собственного дома, построив хижину из стеблей проса. Она принимала всех желающих, даже мужчин, но сама ни на кого не смотрела и не показывала лица, накрываясь с головой покрывалом. Видевший ее Феодорит Кирский писал, что от постоянного поста от нее остались одни кости, покрытые тонкой пленкой кожи. Она говорила неразборчиво и все время плакала.
В Сирии в V веке подвизался знаменитый Симеон Столпник. Еще в молодости, в восемнадцать лет, он истязал свое тело так, что это вызвало ропот его собратьев-монахов. Однажды он крепко обвил себя по голому телу грубой веревкой, которая впилась в него до костей; рубцы скоро стали кровоточить и гноиться, но Симеон не обращал на них внимания, пока настоятель не заставил его омыть и вылечить раны. За крайнюю аскезу его выгнали из монастыря, и он поселился в сухом колодце, где жил со змеями и чуть не умер от голода. Когда его насильно вытащили оттуда, он начал скитаться, поселился в какой-то горной пещере, где попросил замуровать его в пещере на сорок дней без еды и воды. Его спутники настояли, чтобы он взял несколько хлебов и воду, иначе это будет самоубийство; отшельник согласился; но, когда пещеру открыли, оказалось, что Симеон лежал на полу «как мертвый», а вода и хлеб стояли рядом нетронутыми. После этого он каждый год голодал по сорок дней: сначала стоя, затем сидя и, наконец, лежа в изнеможении. Позже он придумал привязывать себя к перекладине и так стоял весь пост.
Проведя три года в пещере, Симеон переселился на вершину горы, где к нему в изобилии стали стекаться паломники и просители, которых он излечивал одним прикосновением. Наплыв людей так досаждал ему, что он выстроил на скале каменный столб высотой в шесть локтей (около трех метров) и шириной в два локтя и стал жить на нем. Постепенно он увеличивал высоту столпа, пока она не достигла 40 локтей. Симеон проводил на этой площадке все время, зимой в мороз, летом — под солнцем и дождем. Питался он пищей, которую ему подавали снизу: размоченным в воде зерном и сухими фруктами.
Современник, бывший личным свидетелем этого подвига, описывал, как все это происходило. Вокруг столпа собиралась толпа людей. Старец молился, стоя на столпе, то неподвижно, то отбивая поклоны. Кто-то из зрителей пытался подсчитать количество поклонов, досчитал до 1244 и бросил. Кланяясь, Симеон каждый раз касался лбом пальцев ног. Всю ночь до рассвета он стоял с поднятыми к небу руками. Вечером говорил поучения к народу, выслушивал просьбы, исцелял, разрешал тяжбы и споры. Однажды кто-то усомнился, что он человек: не есть, не спать противно человеческой природе; тогда старец пригласил его подняться к нему по лестнице, чтобы сомневающийся мог ощупать его тело и увидеть ужасную рану на ноге.
Необыкновенная аскеза Симеона вызвала сомнение и у Церкви. Египетские старцы решили проверить, от кого он берет силы для такого подвига. К нему отправили посланцев, которые потребовали, чтобы он сошел со столба и отправился к святым отцам: пусть даст отчет и объяснит, почему он не идет путем отцов, а придумывает что-то новое. Посланцам сказали, что если он откажется идти, значит, сила его не от Бога. Но Симеон тут же послушно спустил ногу, чтобы слезть на землю, и посланцы ушли, признав в нем человека Божьего.
Симеон прожил на столбе 37 лет (по другим сведениям — 80) и умер, когда ему было уже больше ста. Его жизнь кажется невероятной, но она достоверно засвидетельствована многими историками. После него появилось немало последователей, предававшихся столпничеству. Алипий Столпник жил на колонне, оставшейся от языческого храма; правда, в последние годы он стоять уже не мог и больше лежал на боку. Даниил Столпник провел на столбе больше 30 лет в окрестностях Константинополя: от долгого стояния его ноги покрылись язвами, а по утрам от холода он весь покрывался льдом. Были и многие другие столпники — Симеон Дивногорец, Феодосий Эдес-ский, Лука Столпник, Лазарь Галисийский.
Египетское анахоретство было ядром монашества; от него пути расходились в две противоположных стороны — смягчения и ужесточения. О более суровых сирийских формах подвижничества уже говорилось, но существовали и более мягкие, промежуточные формы аскетизма: например, сарабаиты жили вне города, но сохраняли свое имущество, а гироваги могли переходить с места на место. Такие послабления позволяли расширить круг аскетов, приобщая к иноческой жизни людей с менее твердой волей и более мирской закваской.
Монашество началось с уединения и отшельничества, но со временем чаша весов стала все больше склоняться к общежитию. По преданию, первый монастырский устав Пахомий получил от ангела, который предписал монахам совершать по 36 молитв в день: 12 днем, 12 вечером и 12 ночью. Когда Пахомий возразил, что это слишком мало, ангел объяснил, что такое число предназначено для слабых: совершенным же совсем не нужен устав, поскольку они живут в уединении, полностью предав себя Богу. В этом ответе уже заключался весь смысл существования киновий. Общежитие больше подходило для «новоначальных», новичков, неспособных к одинокой жизни.
Процесс «обобществления» монашества заметен уже в отшельнических общинах. Некий Публий так усердно заботился о своих учениках, что ходил по кельям с весами и взвешивал хлеб, укоряя тех, кто держал больше положенной нормы: есть полагалось ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Муку он смешивал с отрубями, чтобы она была невкусной и отбивала аппетит. По ночам он будил спавших, призывал их на молитву и т. д. В конце концов дело кончилось тем, что бдительный отшельник основал киновию.
В IV веке Василий Великий написал «Устав» для восточного монашества, где во главу угла ставились организация и дисциплина, а не аскетические подвиги. Как и для иноков Пахомия, одиночество для монаха-василианца было скорее вредно; наоборот, он все время проводил с братьями, вместе с ними ел, молился, спал, работал. В обителях по уставу Василия много трудились, занимаясь не только земледелием и ремеслами, но и лечением больных, воспитанием детей, заботами о бедных. В то же время граница между миром и монастырем становилась менее резкой: миряне могли приходить в монастырь, а монахи — на время его покидать.
Все это задало монашеству совсем другой тон — спокойный, чинный, лишенный крайностей и несколько рутинный, без поражающих воображение подвигов и необыкновенных ярких личностей вроде Антония, Пимена и т. д. Сами подвижники предвидели это, говоря, что следующие поколения уже не смогут делать то, что делали они. Мир катится ко злу, благочестие падает, скоро наступят времена, когда просто быть добрым станет большей заслугой, чем все аскетические подвиги, которым предавались отцы-пустынники.
Постепенно монашество вошло в более спокойное и правильное русло, подчиненное церковной иерархии. Вне ее монахи становились слишком непредсказуемой и беспокойной силой. Дело дошло до того, что император Феодосий Великий, человек верующий и вполне благочестивый, запретил монахам жить и даже появляться в городах, чтобы не обличать там власть имущих и не бунтовать народ. Зато вместе с Церковью монашество полностью вписалось в структуру государства. Монастыри стали крупными землевладельцами и местом ссылки для неугодных политиков. Их насельники имели право торговать, сдавать внаем дома и даже содержать трактиры (но не стоять в них за прилавком). Случалось, что монахи занимались и ростовщичеством, хотя в целом Церковь это осуждала. Заботясь о государственной казне, некоторые императоры пытались ограничивать влияние монастырей и запрещать их бесконтрольное обогащение, но такие попытки всегда заканчивались провалом. Монашество настолько плотно вросло в мирскую жизнь, что стало неотъемлемой частью государства. Монахи сами образовывали партии и активно влияли на политическую жизнь страны. Авторитетные игумены вроде Феодора Студита становились советниками государей, без которых не принималось ни одно решение, вплоть до объявления войны.